Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...есте взятые, и что хотя он
и скован по рукам и ногам, однако стража, зная его дерзость и необычайную
пронырливость, не может за него поручиться и все еще опасается, как бы он от нее
не сбежал.
- Какие же такие за ним преступления, если его приговорили всего лишь к ссылке
на галеры? - спросил Дон Кихот.
- Да, но к десяти годам, - возразил конвойный, - а это все равно, что
гражданская казнь. Довольно сказать, что этот душа человек есть не кто иной, как
знаменитый Хинес де Пасамонте, а еще его зовут Хинесильо де Ограбильо.
- Сеньор комиссар! Прикусите язык, - вмешался каторжник, - не будем перебирать
чужие имена и прозвища. Меня зовут Хинес, а не Хинесильо, и я из рода Пасамонте,
а не Ограбильо, как уверяет ваше благородие. Не мешает кое-кому оглянуться на
себя, - это было бы куда полезнее.
- Сбавьте-ка тон, сеньор первостатейный разбойник, - прикрикнул на него
комиссар, - если не хотите, чтоб я силой заставил вас замолчать!
- Конечно, человек предполагает, а бог располагает, - заметил каторжник, - но
все-таки спустя некоторое время некоторым станет известно, прозываюсь я
Хинесильо де Ограбильо или нет.
- Да разве тебя не так зовут, мошенник? - вскричал конвойный.
- Зовут-зовут да и перестанут, - отвечал Хинес, - иначе я им всем повыщиплю
волосы в местах неудобосказуемых. Сеньор кавальеро! Если вы намерены что-нибудь
нам пожертвовать, то жертвуйте и поезжайте с богом, - вы нам уже опостылели
своим назойливым любопытством к чужой жизни. Если же вам любопытно узнать мою
жизнь, то знайте, что я Хинес де Пасамонте и что я ее описал собственноручно.
- То правда, - подтвердил комиссар, - он и в самом деле написал свою биографию,
да так, что лучше нельзя, только книга эта за двести реалов заложена в тюрьме.
- Но я не премину выкупить ее, хотя бы с меня потребовали двести дукатов, -
объявил Хинес.
- До того она хороша? - осведомился Дон Кихот.
- Она до того хороша, - отвечал Хинес, - что по сравнению с ней Ласарильо с
берегов Тормеса и другие книги, которые в этом роде были или еще когда-либо
будут написаны, ни черта не стоят. Смею вас уверить, ваше высокородие, что все в
ней правда, но до того увлекательная и забавная, что никакой выдумке за ней не
угнаться.
- А как называется книга? - спросил Дон Кихот.
- Жизнь Хинеса де Пасамонте, - отвечал каторжник.
- И она закончена? - спросил Дон Кихот.
- Как же она может быть закончена, коли еще не кончена моя жизнь? - возразил
Хинес. - Я начал прямо со дня рождения и успел довести мои записки до той самой
минуты, когда меня последний раз отправили на галеры.
- Значит, вы уже там разок побывали? - спросил Дон Кихот.
- Прошлый раз я прослужил там богу и королю четыре года и отведал и сухарей и
плетей, - отвечал Хинес. - И я не очень жалею, что меня снова отправляют туда
же, - там у меня будет время закончить книгу. Ведь мне еще о многом предстоит
рассказать, а у тех, кто попадает на испанские галеры, досуга более чем
достаточно, хотя, впрочем, для моих писаний особо длительного досуга и не
требуется: все это еще свежо в моей памяти.
- Ловок же ты, как я посмотрю, - сказал Дон Кихот.
- И несчастен, - примолвил Хинес. - Людей даровитых несчастья преследуют
неотступно.
- Несчастья преследуют мерзавцев, - поправил его комиссар.
- Я уже вам сказал, сеньор комиссар, чтобы вы прикусили язык, - снова заговорил
Пасамонте. - Начальство вручило вам этот жезл не для того, чтобы вы обижали нас,
горемычных, а для того, чтобы вы привели и доставили нас к месту, назначенному
королем. Иначе даю голову на отсечение... ну да ладно, может статься, в один
прекрасный день отольются кошке мышкины слезки. А пока молчок, будем относиться
друг к другу с почтением, выражаться еще почтительнее, и пора в путь: полно, в
самом деле, дурачиться.
