Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
... нам, - если только это вам по душе, -
поступить на службу к императору или же к какому-нибудь другому могущественному
государю, который с кем-нибудь воюет, и вот на этом-то поприще ваша милость и
могла бы выказать свою храбрость, изумительную свою мощь и еще более
изумительные умственные способности, а владетельный князь, у которого мы будем
состоять на службе, видя таковое ваше усердие, не преминет воздать каждому из
нас по заслугам, и, уж верно, найдется там человек, который на вечные времена
занесет в летописи подвиги вашей милости. О моих собственных подвигах я умолчу,
ибо оруженосцу из круга прямых его обязанностей выходить не положено, - впрочем,
смею вас уверить, что когда бы у рыцарей существовал обычай описывать подвиги
оруженосцев, то о моих вряд ли было бы сказано мимоходом.
- Отчасти ты прав, Санчо, - заметил Дон Кихот. - Однако ж, прежде чем добиться
этой чести, рыцарю в виде испытания надлежит странствовать по свету в поисках
приключений, дабы, выйдя победителем, стяжать себе славу и почет, так что ко
времени своего появления при дворе он будет уже известен своими делами
настолько, что мальчишки, видя, что он въезжает в городские ворота, тотчас
сбегутся, обступят его и начнут кричать: "Вот Рыцарь Солнца", или: "Вот Рыцарь
Змеи", смотря по тому, под каким именем стал он известен великими своими
подвигами. "Это он, - скажут они, - в беспримерном сражении одолел страшного
великана Брокабруна, невиданного силача, это он расколдовал великого мамелюка
персидского, пребывавшего заколдованным около девятисот лет". И так из уст в
уста начнет переходить весть о его деяниях, и сам король, заслышав крики
мальчишек и шум толпы, подойдет к окну королевского своего дворца и, взглянув на
рыцаря, тотчас узнает его по доспехам или по девизу на щите и непременно скажет:
"Гей вы, мои рыцари! Сколько вас ни есть при дворе, выходите встречать красу и
гордость рыцарства, ныне нас посетившую". И по его повелению выйдут все, а сам
король спустится даже до середины лестницы, прижмет рыцаря к своей груди и в
знак благоволения запечатлеет поцелуй на его ланите, а затем возьмет его за руку
и отведет в покои сеньоры королевы, и там его встретят она и ее дочь инфанта,
само собой разумеется, столь прекрасное и совершенное создание, что таких в
известных нам странах если и можно сыскать, то с превеликим трудом. В то же
мгновение она обратит свой взор на рыцаря, рыцарь на нее, и каждому из них
почудится, будто перед ним не человек, но ангел, и, сами не отдавая себе отчета,
что, как и почему, они неминуемо запутаются в хитросплетенной любовной сети, и
сердце у них заноет, ибо они не будут знать, как выразить свои чувства и свое
томление. Затем рыцаря, разумеется, отведут в один из дворцовых покоев, роскошно
обставленный, и там с него снимут доспехи и облекут в роскошную алую мантию, и
если он и вооруженный казался красавцем, то столь же и даже еще прекраснее
покажется он без оружия. Ввечеру он сядет ужинать с королем, королевою и
инфантою и украдкой от сотрапезников своих будет ловить ее взоры а она с не
меньшею опаскою будет смотреть на него, ибо, как я уже сказал, это в высшей
степени благонравная девица. Затем все встанут из-за стола, и тут невзначай
войдет в залу безобразный маленький карлик, а за ним прекрасная дуэнья в
сопровождении двух великанов, и дуэнья эта, предложив испытание, придуманное
каким-нибудь древнейшим мудрецом, объявит, что победитель будет признан первым
рыцарем в мире.
