Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...е, что случилось в деревне?
- Откуда нам знать! - отозвался один из пастухов.
- Так вот знайте, - продолжал тот, - что сегодня утром скончался всем известный
пастух-студент по имени Хризостом, и говорят, будто умер он от любви к этой
чертовке Марселе, дочери богача Гильермо, той самой, что в одежде пастушки
разгуливает по нашим дебрям.
- К Марселе, говоришь? - переспросил кто-то.
- Ну да, к Марселе, - подтвердил козопас. - Но всего удивительнее то, что он
завещал похоронить себя, точно мавра, среди поля у подошвы скалы, где растет над
источником дуб, ибо, по слухам, да и от него самого будто бы приходилось
слышать, что там он увидел ее впервые. Он и еще кое-что завещал, но местное
духовенство объявило, что воля покойного исполнена быть не может и что ее не
подобает исполнять, - это, мол, пахнет язычеством. А закадычный друг покойного,
студент Амбросьо, который вместе с ним переодевался пастухом, говорит, что
завещание Хризостома должно быть исполнено в точности, как оно есть, и по сему
случаю в деревне переполох. Однако ж, если верить молве, дело кончится тем, что
Амбросьо и его друзья-пастухи поставят на своем и завтра с величайшею
торжественностью понесут хоронить Хризостома в поле. И думается мне, что
поглядеть на это стоит, - я, по крайней мере, пойду непременно, если только мне
и завтра не придется идти за продовольствием.
- Да мы все пойдем на похороны, - подхватили пастухи, - только сначала бросим
жребий, кому стеречь коз.
- Ты дело говоришь, Педро, - заметил один из пастухов. - Впрочем, незачем вам
себя утруждать, - я за вас постерегу стадо. И не думайте, что я такой добряк или
что я нелюбопытен, просто я на днях занозил себе ногу и мне больно ходить.
- Как бы то ни было, мы тебе очень признательны, - сказал Педро.
Дон Кихот спросил Педро, что собой представлял покойный и кто такая эта
пастушка. Педро ответил, что, сколько ему известно, покойный был богатый
идальго, уроженец одного из окрестных горных селений, что он много лет учился в
Саламанке, а потом возвратился на родину и прослыл человеком весьма ученым и
начитанным.
- Говорят, он лучше всего знал науку о звездах, знал, что там на небе делают
солнце и луна: ведь он нам точно предсказывал солнечные и лунные смятения.
- Потемнение этих двух великих светил именуется затмением, а не смятением, друг
мой, - поправил его Дон Кихот.
Но Педро, не обращая внимания на такой пустяк, продолжал свой рассказ:
- Еще он угадывал, какой будет год: недородный или дородный.
- Ты хочешь сказать - урожайный или неурожайный, друг мой, - заметил Дон Кихот.
- Дородный или урожайный - это что в лоб, что по лбу, - возразил Педро. - Так
вот, благодаря его предсказаниям отец и друзья Хризостома сильно разбогатели, -
они верили ему и слушались его во всем, а он им, бывало, скажет: "В этом году
вместо пшеницы сейте ячмень. А в этом году сейте горох, а ячменя не сейте. В
наступающем году оливкового масла будет хоть залейся, а потом три года подряд
капельки не наберется".
- Эта наука называется астрологией, - вставил Дон Кихот.
- Уж не знаю, как она там называется, - сказал Педро, - знаю одно, что он
понаторел и в этом, как и во многом другом. Коротко говоря, не прошло и
нескольких месяцев с тех пор, как он приехал из Саламанки, только в один
прекрасный день сбросил он свое долгополое студенческое одеяние и предстал перед
нами в одежде пастуха: в тулупе и с посохом в руке, а вместе с ним нарядился
пастухом и закадычный его друг и товарищ по ученью Амбросьо. Я забыл вам
сказать, что покойный Хризостом был великим мастером по стихотворной части:
сочинял он и рождественские песни, и действа для праздника тела Христова,
которые разыгрывала наша деревенская молодежь, - сочинял так, что народ ахал от
восторга. Когда же эти два школяра столь неожиданно переоделись пастухами, вся
деревня была ошеломлена, и никто не мог взять в толк, зачем понадобилось им
такое странное превращение. На ту пору скончался отец нашего Хризостома, и в
наследство ему досталось весьма ценное имущество, как движимое, так и
недвижимое, изрядное количество крупного и мелкого скота и немало денег. Все это
перешло в его безраздельное пользование, и, по правде сказать, он этого вполне
заслуживал: Хризостом был юноша отзывчивый, отличный товарищ, друг людей
достойных, а красив он был - не налюбуешься. Вскоре стало известно, что
переоделся бедняга Хризостом единственно потому, что, влюбившись в пастушку
Марселу, о которой один из наших пастухов недавно здесь упоминал, задумал он
вслед за ней удалиться в пустынные наши места. Теперь надобно вам знать, кто эта
девчонка, и я вам про нее расскажу: может быть, - да не может быть, а наверное,
- вы за всю свою жизнь ничего подобного не услышите, даже если сойдете в могилу
древесным старцем.