В ответ на эти угрозы комиссар замахнулся жезлом, но Дон Кихот, загородив
Пасамонте, попросил не обижать его на том основании, что не велика беда, если у
человека со связанными накрепко руками слегка развязался язык. И, обращаясь ко
всей цепи, молвил:
- Из всего, что вы мне поведали, любезнейшие братья, я делаю вывод, что хотя вы
пострадали не безвинно, однако ж предстоящее наказание вам не очень-то
улыбается, и вы идете отбывать его весьма неохотно и отнюдь не по доброй воле. И
может статься, что малодушие, выказанное одним под пыткой, безденежье в другом
случае, отсутствие покровителей у кого-то еще и, наконец, неправильное решение
судьи послужили причиной вашей гибели и того, что вы не сумели оправдаться. Все
это живо представляется мысленному моему взору и словно уговаривает, убеждает,
более того: подстрекает меня доказать вам, что небо даровало мне жизнь, дабы я
принял обет рыцарства и дал клятву защищать обиженных и утесняемых власть
имущими. Однако ж, зная, что один из признаков мудрости - не брать силой того,
что можно взять добром, я хочу попросить сеньоров караульных и комиссара об
одном одолжении, а именно: расковать вас и отпустить с миром, ибо всегда
найдутся другие, которые послужат королю при более благоприятных
обстоятельствах, - превращать же в рабов тех, кого господь и природа создали
свободными, представляется мне крайне жестоким. Тем более, сеньоры конвойные, -
продолжал Дон Кихот, - что эти несчастные лично вам ничего дурного не сделали.
Пусть каждый сам даст ответ за свои грехи. На небе есть бог, и он неустанно
карает зло и награждает добро, а людям порядочным не пристало быть палачами
своих ближних, до которых, кстати сказать, им и нужды нет. Я говорю об этом с
вами мягким и спокойным тоном, дабы, если вы исполните мою просьбу, мне было за
что вас благодарить. Если же вы не исполните ее по своему хотению, то это копье
и меч купно с сильною моею мышцею принудят вас к тому силой.
- Что за глупая шутка! - воскликнул комиссар. - До хорошеньких же вещей
договорился этот забавник! Он, видите ли, желает, чтобы мы выпустили королевских
невольников, как будто мы вправе освобождать их, а он - отдавать надлежащие
распоряжения! Час добрый, ваша милость, поправьте на голове таз, поезжайте своей
дорогой и перестаньте, сеньор, лезть на стену.
- Я вас самого заставлю на стену лезть, подлец! - вскричал Дон Кихот.
И, не долго думая, он столь решительно напал на комиссара, что тот, не успев
изготовиться к обороне, сраженный копьем своего недруга, грянулся оземь; и то
была необычайная для Дон Кихота удача, ибо только комиссар и был вооружен
мушкетом. Других конвойных это неожиданное происшествие ошеломило и озадачило;
однако, опамятовавшись, верховые взялись за мечи, пешие за копья, и все вместе
напали на Дон Кихота, - Дон Кихот же с превеликим спокойствием их поджидал; и
ему бы, уж верно, несдобровать, когда бы каторжники, смекнув, что им
представляется случай обрести свободу, не предприняли попытку им воспользоваться
и не попытались порвать цепь, на которую они были нанизаны. Поднялась
невероятная кутерьма: конвойные то бросались к каторжникам, которые уже
распутывали цепь, то отбивались от наседавшего на них Дон Кихота - и все без
толку. Санчо, со своей стороны, способствовал освобождению Хинеса де Пасамонте,
и тот, - первый, кто сбросил с себя оковы и вырвался на свободу, - подскочил к
поверженному комиссару, выхватил у него из рук шпагу и мушкет и стал целиться в
конвойных и делать выпады, но огня так и не открыл, ибо в то же мгновение на
поле брани не осталось ни одного конвойного: все они дали тягу, устрашенные
мушкетом Пасамонте, равно как и градом камней, коими другие каторжники, тоже
вырвавшиеся на свободу, их осыпали Происшествие это повергло Санчо Пансу в
немалое уныние, ибо он полагал, что бежавшие явятся с донесением в Святое
братство, и оно сей же час ударит в набат и отправится на розыски преступников.