Король сей же час велит всем присутствующим попробовать свои силы, но к вящей
славе своей устоит до конца и выдержит это испытание один лишь рыцарь-гость, чем
несказанно обрадует инфанту, и инфанта почтет себя счастливою и вознагражденною
за то, что она столь высоко устремила и вперила взоры души своей. Но это еще не
все: король или же князь, все равно - кто бы он ни был, ведет кровопролитную
войну с другим, таким же могущественным, как и он, и рыцарь-гость по прошествии
нескольких дней, проведенных им при дворе, попросит у него дозволения послужить
ему на поле брани. Король весьма охотно согласится, и рыцарь в благодарность за
оказанное благодеяние почтительно поцелует ему руки. В ту же ночь он простится
со своей госпожою инфантою через решетку сада, куда выходят окна ее опочивальни,
через ту самую решетку, через которую он уже не раз с нею беседовал с ведома и
при содействии служанки, пользующейся особым ее доверием. Он вздохнет, ей станет
дурно, служанка принесет воды и, опасаясь за честь своей госпожи, будет сильно
сокрушаться, ибо утро, мол, близко и их могут увидеть. Наконец инфанта придет в
себя и через решетку протянет рыцарю белые свои руки, и тот покроет их поцелуями
и оросит слезами. Они условятся между собою, как им уведомлять друг друга обо
всем хорошем и дурном, что с ними случится, и принцесса станет умолять его
возвратиться как можно скорее. Рыцарь торжественное дает обещание, снова целует
ей руки и уходит от нее в таком отчаянии, что кажется, будто он вот сейчас
умрет. Он удаляется к себе, бросается на свое ложе, но скорбь разлуки гонит от
него сон, и он встает чуть свет и идет проститься с королем, королевою и
инфантою. Но вот он простился с королем и с королевою, и тут ему говорят, что
сеньора инфанта нездорова и не может его принять. Рыцарь догадывается, что
причиной тому - боль от расставания с ним, и сердце у него разрывается на части,
и ему стоит огромных усилий не выдать себя. Здесь же находится служанканаперсница,
- она все замечает и спешит доложить своей госпоже, и та встречает
ее со слезами на глазах и говорит, что ей так тяжело не знать, кто ее рыцарь и
королевского он рода или нет. Служанка уверяет ее, что учтивость, изящество и
храбрость, какие выказал ее рыцарь, суть приметные свойства человека,
принадлежащего к знатному, королевскому роду. Изнывавшая инфанта утешилась. Дабы
не возбудить подозрений у родителей, она пересиливает себя и спустя два дня
выходит на люди. Рыцарь между тем уже уехал. Он сражается на войне, побеждает
врагов короля, завоевывает множество городов, выигрывает множество сражений,
возвращается ко двору, видится со своею повелительницею в обычном месте и
сообщает ей, что в награду за оказанные услуги он намерен просить у короля ее
руки. Король не согласен выдать ее за него, ибо не знает, кто он таков. Однако ж
то ли он похитил ее, то ли каким-либо другим путем, но только инфанта становится
его женою, и отец ее в конце концов почитает это за великое счастье, ибо ему
удается установить, что рыцарь тот - сын доблестного короля какого-то там
королевства, - думаю, что на карте оно не обозначено. Король умирает, инфанта -
наследница, рыцарь в мгновение ока становится королем. Вот когда наступает время
осыпать милостями оруженосца и всех, кто помог ему столь высокого достигнуть
положения: он женит оруженосца на служанке инфанты, разумеется, на той самой,
которая была посредницею в их сердечных делах, - при этом оказывается, что она
дочь весьма родовитого герцога.
- Этого-то я и добиваюсь, скажу вам по чистой совести, - заговорил Санчо, - на
это я и возлагаю надежды, потому оно как по-писаному и выйдет, коли за это
возьмется ваша милость, сиречь Рыцарь Печального Образа.
