Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...ословий
не понадобилось бы для того, чтобы уверить меня в возвышенности ее ума, да ум у
нее и не был бы столь тонким, как это вы, сеньор, утверждаете, когда бы она к
столь занимательному чтению не имела пристрастия, а потому ради меня не должно
тратить много слов на описание ее красоты, добродетели и ума, - довольно мне
узнать ее вкус, и я сей же час признаю ее прекраснейшею и разумнейшею женщиною в
мире. И мне бы хотелось, сеньор, чтобы вместе с Амадисом Галльским ваша милость
послала ей Дона Рухела Греческого, - я уверен, что сеньоре Лусинде очень
понравятся Дараида и Гарайя, остроумие пастушка Даринеля, а также чудесные стихи
его буколик, которые он с величайшей приятностью, искусно и непринужденно пел и
исполнял. Однако со временем замеченный мною пробел будет восполнен, и время его
восполнения настанет, как скоро ваша милость соизволит отправиться вместе со
мною в мою деревню, ибо там я предоставлю в ваше распоряжение более трехсот
романов, каковые суть услада моей души и радость моей жизни. Впрочем, не
остается сомнений, что у меня ни одного романа уже не осталось, - по милости
злых волшебников, завистливых и коварных. Простите же меня, ваша милость, за то,
что я нарушил обещание не прерывать вас, но когда при мне говорят о рыцарских
делах и о странствующих рыцарях, то не поддержать разговор зависит от меня в
такой же мере, в какой от лучей солнца зависит не греть, а от лучей месяца - не
увлажнять землю. Итак, прощу простить меня и продолжать, что было бы сейчас как
нельзя более кстати.
Пока Дон Кихот вел с Карденьо вышеприведенную речь, тот, свесив голову на
грудь, казалось, впал в глубокое раздумье. Дон Кихот дважды обращался к нему с
просьбой продолжать свой рассказ, но он не поднимал головы и не отвечал ни
слова; по истечении долгого времени он, однако же, вскинул голову и сказал:
- Я стою на том, - и не родился еще такой человек, который бы меня с этого сбил
или же доказал обратное, да и дурак тот, кто думает или рассуждает иначе, - что
эта архибестия лекарь Элисабат сожительствовал с королевой Мадасимой.
- Ах вы, такой-сякой! - в великом гневе вскричал Дон Кихот (по своему
обыкновению, выразившийся сильнее). - Да это есть величайшее с вашей стороны
вероломство или, лучше сказать, низость! Королева Мадасима - весьма почтенная
сеньора, и нельзя себе представить, чтобы столь знатная особа сошлась с каким-то
коновалом, а кто утверждает противное - тот лжет, как последний мерзавец. И я
берусь ему это доказать пеший и конный, вооруженный и безоружный, и ночью и
днем, словом, как ему будет угодно.
Карденьо смотрел на него весьма внимательно; он уже находился в состоянии
умоисступления и не способен был продолжать рассказ, точно так же как Дон Кихот
- слушать, ибо то, что он услышал о королеве Мадасиме, возмутило его. Странное
дело: он вступился за нее так, как если бы она воистину была его истинною и
природною сеньорой, и все из-за этих богомерзких романов! Карденьо, как
известно, и без того был не в себе, когда же ему надавали всяких оскорбительных
названий вроде лжеца, мерзавца и тому подобных, то он рассердился не на шутку и,
запустив в Дон Кихота первым попавшимся булыжником, угодил ему в грудь, так что
тот повалился навзничь. Санчо Панса, видя, как обходятся с его господином,
бросился на умалишенного с кулаками, однако оборванец встретил его достойно;
одним ударом сшиб его с ног, вслед за тем навалился на него и наломал ему бока в
свое удовольствие. Козопаса, попытавшегося защитить Санчо, постигла та же
участь. Расшвыряв же их всех и переколотив, оборванец как ни в чем не бывало
скрылся в горах. Санчо встал и, в ярости от того, что столь незаслуженно получил
взбучку, сорвал злобу на козопасе, объявив, что это он во всем виноват, ибо не
предуведомил их, что на этого человека временами находит, и что если б они это
знали, то были бы начеку и сумели за себя постоять. Козопас возразил, что он их
упреждал, а что ежели Санчо не слышал, то он, дескать, не виноват. Санчо Панса
ему слово, козопас ему два, следствием же всех этих слов было то, что они
вцепились друг другу в бороду и пустили в ход кулаки, так что если б Дон Кихот
не усмирил их, то от обоих остались бы одни клочья. Схватившись с козопасом,
Санчо кричал:
- Оставьте меня, ваша милость, сеньор Рыцарь Печального Образа! Ведь он такой
же мужик, как я, а не посвященный в рыцари, стало быть, я имею полное право без
всякого стеснения отплатить ему за обиду и как честный человек померяться с ним
силами один на один.