Своими опасениями он поделился с Дон Кихотом и посоветовал ему как можно скорее
отсюда уехать и скрыться в ближних горах.
- Хорошо, хорошо, - сказал Дон Кихот, - я сам знаю, как мне надлежит поступить
Затем он созвал каторжников, которые уже успели до нитки обчистить комиссара и
разбрелись по полю, и они обступили его, ожидая, что он им скажет, - он же повел
с ними такую речь:
- Люди благовоспитанные почитают за должное отблагодарить того, кто сослужил им
службу, ибо из всех грехов наиболее гневящий господа - это неблагодарность.
Говорю я это к тому, что вы, сеньоры, на собственном опыте воочию убедились, что
я сослужил вам службу. И вот я бы хотел, - и такова моя воля, - чтобы в
благодарность за это вы, отягченные цепью, от которой я вас избавил, сей же час
тронулись в путь и, прибыв в город Тобосо, явились к сеньоре Дульсинее
Тобосской, передали ей привет от ее рыцаря, то есть от Рыцаря Печального Образа,
и во всех подробностях рассказали ей об этом славном приключении вплоть до того,
как вы обрели желанную свободу. А засим вы можете отправляться куда вам угодно,
на все четыре стороны.
Хинес де Пасамонте ответил за всех.
- Ваша милость, государь и спаситель наш, требует от нас невозможного, - сказал
он, - ибо не гурьбою надлежит нам ходить по дорогам, но обособленно и порознь,
причем все мы будем рады сквозь землю провалиться, лишь бы нас не обнаружило
Святое братство, которое, вне всякого сомнения, уже снарядило за нами погоню.
Пусть лучше ваша милость - и это будет самое правильное - велит нам вместо
хождения на поклон к сеньоре Дульсинее Тобосской, прочитать столько-то раз
"Богородицу" и "Верую", и мы их прочтем с мыслью о вас, - вот это поручение
можно исполнять и днем и ночью, и убегая и отдыхая, как в состоянии мира, так и
в состоянии войны. Но воображать, будто мы снова захотим вкусить райское
блаженство, то есть снова наденем цепи, а потом зашагаем по дороге в Тобосо, -
это все равно что воображать, будто сейчас ночь, тогда как на самом деле еще и
десяти утра нет, и обращаться к нам с подобной просьбой - это все равно что на
вязе искать груш.
- В таком случае я клянусь, - в сердцах воскликнул Дон Кихот, - что вы, дон
Хинесильо де Натрабильо, или как вас там, мерзавец вы этакий, отправитесь туда
один, с поджатым хвостом и влача на себе всю цепь!
Пасамонте отнюдь не отличался долготерпением, а кроме того, он живо смекнул,
что Дон Кихот поврежден в уме, иначе он не сделал бы такой глупости и не
освободил бы их; и вот, видя, что с ним так обходятся, он подмигнул товарищам,
после чего все они отошли в сторону, и тут на Дон Кихота посыпалось столько
камней, что он не успевал закрываться щитом, а бедняга Росинант не обращал ни
малейшего внимания на шпоры, точно он был деревянный. Санчо спрятался за своего
осла и загородился им от градовой тучи камней, коей суждено было над ними обоими
пролиться. Дон Кихот был не столь уже хорошо защищен: несколько булыжников
стукнулось об него, да еще с такой силой, что он свалился с коня; и только он
упал, как на него насел студент, сорвал с головы таз, три или четыре раза огрел
им Дон Кихота по спине, столько же раз хватил его оземь и чуть не разбил. Вслед
за тем каторжники стащили с Дон Кихота полукафтанье, которое он носил поверх
доспехов, и хотели было снять и чулки, но этому помешали наколенники. С Санчо
они стащили пыльник и, обобрав его дочиста и поделив между собой остальную
добычу, озабоченные не столько тем, как бы снова надеть на себя цепь и
отправиться к сеньоре Дульсинее Тобосской, сколько тем, как бы не попасться в
лапы Братства, разбрелись кто куда.