- Можешь не сомневаться, Санчо, - заметил Дон Кихот, - ибо таким путем и по тем
же самым ступеням странствующие рыцари и восходили на королевский и
императорский престолы. Теперь нам остается только узнать, кто из христианских
или языческих королей ведет войну и у кого из них есть красавица дочь. Но об
этом у нас еще будет время подумать, ибо, как я уже сказал, прежде чем являться
ко двору, необходимо прославиться где-нибудь в другом месте. Притом мне еще коечего
недостает: положим даже, есть на свете такой воюющий король с красавицей
дочкой, а невероятная моя слава прогремела во всей вселенной, но я себе не
представляю, может ли так получиться, что я окажусь принцем крови или, по
крайней мере, троюродным братом императора. Ведь король, не получив достоверных
сведений, не пожелает выдать за меня свою дочь, хотя бы славные мои деяния
заслуживали большего. И вот через этот изъян я рискую потерять то, что я вполне
заслужил своею доблестью. Правда, я происхожу из старинного дворянского рода, я
- помещик и землевладелец, за нанесенные мне обиды я имею право взыскивать
пятьсот суэльдо {4}, и весьма возможно, что тот ученый муж, который возьмется
написать мою историю, до такой степени точно установит мое родство и
происхождение, что я окажусь внуком короля в пятом или шестом колене. Надобно
тебе знать, Санчо, что родословные бывают двух видов: иные ведут свое
происхождение от владетельных князей и монархов, однако род их с течением
времени постепенно оскудевает и суживается, подобно перевернутой вниз острием
пирамиде, иные вышли из простонародья, но мало-помалу поднимаются со ступени на
ступень и наконец становятся знатными господами. Таким образом, разница между
ними та, что одни были когда-то тем, чем они уже не являются ныне, а другие ныне
являются тем, чем они не были прежде. И может статься, что я принадлежу к
первым, то есть выяснится наконец, что предки у меня были великие и славные, и
король, мой тесть, каковым ему надлежит стать, вне всякого сомнения этим
удовольствуется, а если и не удовольствуется, то все равно инфанта воспылает ко
мне столь страстной любовью, что, наперекор родительской воле и хотя бы она
знала наверное, что я сын водовоза, наречет меня своим повелителем и супругом.
Если же нет, то самый верный способ - похитить ее и увезти, куда мне
заблагорассудится, а гнев родителей укротят время и смерть.
- Стало быть, верно говорят иные негодники: "Не проси честью того, что можно
взять силой", - заметил Санчо. - Впрочем, сюда еще больше подходит другая
поговорка: "Лихой наскок лучше молитвы добрых людей". Говорю я это к тому, что
если сеньор король, тесть вашей милости, не соизволит выдать за вас сеньору
инфанту, то придется, как говорит ваша милость, похитить ее и куда-нибудь
отправить. Да вот беда: пока вы не помиритесь и пока не начнется ваше мирное
царствование, бедный оруженосец в ожидании милостей будет, поди, щелкать зубами.
Разве только служанка-наперсница, будущая его супруга, последует за инфантой, и
он, пока небо не распорядится иначе, станет делить с ней горе пополам, - ведь
его господину, думается мне, ничего не стоит сделать так, чтобы служанка тут же
сочеталась с ним законным браком.
- Никаких препятствий к тому я не вижу, - заметил Дон Кихот.
- А коли так, - подхватил Санчо, - то нам остается лишь поручить себя воле
божьей и положиться на судьбу, а уж она сама приведет нас к лучшему.
- Да исполнит господь мое желание, - молвил Дон Кихот, и да пошлет он и тебе,
Санчо, то, в чем ты нуждаешься, а ничтожество да будет уделом того, кто за
ничтожество себя почитает.
- Дай-то бог, - сказал Санчо. - Ведь я чистокровный христианин, а для того,
чтобы стать графом, этого достаточно.
- Более чем достаточно, - возразил Дон Кихот. - Даже если б ты и не был
таковым, то это ничему бы не помешало: когда я воссяду на королевский престол,
ты у меня сей же час получишь дворянство, и тебе не придется ни покупать, ни
выслуживать его. Стоит мне пожаловать тебя графом - и вот ты уже и дворянин, а
там пусть говорят что хотят; честью клянусь, что каждый волей-неволей станет
величать тебя ваше сиятельство.