- Так-то оно так, - заметил Дон Кихот, - но, сколько мне известно, он ничуть не
виноват в том, что произошло.
Это его замечание утихомирило противников, и Дон Кихот снова спросил козопаса,
можно ли сыскать Карденьо, ибо ему страх как хотелось дослушать его историю до
конца. Козопас сказал ему то же, что говорил вначале, а именно - что
местопребывание Карденьо в точности ему неизвестно, но что если Дон Кихот как
можно дольше в этих краях постранствует, то непременно найдет его - может
статься, в здравом уме, а может, и невменяемого.
1 Тисба - героиня повести Овидия о Пираме и Тисбе ("Метаморфозы").
ГЛАВА XXV,
повествующая о необычайных происшествиях, случившихся в Сьерре Морене с
отважным рыцарем Ламанчским, и о покаянии, которое он по примеру Мрачного
Красавца на себя наложил
Простившись с козопасом, Дон Кихот снова сел на Росинанта и велел Санчо
следовать за ним, каковое приказание тот вкупе со своим ослом весьма неохотно
исполнил. Наконец они достигли самых что ни на есть крутизн, и Санчо смерть как
захотелось побеседовать со своим господином, но, боясь ослушаться его, он ждал,
чтобы тот заговорил первым. Однако, не выдержав столь продолжительного молчания,
он начал так:
- Сеньор Дон Кихот! Благословите меня, ваша милость, и отпустите с миром: я сей
же час намерен возвратиться домой, к жене и детям, - с ними я, по крайности,
душу отведу и наговорюсь всласть, а требовать, чтобы я день и ночь скитался
вместе с вашей милостью в этой глуши, да еще и молчал, когда мне охота
поговорить, - это все равно что живьем закопать меня в землю. Ежели б судьбе
угодно было, чтобы животные умели говорить, как говорили они во времена этого,
как бишь его, Укропа или Езопа {1}, - это бы еще куда ни шло: я выкладываю моему
ослику все, что только на ум взбредет, и мне и горя мало. А то ведь не так-то
легко и не у всякого достанет терпения всю жизнь странствовать в поисках
приключений, которые состоят в том, что тебя пинают ногами, подбрасывают на
одеяле, побивают камнями, учиняют над тобой кулачную расправу, а у тебя рот на
замке, и ты, словно немой, не смеешь заговорить о том, что у тебя на сердце.
- Я тебя понимаю, Санчо, - сказал Дон Кихот. - тебе, мочи нет, хочется, чтобы я
снял запрет, наложенный на твои уста. Считай, что он уже снят, и говори все, что
тебе вздумается, с условием, однако же, что снятие это будет действительно до
тех пор, пока мы не проедем горы.
- Ну ладно, - согласился Санчо, - мне бы только теперь поговорить, а там что
господь даст. Так вот, понеже сие дозволение уже вошло в силу, я осмелюсь
обратиться к вам с вопросом: что это вашей милости пришло в голову так горячо
вступиться за королеву Мордасиму или как бишь ее? И что нужды вам до того, был
этот самый, как его, аббат ее милым или нет? Ведь вы им не судья, и я уверен,
что если б вы промолчали, то сумасшедший докончил бы свой рассказ и дело
обошлось бы без булыжников, попавших вам в грудь, без пинков и без полдюжины
затрещин.