Остались только осел и Росинант, Санчо и Дон Кихот. Осел, задумчивый и понурый,
полагая, что ураган камней, еще преследовавший его слух, все не прекращается,
время от времени прядал ушами; Росинант, сбитый с ног одним из камней,
растянулся подле своего хозяина; Санчо, в чем мать родила, дрожал от страха в
ожидании Святого братства, Дон Кихот же был крайне удручен тем, что люди,
которым он сделал так много хорошего, столь дурно с ним обошлись.
1 Галера - гребное судно. Здесь имеется в виду наказание, к которому
приговаривались преступники: их приковывали к бортам галеры, и им приходилось
грести до полного изнеможения.
ГЛАВА ХХIII
О том, что случилось с прославленным Дон Кихотом в Сьерре Морене, то есть об
одном из самых редкостных приключений, о которых идет речь в правдивой этой
истории
Видя, что с ним так дурно обошлись, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:
- Мне часто приходилось слышать, Санчо, что делать добро мужланам - это все
равно что воду решетом черпать. Послушайся я твоего совета, я бы избежал этой
напасти. Но дело сделано. Терпение, а впредь будем осмотрительнее.
- Скорей я превращусь в турка, нежели ваша милость станет осмотрительнее, -
возразил Санчо. - Но вы говорите, что если б вы меня послушались, то избежали бы
этой беды? Ну так послушайтесь меня теперь, и вы избежите еще горшей, - смею вас
уверить, что Святое братство на ваше рыцарское обхождение не поглядит: ему на
всех странствующих рыцарей наплевать, и знаете что: у меня как будто уже в ушах
гудит от его стрел. {1}
- Ты трус по природе, Санчо, - заметил Дон Кихот. - Впрочем, дабы ты не
говорил, что я упрям и никогда не следую твоим советам, на сей раз я намерен
поступить так, как ты мне советуешь, и уйти от гнева, коего ты опасаешься. Но
только с одним условием: чтобы ты никогда, как при жизни, так и после смерти,
никому не говорил, что я из страха скрылся и ушел от опасности, - я просто
снисхожу к твоим мольбам. Если же ты это скажешь, то ты солжешь, и я раз
навсегда изобличаю тебя во лжи и объявляю, что ты лжешь и будешь лгать всякий
раз, как о том помыслишь или же кому-либо скажешь. И не прекословь мне, ибо при
одной мысли, что я ушел и скрылся от опасности, да еще от такой, которая,
наверное, единственно потому и возникла, что некоторым со страху что-то
померещилось, я уже готов остаться здесь один и ждать не только упомянутое тобою
и повергающее тебя в трепет Святое братство, но и братьев всех двенадцати колен
Израилевых, семерых братьев Маккавеев, Кастора и Поллукса, а также всех братьев
и все братства, какие только существуют на свете.
- Сеньор! - снова заговорил Санчо. - Скрыться не значит бежать, и
неблагоразумно ждать, когда опасность превосходит все ожидания, мудрым же
надлежит оставлять что-нибудь на завтра, а не растрачивать в один день все свои
силы. И знайте, что хотя я человек неотесанный и темный, однако ж я имею
некоторое понятие о том, что такое благородное поведение, а потому не
раскаивайтесь вы, что воспользовались моим советом, - лучше садитесь на
Росинанта, если только вам это по силам, а не то так я вас подсажу, и следуйте
за мной, ибо, пошевелив мозгами, я прихожу к заключению, что ноги нам теперь
нужнее рук.