- А уж я графского устроинства не посрамлю, можете быть уверены! - сказал
Санчо.
- Достоинство должно говорить, а не устроинство, - поправил его Дон Кихот.
- Пусть будет так, - согласился Санчо Панса. - Я хочу сказать, что отлично
сумею к нему приноровиться: мне одно время, - ей-богу, не вру, - довелось
прислуживать в одном братстве, и платье служителя мне очень даже шло, и все
говорили, что с моей внушительной осанкой мне впору быть в том же самом братстве
за главного. А если я накину себе не плечи герцогскую мантию, стану ходить в
золоте да в жемчуге, что твой иностранный граф? Головой ручаюсь, что со всех
концов начнут стекаться, только чтобы на меня поглазеть.
- Вид у тебя будет благопристойный, - сказал Дон Кихот. - Однако тебе придется
чаще брить бороду, а то она у тебя густая, всклокоченная и растрепанная, и если
ты не возьмешь себе за правило бриться, по крайней мере, через день, то на
расстоянии мушкетного выстрела будет видно, кто ты есть на самом деле.
- Да на что проще - нанять брадобрея и держать его при себе на жалованье? -
сказал Санчо. - В случае нужды он за мной по пятам будет ходить, как все равно
конюший за грандом.
- А почем ты знаешь, что конюшие ходят за грандами? - спросил Дон Кихот.
- Сейчас вам скажу, - отвечал Санчо. - Назад тому несколько лет я прожил месяц
в столице, и мне довелось видеть, как прогуливался один очень низенький
господин, хотя про него говорили, что это особа весьма высокопоставленная, и
куда бы он ни свернул - всюду за ним хвостом какой-то человек верхом на коне. Я
спросил, отчего этот человек никогда не поравняется с ним, а все держится
позади. Мне ответили, что это его конюший и что у грандов такой обычай - всюду
таскать конюшего за собой. И так я тогда крепко запомнил эти слова, что они у
меня и по сию пору сохранились в памяти.
- Должен сказать, что ты прав и что у тебя есть основания к тому, чтобы за
тобой ходил брадобрей, - заметил Дон Кихот. - Обычаи устанавливаются и вводятся
не вдруг, но постепенно, и ты смело можешь быть первым графом, за которым ходил
брадобрей. К тому же бреющий бороду - лицо более доверенное, нежели седлающий
коня.
- Что касается брадобрея, то это уж моя забота, - сказал Санчо, - а забота
вашей милости - постараться стать королем и произвести меня в графы.
- Так оно и будет, - подтвердил Дон Кихот. Тут он поднял глаза и увидел нечто
такое, о чем пойдет речь в следующей главе.
1 ...выкованному богом кузнечного ремесла для бога сражений... - то есть
Вулканом для Марса. На самом же деле, согласно мифу, Вулкан выковал для Марса не
оружие, а тонкую железную сеть.
2 Елена (миф.) - жена греческого царя Менелая, отличавшаяся необыкновенной
красотой; она была похищена сыном троянского царя Приама Парисом, из-за чего
началась Троянская война.
3 Обмен мантий (лат.). Предусмотренный ватиканским церемониалом пасхальный
обряд, при котором кардиналы и прелаты меняют свои плащи и мантии, подбитые
мехом, на одежду из красного шелка.
4 ...за нанесенные мне обиды... пятьсот суэльдо... - К числу преимуществ
дворянства относилось право требовать за обиду, причиненную лицом "низкого"
сословия, денежный штраф.