- Право, Санчо, - снова заговорил Дон Кихот, - если б ты знал так же хорошо,
как это знаю я, сколь почтенна и благородна была королева Мадасима, - я знаю, ты
сказал бы, что я был еще слишком терпелив: другой на моем месте вырвал бы язык,
с которого столь кощунственные срывались слова. В самом деле, величайшее
кощунство - не только сказать, но даже помыслить, что какая-либо королева делит
ложе с лекарем. Истина же заключается в том, что доктора Элисабата, о котором
толковал помешанный, человека весьма благоразумного и весьма мудрого советчика,
королева держала при себе в качестве лекаря и наставника. Но воображать, будто
она была его возлюбленной, - это нелепица, заслуживающая строгого наказания. И
если ты примешь в рассуждение, что, когда Карденьо говорил это, он был уже не в
своем уме, то, верно, согласишься, что он сам не знал, что говорил.
- Я про то и толкую, что вам не стоило обращать внимание на сумасшедшего, -
заметил Санчо, - мало ли что он сболтнет. Ведь если бы счастливый случай не
пришел вашей милости на помощь да направил булыжник прямехонько вам в голову, а
не в грудь, то хороши бы мы тогда были, а все потому, что стали на защиту этой
самой сеньоры, разрази ее господь. А Карденьо еще как здорово вывернулся бы,
потому он умалишенный!
- Любой странствующий рыцарь обязан защищать честь женщин, кто бы они ни были,
как от людей разумных, так и от невменяемых, наипаче же честь королев, столь
могущественных и достойных, какова королева Мадасима, которую я особенно чту за
ее добродетели, ибо она была не только прекрасна, но и в высшей степени
благоразумна и стойка в несчастиях, а ведь несчастия случались с ней
беспрестанно. Советы же и общество доктора Элисабата были ей очень полезны: они
умудряли ее и помогали безропотно нести тяготы жизни. А невежественной и
злопыхательствующей черни это дало основание думать и утверждать, что она была
его наложницей. Но я опять скажу и еще двести раз повторю, что лгут те, кто так
думает и говорит.
- Да я ничего не говорю и не думаю, - сказал Санчо, - ну их совсем, пусть себе
на здоровье. Сожительствовали они или нет - за это они дадут ответ богу. Мое
дело сторона, я знать ничего не знаю, не любитель я вмешиваться в чужие дела,
кто покупает да надувает, у того кошелек тощает. Тем более, голышом я родился,
голышом весь свой век прожить ухитрился, да хоть бы они и сожительствовали -
мне-то что? И ведь люди часто про других думают: у них дом - полная чаша, а
поглядишь - хоть шаром покати. Ну да разве на чужой роток накинешь платок? Чего
лучше: на самого господа бога наговаривали.
- Господи Иисусе! - воскликнул Дон Кихот. - Какую ты околесицу несешь, Санчо!
Какое отношение имеют нанизываемые тобою пословицы к нашему предмету? Ради бога,
замолчи, Санчо, и впредь заботься о своем осле и перестань заботиться о том, что
тебя не касается. И постарайся наконец воспринять всеми своими пятью чувствами,
что все, что я делал, делаю и буду делать, вполне разумно и вполне соответствует
правилам рыцарского поведения, которые я знаю лучше, чем все рыцари в мире,
когда-либо им следовавшие.
- Сеньор! - возразил Санчо. - А это тоже мудрое рыцарское правило - плутать в
горах без пути, без дороги и разыскивать сумасшедшего, которому, когда мы с ним
встретимся, еще, чего доброго, захочется довершить начатое, - я разумею не
рассказ, а голову вашей милости и мои бока, - и войну с нами он доведет до
полной победы?