- Не древесным, а древним, - поправил его Дон Кихот: он не мог слышать, как
пастух коверкает слова.
- Я потому и сказал древесный, что иное дерево любого старика переживет, -
пояснил Педро. - Но только если вы, сеньор, будете придираться к каждому моему
слову, то я и через год не кончу.
- Прости, друг мой, - сказал Дон Кихот, - но я перебил тебя потому, что между
древним и древесным есть весьма существенная разница. Впрочем, ты совершенно
правильно заметил, что иное дерево переживет любого старика. Продолжай же свой
рассказ, больше я не буду тебе мешать.
- Итак, милостивый государь мой, - снова заговорил козопас, - жил в нашей
деревне крестьянин по имени Гильермо; был он еще богаче отца Хризостома, и,
помимо огромного и несметного богатства, господь послал ему дочку, мать которой,
самая почтенная женщина во всей нашей округе, умерла от родов. Я ее как сейчас
вижу: очи у нее сияли, как звезды небесные. А самое главное, была она отличной
хозяйкой и помогала бедным, так что, думается мне, душа ее ныне в селениях
райских. Лишившись столь доброй супруги, муж ее, Гильермо, умер с горя, дочка же
его, юная и богатая Марсела, перешла на воспитание к своему дяде, нашему
деревенскому священнику. Красота этой девушки невольно заставляла вспомнить ее
мать, и, хотя та была писаною красавицею, все же казалось, что Марсела ее
затмит. А когда ей исполнилось лет четырнадцать - пятнадцать, все при взгляде на
нее благословляли бога за то, что он создал ее такой прекрасной, многие же были
без памяти в нее влюблены. Дядя держал ее под семью замками и в большой
строгости, и все же не только в нашем селе, но и на сто миль в окружности
славилась она своею красотою и несметным богатством, и самые завидные женихи
докучали дяде, прося и добиваясь ее руки. Но дядя, как истинный христианин, хотя
и не прочь был выдать Марселу замуж, коль скоро она уже вошла в возраст,
решился, однако ж, повременить, - и вовсе не из-за барышей и доходов, которые
сулила ему долговременная опека над имуществом девушки, а единственно из-за
того, что она сама все еще не давала согласия. Клянусь честью, что так говорили
о почтенном священнослужителе на всех посиделках и единодушно одобряли его, а
надобно вам знать, сеньор странник, что в нашей глуши кому угодно перемоют
косточки и кого угодно ославят, и смею вас уверить, что уж коли прихожане,
особливо деревенские, отзываются о священнике с похвалой, стало быть, он и в
самом деле хорош.
- То правда, - заметил Дон Кихот, - но только я попросил бы тебя продолжать,
ибо рассказ твой очень хорош, к тому же ты, добрый Педро, очень хороший
рассказчик, рассказчик божьей милостью.
- Да пребудет же милость господня со мною вовек, - это самое главное. Ну, а
дальше, к вашему сведению, произошло вот что. Сколько ни толковал с нею дядя о
ее многочисленных женихах и ни описывал достоинства каждого из тех, кто за нее
сватался, сколько ни уговаривал ее выбрать того, кто ей по сердцу, и выйти за
него замуж, Марсела все отнекивалась: она, дескать, замуж не собирается, она еще
молода и чувствует, что не в силах нести бремя супружеской жизни. Доводы эти
показались ее дяде разумными, и он перестал докучать ей в надежде, что когда она
станет постарше, то сама сумеет выбрать себе спутника жизни, ибо он рассудил, -
и рассудил весьма здраво, - что негоже родителям ломать судьбу детей своих.