ГЛАВА XXII
О том, как Дон Кихот освободил многих несчастных, которых насильно вели туда,
куда они не имели ни малейшего желания идти
Сид Ахмет Бен-инхали, писатель арабский и ламанчский, в своей глубокомысленной,
возвышенной, безыскусственной, усладительной и занятной истории рассказывает,
что славный Дон Кихот Ламанчский, обменявшись со своим оруженосцем Санчо Пансой
мнениями, которые приводятся в конце главы XXI, поднял глаза и увидел, что
навстречу ему по той же самой дороге идут пешком человек двенадцать, нанизанных,
словно четки, на длинную железную цепь, обмотанную вокруг их шеи, все до одного
в наручниках. Цепь эту сопровождали двое верховых и двое пеших, верховые - с
самопалами, пешие же - с копьями и мечами; и Санчо Панса, едва завидев их,
молвил:
- Это каторжники, королевские невольники, их угоняют на галеры {1}.
- Как невольники? - переспросил Дон Кихот. - Разве король насилует чью-либо
волю?
- Я не то хотел сказать, - заметил Санчо. - Я говорю, что эти люди приговорены
за свои преступления к принудительной службе королю на галерах.
- Словом, как бы то ни было, - возразил Дон Кихот, - эти люди идут на галеры по
принуждению, а не по своей доброй воле.
- Вот-вот, - подтвердил Санчо.
- В таком случае, - заключил его господин, - мне надлежит исполнить свой долг:
искоренить насилие и оказать помощь и покровительство несчастным.
- Примите в соображение, ваша милость, - сказал Санчо, - что правосудие, то
есть сам король, не чинит над этими людьми насилия и не делает им зла, а лишь
карает их за преступления.
В это время приблизилась цепь каторжников, и Дон Кихот с отменною учтивостью
попросил конвойных об одном одолжении, а именно - сказать и объяснить ему, что
за причина или, вернее, что за причины, заставляющие их вести этих людей таким
образом. Один из верховых ответил, что это каторжники, люди, находящиеся в
распоряжении его величества, и что отправляются они на галеры, - это, дескать,
все, что он может ему сообщить, а больше ему и знать не положено.
- Со всем тем, - возразил Дон Кихот, - я бы хотел знать, какая беда стряслась с
каждым из них в отдельности?
Засим он наговорил конвойным столько любезностей и привел столько разумных
доводов, чтобы побудить их исполнить его просьбу, что второй всадник наконец
сказал:
- Хотя мы и везем с собой дела всех этих горемык, однако нам некогда
останавливаться, доставать их и читать. Расспросите их сами, ваша милость, они
вам расскажут, если пожелают, а они, уж верно, пожелают, ибо любимое занятие
этих молодцов - плутовать и рассказывать о своих плутнях.
Получив позволение, - впрочем, не получи его Дон Кихот, так он бы сам себе это
позволил, - рыцарь наш приблизился к цепи и спросил первого каторжника, за какие
грехи он вынужден был избрать столь неудобный способ путешествия. Тот ответил,
что путешествует он таким образом потому, что был влюблен.
- Только поэтому? - воскликнул Дон Кихот. - Да если бы всех влюбленных ссылали
на галеры, так я уже давным-давно должен был бы взяться за весла.
- Ваша милость совсем про другую любовь толкует, - заметил каторжник. - Мое
увлечение было особого рода: мне так приглянулась корзина, полная белья, и я так
крепко прижал ее к груди, что не отними ее у меня правосудие силой, то по своей
доброй воле я до сих пор не выпустил бы ее из рук. Я был пойман на месте
преступления, пытка оказалась не нужна, и мне тут же вынесли приговор: спину мою
разукрасили с помощью сотен розог, в придачу я получил ровнехонько три галочки,
и крышка делу.
- Что значит три галочки? - осведомился Дон Кихот.
- Это значит три года галер, - пояснил каторжник.
Это был парень лет двадцати четырех, уроженец, по его словам, Пьедраиты. С тем
же вопросом Дон Кихот обратился ко второму каторжнику, но тот, печальный и
унылый, ничего ему не ответил; однако ж за него ответил первый, - он сказал:
- Этого, сеньор, угоняют за то, что он был канарейкой, то есть за музыку и
пение.