- Говорят тебе, Санчо, замолчи! - сказал Дон Кихот. - Да будет тебе известно,
что в эти края влечет меня не только желание сыскать безумца, но и желание
совершить здесь некий подвиг и через то стяжать себе бессмертную славу и почет
во всем мире. И подвиг мой будет таков, что отныне все странствующие рыцари
станут смотреть на него как на нечто в своем роде совершенное, как на нечто
такое, что может привести их к славе и на чем они могут проявить свое искусство.
- А что, этот подвиг очень опасен? - осведомился Санчо Панса.
- Нет, - отвечал Рыцарь Печального Образа. - Хотя к нам может прийти такая
карта, что мы проиграемся в пух. Впрочем, все зависит от твоего рвения.
- От моего рвения? - переспросил Санчо.
- Да, - сказал Дон Кихот, - ведь если ты скоро возвратишься оттуда, куда я
намерен тебя послать, то и мытарства мои кончатся скоро и скоро начнется пора
моего величия. Однако не должно держать тебя долее в неведении касательно того,
что я под всем этим разумею, а посему да будет тебе известно, Санчо, что славный
Амадис Галльский был одним из лучших рыцарей в мире. Нет, я не так выразился: не
одним из, а единственным, первым, непревзойденным, возвышавшимся над всеми, кто
только жил в ту пору на свете. Не видать ему добра, этому дону Бельянису, и тем,
кто уверял, будто он в чем-то с ним сравнялся, - это одни разговоры, даю тебе
слово. Скажу еще, что художник, жаждущий славы, старается подражать творениям
единственных в своем роде художников, и правило это распространяется на все
почтенные занятия и ремесла, украшению государства способствующие, и оттого
всякий, кто желает прослыть благоразумным и стойким, должен подражать и
подражает Одиссею, в лице которого Гомер, описав претерпенные им бедствия, явил
нам воплощение стойкости и благоразумия, подобно как Вергилий в лице Энея
изобразил добродетели почтительного сына и предусмотрительность храброго и
многоопытного военачальника, при этом оба изображали и описывали своих героев не
такими, каковы они были, а такими, каковыми они должны были бы быть, и тем самым
указали грядущим поколениям на их доблести как на достойный подражания пример.
Так же точно и Амадис был путеводною звездою, ярким светилом, солнцем отважных и
влюбленных рыцарей, и мы все, сражающиеся под стягом любви и рыцарства, должны
ему подражать. Следственно, друг Санчо, я нахожу, что тот из странствующих
рыцарей в наибольшей степени приближается к образцу рыцарского поведения,
который больше, чем кто-либо, Амадису Галльскому подражает. Но особое
благоразумие, доблесть, отвагу, выносливость, стойкость и силу чувства выказал
Амадис, когда, отвергнутый сеньорой Орианой, наложил он на себя покаяние и
удалился на Бедную Стремнину, дав себе имя Мрачного Красавца, имя, разумеется,
заключающее в себе глубокий смысл и соответствующее тому образу жизни, который
он с превеликою охотою избрал. А что касается меня, то мне легче подражать ему в
этом, чем рубить великанов, обезглавливать драконов, убивать андриаков {2},
обращать в бегство войска, пускать ко дну флотилии и разрушать злые чары. И раз
что это весьма удобное место для таких предприятий, как мое, то и незачем
упускать удобный случай, который ныне столь услужливо подставляет мне свой
вихор.
- А позвольте узнать, что же именно ваша милость намерена совершить в такой
глухой местности? - осведомился Санчо.
- Разве я тебе не говорил, - отвечал Дон Кихот, - что я намерен подражать
Амадису и делать вид, что я обезумел и впал в отчаяние и неистовство, дабы
одновременно походить и на храброго Роланда, который, обнаружив возле источника
следы Анджелики Прекрасной и догадавшись, что она творила блуд с Медором {3},
сошел с ума от горя, - с корнем вырывал деревья, мутил воду прозрачных ручьев,
убивал пастухов, истреблял стада, поджигал хижины, разрушал дома, угонял кобылиц
и совершил еще сто тысяч неслыханных деяний, достойных на вечные времена быть
занесенными на скрижали истории? Разумеется, я не собираюсь во всем подражать
Роланду, или Орландо, или Ротоландо, - его называют и так и этак, - перенимать
все его безумные выходки, речи и мысли, я лишь возможно точнее воспроизведу то,
что представляется мне наиболее существенным. И может статься, что я
удовольствуюсь подражанием только Амадису, который без всяких вредных
сумасбродств, одними лишь своими слезами и чувствами стяжал себе такую славу,
какою никто еще себя не покрывал.