Долго ли, коротко ли, в один прекрасный день разборчивая Марсела нежданнонегаданно
переоделась пастушкою и, не обращая внимания на уговоры дяди и
односельчан, вместе с другими пастушками вышла в поле и принялась пасти свое
стадо. И едва она показалась на люди и красота ее стала доступной для
лицезрения, тотчас видимо-невидимо богатых юнцов, идальго и простых хлебопашцев
вырядилось, как Хризостом, и начали они за нею ухаживать, в том числе, как я уже
говорил, покойный наш друг, о котором ходила молва, что он не просто любит ее,
но боготворит. Не следует думать, однако ж, что, добившись свободы и совершенной
самостоятельности, почти или, вернее, совсем не допускающей уединения, тем самым
Марсела показала или дала понять, что не дорожит своей чистотою и честью, -
напротив, она оказалась столь бдительным стражем своей невинности, что никто из
тех, кто ей угождает и добивается ее расположения, еще не похвалился, да,
наверно, никогда и не похвалится, что она подала ему хоть какую-нибудь надежду
на взаимность. Правда, она не избегает общества пастухов, не уклоняется от бесед
с ними, обхождение ее отличается учтивостью и дружелюбием, но только кто-нибудь
из них поведает ей свое желание, хотя бы это было законное и благочестивое
желание вступить с нею в брак, - и вот он уже летит от нее, подобно камню,
выпущенному из катапульты. И этот ее образ действий приносит больше вреда, чем
если бы наши края посетила чума, ибо ее красота и приветливый нрав привлекают
сердца тех, кто любит ее и желает ей угождать, холодность же ее и надменность
повергают их в отчаяние, и оттого они не дают ей иных названий, кроме жестокой,
неблагодарной и тому подобных, живописующих душевные ее качества. И если бы вы,
сеньор, остались здесь на денек, то непременно услышали бы, как отвергнутые
поклонники, продолжая преследовать ее, оглашают горы и долы своими стенаниями.
Неподалеку отсюда есть одно место, где растет более двадцати высоких буков, и на
гладкой коре каждого из них вырезано и начертано имя Марселы, а на некоторых
сверху вырезана еще и корона, словно красноречивыми этими знаками влюбленный
хотел сказать, что Марсела достойна носить венец земной красоты. Один пастух
вздыхает, другой сетует, здесь слышатся любовные песни, там - скорбные пени.
Иной всю ночь напролет у подошвы скалы или под дубом не смыкает заплаканных очей
своих, и там его, возносящегося на крыльях упоительной мечты, находит утренняя
заря, а иного нестерпимый зной летнего полдня застает распростертым на
раскаленном песке, беспрестанно и беспрерывно вздыхающим и воссылающим свои
жалобы сострадательным небесам. Но равнодушно проходит мимо тех и других
свободная и беспечная красавица Марсела, и мы все, зная ее, невольно спрашиваем
себя: когда же придет конец ее высокомерию и кто будет тот счастливец, коему
удастся сломить строптивый ее нрав и насладиться необычайною ее красотою? Все,
что я вам рассказал, - это истинная правда, а потому, думается мне, и толки о
смерти Хризостома, которые передал наш пастух, также находятся в согласии с
истиной. И я советую вам, сеньор, непременно пойти на погребение, каковое
обещает быть зрелищем внушительным, ибо друзей у покойного много, а отсюда до
того места, где он завещал себя похоронить, не будет и полмили.
- Да уж я-то непременно пойду, - сказал Дон Кихот. - А теперь позволь
поблагодарить тебя за то удовольствие, которое ты мне доставил занимательным
своим рассказом.
- О, мне известна лишь половина тех происшествий, которые случились с
поклонниками Марселы! - возразил козопас. - Может статься, однако ж, что завтра
мы встретим по дороге кого-нибудь из пастухов, и он нам расскажет все. А сейчас
не худо бы вам соснуть под кровлей: ночная прохлада может повредить вашей ране,
- впрочем, мой пластырь таков, что каких-либо осложнений вам опасаться нечего.
Санчо Панса давно уже мысленно послал к черту словоохотливого козопаса, и
теперь он также принялся упрашивать Дон Кихота соснуть в шалаше у Педро. Тот
сдался на уговоры и, подражая поклонникам Марселы, провел остаток ночи в мечтах
о госпоже своей Дульсинее. Санчо Панса расположился между Росинантом и ослом и
заснул не как безнадежно влюбленный, а как человек, которому изрядно намяли
бока.