- Что такое? - продолжал допытываться Дон Кихот. - Разве музыкантов и певцов
тоже ссылают на галеры?
- Да, сеньор, - отвечал каторжник. - Хуже нет, когда кто запоет с горя.
- Я слышал, наоборот, - возразил наш рыцарь: - кто песни распевает, тот грустьтоску
разгоняет.
- Ну, а тут по-другому, - сказал каторжник: - кто хоть раз запоет, тот потом
всю жизнь плакать будет.
- Ничего не понимаю, - сказал Дон Кихот.
Но тут к нему обратился один из конвойных:
- Сеньор кавальеро! Петь с горя на языке этих нечестивцев означает признаться
под пыткой. Этого грешника пытали, и он сознался в своем преступлении, а именно
в том, что занимался конокрадством, сиречь крал коней, и как скоро он признался,
то его приговорили к шести годам галер и сверх того к двум сотням розог, каковые
его спина уже восчувствовала. Задумчив же он и грустен оттого, что другие
мошенники, как те, что остались в тюрьме, так и его спутники, обижают и
презирают его, издеваются над ним и в грош его не ставят, оттого что он во всем
сознался и не имел духу отпереться. Ибо, рассуждают они, в слове не столько же
букв, сколько в да, и преступник имеет то важное преимущество, что жизнь его и
смерть зависят не от свидетелей и улик, а от его собственного языка. Я асе, со
своей стороны, полагаю, что они не далеки от истины.
- И мне так кажется, - сказал Дон Кихот.
Приблизившись к третьему, он спросил его о том же, о чем спрашивал других, и
тот живо и без всякого стеснения ему ответил:
- Я отправляюсь на пять лет к сеньорам галочкам за то, что у меня не оказалось
десяти дукатов.
- Да я с величайшим удовольствием дам двадцать, лишь бы выручить вас из беды, -
сказал Дон Кихот.
- Это все равно, - возразил каторжник, - как если бы кто-нибудь очутился в
открытом море, будучи при деньгах, и умирал с голоду, оттого что ему негде
купить съестного. Говорю я это к тому, что если бы ваша милость вовремя
предложила мне эти самые двадцать дукатов, то я смазал бы ими перо стряпчего и
вдохновил на выдумки моего поверенного, так что гулял бы я теперь в Толедо, по
площади Сокодовер, а не по этой дороге, будто взятая на свору борзая. Ну да бог
не без милости. Терпение, а там видно будет.
Дон Кихот приблизился к четвертому, - человеку с благородным лицом, с седой, до
пояса, бородою, и спросил, за что его ведут на галеры, но тот заплакал и ничего
ему не ответил; однако ж пятый осужденный принял на себя обязанности толмача и
сказал:
- Этот почтенный человек на четыре года отправляется на галеры, а
предварительно его, разряженного, торжественно прокатили верхом по многолюдным
улицам.
- Стало быть, - сказал Санчо Панса, - сколько я понимаю, его выставили на
позорище.
- Именно, - подтвердил каторжник, - и наказание свое он несет за то, что,
помимо разного другого товара, поставлял и живой. То есть, я хочу сказать, что
этого кавальеро ссылают, во-первых, за сводничество, а во-вторых, за то, что он
грешил по части колдовства.