- Сдается мне,- сказал Санчо, - что вытворять все это рыцарей заставляла
необходимость, что у них была причина каяться и валять дурака. Ну, а у вашей
милости что за причина сходить с ума? Что, вас отвергла дама, что ли, или вы
нашли следы и установили, что сеньора Дульсинея Тобосская резвилась с какимнибудь
мавром или христианином?
- В этом-то вся соль и есть, - отвечал Дон Кихот, - в этом-то и заключается
необычность задуманного мною предприятия. Кто из странствующих рыцарей по какойлибо
причине сошел с ума, тот ни награды, ни благодарности не спрашивай. Весь
фокус в том, чтобы помещаться без всякого повода и дать понять моей даме, что
если я, здорово живешь, свихнулся, то что же будет, когда меня до этого доведут!
Притом у меня есть достаточное к тому основание, - я имею в виду долгую разлуку
с навеки поработившею меня Дульсинеей Тобосской, а ты слышал, что сказал пастух
Амбросьо: в разлуке человек всего страшится и все ему причиняет боль. А потому,
друг Санчо, не трать времени на то, чтобы отговорить меня от столь
своеобразного, столь отрадного и столь необычного подражания. Я безумен и
пребуду таковым до тех пор, пока ты не возвратишься с ответом на письмо, которое
я намерен послать с тобой госпоже моей Дульсинее. Отдаст она должное моей
верности - тут и конец моему безумию и покаянию. Если же нет, то я, и точно,
обезумею и, обезумев, уже ничего не буду чувствовать. Словом, что бы она ни
ответила, так или иначе выйдет срок предстоящему мне испытанию и пройдет это
состояние тревоги, в котором ты меня оставляешь ныне: ведь если ты принесешь мне
радость, то я ею упьюсь, потому что я буду тогда в здравом уме, если же
причинишь мне боль, то я ее не почувствую, потому что пребуду безумцем. А что,
Санчо, цел ли у тебя шлем Мамбрина? Ведь ты на моих глазах подобрал его, после
того как этот неблагодарный чуть было его не разбил, но все же так и не разбил,
из чего явствует, сколь крепкого он закала.
Санчо ему на это ответил так:
- Клянусь богом, сеньор Рыцарь Печального Образа, с вашей милостью всякое
терпение потерять можно, - такие вещи вы иной раз говорите, - ведь я начинаю
догадываться, что все, что вы мне толковали про рыцарство, про завоевание
королевств и империй, про раздачу островов и прочих милостей и наград, что все
это, видать, россказни и враки, что все это анихея, или ахинея, - не знаю, как
правильно. Потому, если кто узнает, что ваша милость таз для бритья именует
шлемом Мамбрина и уже сколько дней находится в этом заблуждении, то что же иное
могут о вас подумать, как не то, что человек, который это утверждает и
отстаивает, верно, рехнулся? Таз у меня в мешке, весь как есть погнутый, однако
дома я его починю и приспособлю для бритья, если только, господь даст, я когданибудь
увижусь с женой и детьми.
- Послушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - клянусь тебе тою же самою клятвою,
которою только что клялся ты, что ни у кого из покойных и ныне здравствующих
оруженосцев ум не был так короток, как у тебя. Как могло случиться, что, столько
странствуя вместе со мной, ты еще не удостоверился, что все вещи странствующих
рыцарей представляются ненастоящими, нелепыми, ни с чем не сообразными и что все
они как бы выворочены наизнанку? Однако на самом деле это не так, на самом деле
нас всюду сопровождает рой волшебников, - вот они-то и видоизменяют и
подменивают их и возвращают в таком состоянии, в каком почтут за нужное, в
зависимости от того, намерены они облагодетельствовать нас или же сокрушить. Вот
почему то, что тебе представляется тазом для бритья, мне представляется шлемом
Мамбрина, а другому - чем-нибудь еще. И это было необычайно предусмотрительно со
стороны покровительствующего мне чародея - сделать так, чтобы самый настоящий,
доподлинный шлем Мамбрина все принимали за таз: ведь это столь великая
драгоценность, что на него всякий польстился бы, а как видят, что это простонапросто
таз, то и не пытаются у меня его отнять, в чем мы могли убедиться на
примере того человека, который сперва вознамерился сломать шлем, а затем швырнул
его наземь и так и оставил. Можешь мне поверить, что если б он знал ему цену, то
ни за что бы с ним не расстался. Береги же его, дружок, а мне он пока не нужен,
- напротив того, мне надлежит снять все доспехи и остаться в таком виде, в каком
я появился на свет, если только я надумаю следовать в своем покаянии не столько
Амадису, сколько Роланду.
Разговаривая таким образом, приблизились они к подошве высокой горы, которая,
почти как отвесная скала, одиноко стояла среди многих других, ее окружавших. По
ее склону тихий сбегал ручеек, а опоясывавший ее луг был до того зелен и
травянист, что глаз невольно на нем отдыхал. Множество дерев, растения и цветы
сообщали этому уголку особую прелесть. Эту лужайку Рыцарь Печального Образа и
избрал местом своего покаяния, - при виде ее он, точно помешанный, громким
голосом заговорил:
- Эти места, о небо, я избираю и предназначаю для того, чтобы выплакать
посланное мне тобою несчастье. Здесь, в этом уголке, от влаги моих очей
разольется этот ручеек, а от всечасных моих и глубоких вздохов не престанет
колыхаться листва горного леса - в знак и свидетельство того, как истерзанное
мое сердце крушится. Кто б ни были вы, о сельские боги, населяющие этот
пустынный край, приклоните слух к стенаниям несчастного любовника, которого
долговременная разлука и ревнивые мечты влекут в эти ущелья роптать и жаловаться
на жестокий нрав прелестной мучительницы, являющей собою верх и предел земной
красоты! О напеи и дриады, имеющие обыкновение селиться в лесистых горах! Да не
возмущают сладостный ваш покой быстроногие и похотливые сатиры, в вас -
безнадежно, впрочем, - влюбленные, вы же восплачьте вместе со мною над горестным
моим уделом или, по крайней мере, неустанно внимайте моему плачу. О Дульсинея
Тобосская, день моей ночи, блаженство муки моей, веха моих дорог, звезда судьбы
моей! Да наградит тебя небо судьбою счастливою и да пошлет оно тебе все, что ты
у него ни попросишь, ты же, молю, помысли о том, в каком месте и в каком
состоянии я нахожусь по причине разлуки с тобою, и верности моей воздай по
заслугам! О стоящие одиноко деревья, отныне друзья моего одиночества! Подайте
мне знак легким трепетаньем ветвей, что присутствие мое вам не досаждает! О ты,
мой оруженосец, милый мой спутник, делящий со мною удачи и невзгоды! Запомни
все, что я сейчас совершу, запомни, дабы рассказать и доложить о том
единственной виновнице всего происходящего!
С этими словами он спешился и, в один миг стащив с Росинанта уздечку и седло,
хлопнул его по крупу и сказал:
- Тот, кто сам лишается свободы, дарует ее тебе, о конь, чьи деяния столь же
непревзойденны, сколь обойден ты судьбой! Ступай, куда хочешь, ибо на челе твоем
написано, что ни Астольфову Гиппогрифу {4}, ни знаменитому Фронтину {6}, который
так дорого обошелся Брадаманте {5}, в резвости с тобой не сравняться.