Дон Кихот без всяких разговоров сел на коня и, предводительствуемый Санчо
верхом на осле, вскоре очутился в той части Сьерры Морены, которая была ближе к
ним, Санчо же намеревался, перевалив горный хребет, выехать к Висо или же к
Альмодовару дель Кампо и на несколько дней укрыться вместе с Дон Кихотом гденибудь
в ущелье, чтобы не быть пойманными в случае, если Братство попытается их
изловить. Желание это в нем усилилось, едва он обнаружил, что съестные припасы,
которые он вез на осле, от стычки с каторжниками не пострадали, каковое
обстоятельство он почел за чудо, приняв в соображение то, как искали поживы
каторжники и сколько они унесли с собой.
Под вечер достигли они самого сердца Сьерры Морены, где Санчо и порешил пробыть
эту ночь и еще несколько суток, во всяком случае, покуда у них не выйдет
продовольствие, а потому они расположились на ночлег между скал, среди множества
пробковых дубов. Однако ж неотвратимый рок, который, по мнению тех, кто не
озарен светом истинной веры, всем руководит, все приуготовляет и устрояет по
своему произволению, распорядился так, что Хинес де Пасамонте, знаменитый плут и
мошенник, которого избавили от оков доброта и безумие Дон Кихота, влекомый
страхом перед Святым братством, коего он имел все основания опасаться, решился
скрыться в горах, судьба же и боязнь привели его туда, где находились Дон Кихот
и Санчо Панса, в такую пору и в такой час, когда он еще мог узнать их, и в то
самое мгновение, когда они, не встречая с его стороны препятствий, отходили ко
сну. А как злодеи все до одного неблагодарны и нужда служит им достаточным
предлогом, чтобы прибегать к средствам недозволенным, причем выход, который
представляется в настоящую минуту, им дороже будущих благ, то Хинес, человек
неблагодарный и недобросовестный, задумал похитить у Санчо Пансы осла, Росинант
же, будучи совершенно непригодной добычей как для заклада, так и для продажи, не
привлек его внимания. Санчо Панса спал; Хинес похитил осла и еще до рассвета
успел отъехать так далеко, что его уже невозможно было настигнуть.
Взошедшая заря обрадовала землю и опечалила Санчо Пансу, ибо он обнаружил
исчезновение серого; и вот, уразумев, что серого с ним больше нет, он поднял
донельзя скорбный и жалобный плач, так что вопли его разбудили Дон Кихота, и тот
услышал, как он причитает:
- Ах ты, дитятко мое милое, у меня в дому рожденное, забава моих деток, утеха
жены моей, зависть моих соседей, облегчение моей ноши и к тому же кормилец
половины моей особы, ибо двадцать шесть мараведи, которые ты зарабатывал в день,
составляли половинную долю того, что я тратил на ее прокорм!
Услышав плач и осведомившись о причине, Дон Кихот, сколько мог, утешил Санчо,
попросил его немного потерпеть и обещал выдать расписку, по которой в его
собственность перейдут три осла из тех пяти, что были у Дон Кихота в имении.
Санчо этим утешился, вытер слезы, сдержал рыдания и поблагодарил Дон Кихота за
эту милость; Дон Кихот же, как скоро очутился в горах, взыграл духом, ибо места
эти показались ему подходящими для приключений, коих он искал. На память ему
приходили необычайные происшествия, в таких диких ущельях со странствующими
рыцарями случавшиеся, и, увлеченный и упоенный ими, он думал только о них, а все
остальное вылетело у него из головы. У Санчо тоже была теперь одна забота, едва
он почувствовал себя в безопасности: как бы утолить голод остатками снеди,
которую они отбили у духовных особ; по сему обстоятельству, навьюченный всем,
что надлежало везти его ослику, он, идя следом за своим господином, запускал
руку в мешок и набивал себе брюхо; и подобного рода прогулку он не променял бы
ни на какое другое приключение.