- Вся беда именно в этом грехе и состоит, - заметил Дон Кихот, - а само по себе
сводничество дает ему право не грести на галерах, но предводительствовать и
командовать ими. В сводники годятся далеко не все: это дело тонкое и в
государстве благоустроенном совершенно необходимое, и заниматься им подобает
людям весьма родовитым. А над ними, по образцу других ремесел, должно быть
положенное и определенное число надзирателей и ревизоров, все равно как торговых
посредников, и таким образом можно будет избежать множества злоупотреблений,
которые имеют место единственно потому, что это ремесло и занятие взяли себе на
откуп люди слабоумные и непросвещенные: всякие никудышные бабенки либо мальчишки
на побегушках и шуты - все молокососы да несмышленыши, так что в трудную минуту,
когда надобно выказать расторопность, они неукоснительно попадают впросак и
садятся в лужу. Я мог бы еще многое сказать по поводу того, какой строгий отбор
надлежит производить при назначении людей на эту столь необходимую для
государства должность, но место здесь для этого неподходящее, - как-нибудь я
изложу свой взгляд тем, в чьей власти все это уладить и привести в порядок. А
теперь скажу лишь, что от тяжелого чувства, какое я испытал при виде этого
убеленного сединами человека с благородным лицом, попавшего в столь бедственное
положение из-за того, что он занимался сводничеством, не осталось и следа, как
скоро мне сообщили дополнительный пункт касательно колдовства. Впрочем, я
отлично знаю, что нет таких чар, которые могли бы поколебать или же сломить нашу
волю, как полагают иные простаки, ибо воля наша свободна, и ни колдовские травы,
ни чародейство над нею не властны. Простые бабы и отъявленные мошенники
составляют обыкновенно разные смеси и яды, от которых у людей мутится рассудок,
и при этом внушают им, что они обладают способностью привораживать, но,
повторяю, сломить человеческую волю - это вещь невозможная.
- Справедливо, - заметил маститый старец. - И даю вам слово, сеньор, что в
колдовстве я не повинен. Вот насчет сводничества нечего греха таить. Но мне в
голову не могло прийти, что я поступаю дурно. У меня была одна забота: чтобы все
люди на свете веселились и жили тихо и мирно, не ведая ни вражды, ни кручины.
Однако ж благие мои намерения не спасли меня от похода в такие места, откуда я
не надеюсь возвратиться: ведь я уже на склоне лет, а боль в мочевом пузыре не
дает мне ни минуты покоя.
Тут он снова заплакал, и Санчо проникся к старцу таким состраданием, что вынул
из-за пазухи монету и подал ему милостыню.
Дон Кихот подъехал к следующему и спросил, в чем состоит его преступление, на
что тот ответил тоном не менее, а еще гораздо более развязным, нежели
предыдущий:
- Меня ссылают на галеры за то, что уж очень я баловался с двумя моими
двоюродными сестрами и с другими двумя сестрами, но уже не с моими. И
добаловался я с ними со всеми до того, что из этого баловства возникло крайне
запутанное родство, так что теперь его сам черт не разберет. Меня приперли к
стене, покровителей не нашлось, денег - ни гроша, и я уже был уверен, что по мне
плачет веревка, но мне дали шесть лет галер, и я согласился: поделом! К тому же
я еще молод, вся жизнь у меня впереди, а живой человек всего добьется. Если же
ваша милость, сеньор кавальеро, может чем-нибудь помочь нам, горемычным, то
господь воздаст вам за это на небе, а мы здесь, на земле, будем вечно бога
молить о долгоденствии и добром здравии вашей милости, дабы нашими молитвами вы
здравствовали много лет, чего такой добрый, судя по всему, человек, как вы,
вполне заслуживает.
Этот был в студенческом одеянии, а один из конвойных отозвался о нем, как об
изрядном краснобае и весьма недурном латинисте.
Сзади всех шел мужчина лет тридцати, весьма приятной наружности, если не
считать того, что один его глаз все поглядывал в сторону другого. Скован он был
не так, как его спутники: на ноге у него была цепь, столь длинная, что ее
доставало на то, чтобы обвить все его тело, а шею облегали два кольца - одно
припаянное к цепи, и другое, так называемое стереги друга, или же дружеское
объятие, при помощи двух железных прутьев соединявшееся у пояса с наручниками,
которые были замкнуты тяжелыми замками, так что он не мог ни рук поднести ко
рту, ни опустить голову на руки. Дон Кихот спросил, почему на этом человеке
больше оков, нежели на других. В ответ конвойный ему сказал, что он один
совершил больше преступлений, нежели все остальные, вм
...Закладка в соц.сетях