Тут его прервал Санчо:
- Кто-то, дай бог ему здоровья, избавил нас от труда расседлывать серого, а то
бы я его тоже похлопал и, можете быть уверены, наговорил бы всяких приятных
вещей. Впрочем, если б он был тут, я бы никому не позволил его расседлывать,
потому не для чего: повадки влюбленных и удрученных ему не указ, - ведь не они
его хозяева, его хозяином когда-то, в незабвенные времена, был я. И сказать по
совести, сеньор Рыцарь Печального Образа, если только мой отъезд и сумасшествие
вашей милости - все это взаправду, не мешало бы снова оседлать Росинанта: он
заменил бы серого, и это мне и туда и обратно сократило бы время, а то если я
двинусь пешком, то уж и не знаю, когда прибуду, когда возвращусь: ведь ходок-то
я, собственно говоря, неважный.
- Вот что я тебе сказку, Санчо, - объявил Дон Кихот, - пусть будет по-твоему,
мысль твоя представляется мне правильной. И еще скажу тебе, что ты уедешь через
три дня, ибо я желаю, чтобы за это время ты увидел и услышал все, что я ради нее
свершу и скажу, а затем ты расскажешь об этом ей.
- Да ведь я такого навидался, что после этого что ж мне еще остается увидеть? -
возразил Санчо.
- Подумаешь, какой бывалый! - заметил Дон Кихот. - Сейчас я разорву на себе
одежды, разбросаю доспехи, стану биться головой о скалы и прочее тому подобное,
долженствующее привести тебя в изумление.
- Ради самого Христа, - сказал Санчо, - смотрите, ваша милость, поберегите вы
свою голову, а то еще нападете на такую скалу и на такой выступ, что с первого
же раза вся эта возня с покаянием кончится. И коль скоро вы находите, что биться
головой необходимо, а без этого, мол, никак, я бы на вашем месте
удовольствовался, - благо все это одно притворство, шутка и подделка, -
удовольствовался бы, говорю я, битьем головы о воду или же обо что-нибудь
мягкое, вроде хлопчатой бумаги, а остальное предоставьте мне: я скажу моей
госпоже, что вы бились головой о вершину скалы тверже алмаза.
- Спасибо тебе за добрый совет, друг Санчо, - сказал Дон Кихот, - однако ж
надобно тебе знать, что все это я проделываю не в шутку, а вполне серьезно,
иначе я нарушил бы законы рыцарства, приравнивающие ложь к ереси, а ведь делать
одно вместо другого - значит лгать. Следственно, задуманное мной битье головою о
скалы - это будет битье с подлинным верное, без всякой примеси чего-либо ложного
или показного. И ты непременно оставь мне немного корпии для лечения, если уж
судьбе угодно было, чтобы мы остались без бальзама, который мы потеряли.
- Хуже всего, что мы потеряли осла, - отозвался Санчо, - потому вместе с ним
пропала корпия и все остальное. Но только умоляю вас, ваша милость, забудьте вы
про этот окаянный напиток, - при одном упоминании о нем у меня не то что вся
душа, а и нутро переворачивается. И еще умоляю вас: представьте себе, что
трехдневный срок, который вы дали мне для того, чтобы я нагляделся на ваши
безумства, уже истек, что я уже видел их, что все это, как говорится, решено и
подписано, а уж моей госпоже я расскажу про вас чудеса. Ну так вот пишите письмо
и отправляйте меня немедленно: мне до смерти хочется как можно скорее вернуться,
чтобы вызволить вас из этого чистилища, в котором я вас оставляю.
- Ты называешь это чистилищем, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Правильнее было бы
сравнить это с адом или же еще с чем-нибудь похуже, если только есть на свете
что-нибудь хуже ада.
- Кто попал в ад, то уж nulla es retencio {7}, - заметил Санчо.
- Я не понимаю, что значит retencio, - сказал Дон Кихот.
- Retencio - это когда кто-нибудь никак не может вырваться из ада, - пояснил
Санчо. - А с вашей милостью выйдет совсем даж
...Закладка в соц.сетях