Внезапно он поднял глаза и увидел, что его господин, остановив Росинанта,
пытается концом копья поднять с земли какой-то тюк, и это зрелище заставило его
подскочить к нему на тот случай, если понадобится его помощь, но подскочил он в
ту самую минуту, когда Дон Кихот уже поднимал на острие копьеца подушку и
привязанный к ней чемодан, наполовину или даже совсем сгнившие и развалившиеся;
однако они были столь тяжеловесны, что Санчо пришлось спешиться, чтобы поднять
их, после чего Дон Кихот велел ему посмотреть, что лежит в чемодане. Санчо
выказал чрезвычайное проворство, и замок и цепочка не помешали ему разглядеть,
что лежат в этом прогнившем и дырявом чемодане четыре сорочки тонкого
голландского полотна и еще кое-что из белья, столь же чистое, сколь и дорогое, а
в носовом платке он обнаружил изрядную кучку золотых монет и, увидев их, тотчас
воскликнул:
- Хвала небесам за то, что они столь выгодное приключение нам уготовали!
Затем, продолжив поиски, он обнаружил записную книжку в роскошном переплете.
Книжку Дон Кихот взял себе, а от денег отказался в пользу Санчо. Санчо облобызал
ему руки за эту милость и, опустошив чемодан, набил бельем свой меток с
провизией. Наблюдая за всем этим, Дон Кихот сказал:
- Я полагаю, Санчо, - да так оно, разумеется, и есть на самом деле, - что
какой-нибудь путник, сбившийся с пути, по всей вероятности блуждал в горах, и на
него напали лиходеи и, наверное, убили, а тело зарыли в этом глухом месте.
- Не может этого быть, - возразил Санчо, - разбойники унесли бы деньги.
- И то правда, - сказал Дон Кихот, - но в таком случае я не могу взять в толк и
ума не приложу, что бы это значило. Впрочем, погоди: нет ли в этой книжке какихлибо
записей, которые помогли бы нам напасть на след и постигнуть то, что мы так
жаждем знать.
Он раскрыл записную книжку, и первое, что он там обнаружил, - это сонет,
написанный как бы начерно, однако ж весьма разборчивым почерком, каковой сонет
он ради Санчо от первого до последнего слова прочитал вслух:
Иль Купидон немыслимо жесток,
Иль вовсе он утратил разуменье,
Иль худшее из зверств - ничто в сравненье
С той пыткою, что мне назначил рок.
Но Купидон, коль скоро он есть бог.
И мудр, и милосерден, без сомненья.
Так где ж начало моего мученья
И вместе с тем всех радостей исток?
Я даже не скажу - в тебе, Филида:
Не может благо приносить мне вред,
Зло и добро вовеки несовместны.
Одно бесспорно: в гроб я скоро сниду,
Затем что от недуга средства нет,
Когда его причины неизвестны.
- В этой песне ничего понять нельзя, - заметил Санчо, - кроме того, что тут про
какую-то гниду говорится.
- Про какую гниду? - спросил Дон Кихот.
- Мне показалось, будто ваша милость сказала: гниду.
- Да не гниду, а сниду, - поправил его Дон Кихот, - по-видимому, автор хочет
сказать, что он скоро отправится на тот свет. Право, он поэт изрядный, или я
ничего не понимаю в поэзии.
- Стало быть, ваша милость и в стихах смыслит? - спросил Санчо.
- Больше, чем ты думаешь, - отвечал Дон Кихот. - И ты в том уверишься, как
скоро я вручу тебе послание, сплошь написанное стихами, для передачи госпоже
моей Дульсинее Тобосской. Надобно тебе знать, Санчо, что все или почти все
странствующие рыцари минувшего века были великими стихотворцами и великими
музыкантами: ведь эти две способности или, лучше сказать, два дара присущи
странствующим влюбленным. Хотя, по правде сказать, в стихах прежних рыцарей
больше чувства, нежели умения.
- Читайте дальше, ваша милость, - сказал Санчо, - может, потом все объяснится.
Дон Кихот перевернул страницу и сказал:
- Это - проза и, по-видимому, письмо.
- Деловое письмо, сеньор? - спросил Санчо.
- Судя по началу, как будто бы любовное, - отвечал Дон Кихот.
- Ну так прочтите же его вслух, ваша милость, - сказал Санчо, - меня хлебом не
корми - дай послушать любовную историйку.