ГЛАВА XIII,
содержащая конец повести о пастушке Марселе и повествующая о других
происшествиях
В окнах востока чуть только показался день, а пятеро из шести козопасов уже
вскочили и, разбудив Дон Кихота, обратились к нему с вопросом, не изменил ли он
своему намерению отправиться на торжественное погребение Хризостома, и вызвались
ему сопутствовать. Дон Кихоту только того и нужно было; он встал и велел Санчо
седлать коня и осла, что тот с великим проворством исполнил, и не менее проворно
собрались в дорогу все остальные. Но не успели они продвинуться и на четверть
мили, как вдруг увидели, что на ту же самую тропинку выходят шесть пастухов в
черных овчинных тулупах и с венками из веток олеандра и кипариса на голове. Все
они опирались на тяжелые остролистовые посохи. Поодаль ехали верхами два
дворянина в богатом дорожном одеянии, трое слуг шли за ними пешком.
Поравнявшись, и те и другие учтиво раскланялись, осведомились, кто куда держит
путь, и, узнав, что все спешат на погребение, продолжали путь вместе.
Один из всадников, обратившись к другому, сказал:
- Кажется, сеньор Вивальдо, мы не зря потратим время, если посмотрим на
необычайные эти похороны: это и в самом деле должно быть нечто необычайное, судя
по тем удивительным вещам, какие нам рассказывали наши спутники об умершем
пастухе и о погубившей его пастушке.
- Мне тоже так кажется, - отозвался Вивальдо. - Я готов потратить не один, а
несколько дней, только бы посмотреть на похороны.
Дон Кихот спросил, что слышали они о Марселе и Хризостоме. Путник сообщил, что
на рассвете повстречали они пастухов и, обратив внимание на их печальный наряд,
осведомились о причине, побудившей их облачиться в траур, тогда один из пастухов
все им объяснил и рассказал о прекрасной и своенравной пастушке Марселе, о
многочисленных ее поклонниках и, наконец, о смерти Хризостома, к месту похорон
которого пастухи и направлялись. Словом, путник сообщил Дон Кихоту все, что тот
уже слышал от Педро.
Но тут их разговор принял иное направление, ибо тот, кого звали Вивальдо,
спросил Дон Кихота, что заставило его с оружием в руках разъезжать по столь
мирной стране. На это ему Дон Кихот ответил так:
- Избранное мною поприще не дозволяет и не разрешает ездить иначе. Удобства,
роскошь и покой созданы для изнеженных столичных жителей, а тяготы, тревоги и
ратные подвиги созданы и существуют для тех, кого обыкновенно называют
странствующими рыцарями, из коих последним я, недостойный, почитаю себя.
Тут уже для всех стало очевидно, что он сумасшедший, но, дабы совершенно в том
удостовериться и уяснить себе, на чем именно он помешался, Вивальдо снова
обратился к нему и спросил, что такое странствующие рыцари.
- Разве ваши милости незнакомы с анналами английской истории, - в свою очередь,
спросил Дон Кихот, - в коих повествуется о славных подвигах короля Артура {1},
которого мы на своем кастильском наречии обыкновенно именуем Артусом и
относительно которого существует весьма древнее предание, получившее
распространение во всем Британском королевстве, а именно, что король тот не
умер, что его силою волшебных чар превратили в ворона и что придет время, когда
он снова станет королем и вновь обретет корону и скипетр, по каковой причине с
той самой поры еще ни один англичанин не убил ворона? Ну так вот, при этом
добром короле был учрежден славный рыцарский орден Рыцарей Круглого Стола, а
Рыцарь Озера Ланцелот {2}, согласно тому же преданию, в это самое время воспылал
любовью к королеве Джиневре, наперсницей же их и посредницей между ними была
придворная дама, достопочтенная Кинтаньона, - отсюда и ведет свое происхождение
известный романс, который доныне распевает вся Испания:
Был неслыханно радушен
Тот прием, который встретил
Дон Кихот у дам прекрасных,
Из своих земель приехав, -
а дальше в самых нежных и мягких красках изображаются любовные его похождения и
смелые подвиги. И вот с той поры этот рыцарский орден мало-помалу все ширился,
ширился и наконец охватил многоразличные страны, и в лоне этого ордена подвигами
своими стяжали себе славу и почет отважный Амадис Галльский со всеми своими
сыновьями и внуками даже до пятого колена, доблестный Фелисмарт Гирканский,
неоцененный Тирант Белый и, наконец, доблестный и непобедимый рыцарь дон
Бельянис Греческий, которого мы словно вчера еще видели, слышали, с которым мы
словно еще так недавно общались. Вот что такое, сеньоры, странствующий рыцарь и
вот каков этот рыцарский орден, к коему, как вы знаете, принадлежу и я, грешный,
давший тот же обет, что и перечисленные мною рыцари. В поисках приключений и
заехал я в пустынные эти и глухие места с твердым намерением мужественно и
стойко выдержать опаснейшие из всех испытаний, какие пошлет мне судьбина, и
защитить обездоленных и слабых.