- С удовольствием, - сказал Дон Кихот.
Исполняя просьбу Санчо, он прочитал вслух все, что это письмо в себе заключало:
"Твое лживое обещание и мое неоспоримое злополучие влекут меня туда, откуда до
твоего слуха скорее долетит весть о моей кончине, нежели слова моих жалоб. Ты
отринула меня, о неблагодарная! единственно потому, что другой богаче меня, а не
потому, чтобы он был достойнее; но когда бы добродетель за сокровище почиталась,
мне бы не пришлось ни завидовать чужому счастью, ни оплакивать собственное свое
злосчастье. Что воздвигла твоя красота, то разрушили твои деяния: красота
внушила мне мысль, что ты ангел, деяния же свидетельствуют о том, что ты
женщина. Мир тебе, виновница моей тревоги, и пусть по воле небес измены твоего
супруга вечно будут окутаны тайною, дабы ты не раскаялась в своем поступке, а я
не был бы отомщен за то, что столь противно моему желанию".
Прочитав письмо, Дон Кихот сказал:
- Уж если из стихов мало что можно было узнать, то из письма еще того меньше,
разве что писал его отвергнутый любовник.
Перелистав почти всю книжку, он обнаружил еще несколько стихотворений и писем,
причем одни ему удалось разобрать, а другие нет, но все они заключали в себе
жалобы, пени, упреки, выражения удовольствия и неудовольствия, восторг
обласканного и плач отвергнутого. В то время как Дон Кихот просматривал книжку,
Санчо подверг осмотру чемодан, и во всем чемодане, равно как и в подушке, не
осталось ни единого уголка, который он не обыскал бы, не изучил и не исследовал,
ни единого шва, который он не распорол бы, ни единого клочка шерсти, который он
не растрепал бы, дабы ничего не пропустить по своему небрежению или оплошности -
до того разлакомился он, найдя более ста золотых монет. И хотя сверх найденного
ему больше ничего не удалось найти, однако он пришел к мысли, что и полеты на
одеяле, и изверженный напиток, и дубинки, коими его вздули, и кулаки погонщика,
и исчезновение дорожной сумы, и похищение пыльника, а также голод, жажда и
утомление, которые он изведал на службе у доброго своего господина, - все это
было не зря, ибо нашему оруженосцу казалось, что его с лихвою вознаграждает
милость, какую явил ему Дон Кихот, отказавшись в его пользу от этой находки.
Рыцарю Печального Образа не терпелось узнать, кто владелец чемодана. Сонет и
письмо, золото и прекрасные сорочки указывали на то, что это какой-нибудь
знатный влюбленный, которого жестокость и презрение его дамы долженствовали
толкнуть на некий отчаянный шаг. Но как в этом безлюдном и суровом краю
расспросить было некого, то он, даром времени не теряя, поехал дальше - тою
дорогою, которую избрал Росинант, а именно тою, где Росинант в состоянии был
проехать, и его преисполняла уверенность, что в этих теснинах без какого-нибудь
необычайного приключения дело не обойдется.
Занятый этою мыслью, внезапно увидел он, что прямо перед ним, на верху
невысокой горы, какой-то человек с неимоверною легкостью перескакивает с гребня
на гребень и прыгает через кусты. Еще он заметил, что человек этот полураздет,
что у него густая черная борода, шапка всклокоченных волос, ноги босы и обнажены
колени; бедра его прикрывали штаны, по-видимому из рыжего бархата, до того
рваные, что во многих местах просвечивало голое тело; голова у него была
непокрыта. И хотя, как уже было сказано, человек тот промчался стремглав, однако
же все эти подробности Рыцарь Печального Образа разглядел и отметил; и хотя он
сделал попытку его догнать, но это ему не удалось, ибо немощный Росинант не
создан был для передвижения по этим кручам, особливо если принять в рассуждение
короткий его шаг и врожденную неповоротливость. Дон Кихот тотчас догадался, что
это и есть владелец подушки и чемодана, и дал себе слово разыскать его, хотя бы
ему целый год приш
...Закладка в соц.сетях