Теперь у спутников Дон Кихота уже не оставалось сомнений в том, что у него
помутился рассудок и какой именно вид умственного расстройства овладел им, и они
не могли всему этому не подивиться, как, впрочем, и все, кто с ним впервые
встречался. До места погребения Хризостома, по словам пастухов, оставалось
немного, и, чтобы веселее провести остаток пути, великий насмешник и шутник
Вивальдо вздумал еще пуще подзадорить нашего рыцаря. И для того он обратился к
нему с такими словами:
- По моему разумению, сеньор странствующий рыцарь, вы дали самый суровый обет,
какой только можно было дать, - даже обет картезианских монахов {3}
представляется мне менее суровым.
- Очень может быть, что он и столь же суров, - возразил Дон Кихот, - но чтобы
от него была людям такая же точно польза - вот за это я не ручаюсь. Уж если на
то пошло, воин, исполняющий приказ военачальника, делает не менее важное дело,
нежели отдающий приказы военачальник. Я хочу сказать, что иноки, в тишине и
спокойствии проводя все дни свои, молятся небу о благоденствии земли, мы же,
воины и рыцари, осуществляем то, о чем они молятся: мы защищаем землю
доблестными нашими дланями и лезвиями наших мечей - и не под кровлей, а под
открытым небом, летом подставляя грудь лучам палящего солнца и жгучим морозам -
зимой. Итак, мы - слуги господа на земле, мы - орудия, посредством которых
вершит он свой правый суд. Но исполнение воинских обязанностей и всего, что с
ними сопряжено и имеет к ним касательство, достигается ценою тяжких усилий, в
поте лица, следственно тот, кто таковые обязанности на себя принимает,
затрачивает, разумеется, больше усилий, нежели тот, кто в мирном, тихом и
безмятежном своем житии молит бога о заступлении беспомощных. Я не хочу сказать
и весьма далек от мысли, что подвиг странствующего рыцаря и подвиг затворника
равно священны, но на основании собственного горького опыта я пришел к
убеждению, что странствующий рыцарь, вечно алчущий и жаждущий, страждущий и
изнуренный, бесприютный, полураздетый и усыпанный насекомыми, терпит,
разумеется, больше лишений, нежели схимник, ибо не подлежит сомнению, что на
долю странствующего рыцаря былых времен всечасно выпадали невзгоды. Если же ктонибудь
из них доблестною своею дланью и завоевал себе императорскую корону, то,
смею вас уверить, ради этого ему должно было пролить немало пота и крови, и если
б тем, кто удостоился столь высоких степеней, вовремя не пришли на помощь
мудрецы и волшебники, то они скоро убедились бы в призрачности и обманчивости
мечтаний своих и надежд.
- Я тоже так думаю, - заметил путник. - Но вот что мне особенно не нравится в
странствующих рыцарях: когда их ожидает необычайное и опасное приключение,
сопряженное с явною опасностью для жизни, то, вместо того чтобы, как подобает
христианину, в минуту подобной опасности поручить себя богу, они поручают себя
своим дамам, да еще с таким молитвенным жаром и благоговением, точно дамы эти -
их божества. Право, все это припахивает чем-то языческим.
- Так тому и быть надлежит, сеньор, - возразил Дон Кихот, - иначе странствующий
рыцарь покрыл бы себя позором: нравы и обычаи странствующего рыцарства таковы,
что, перед тем как совершить ратный подвиг, странствующий рыцарь должен обратить
к своей госпоже мысленный свой нежный и ласковый взор, как бы прося ее укрепить
его и помочь ему выдержать ожидающее его суровое испытание. И даже если никто не
слышит его, все равно он обязан, всецело отдавшись под ее покровительство,
произнести эти несколько слов шепотом, - бесчисленные тому примеры вы можете
найти в романах. Но отсюда не следует делать вывод, что рыцари не молятся богу:
ведь для этого у них всегда найдется время и повод в ходе самого боя.
- И все же вы не рассеяли моего сомнения, - заметил путник. - Сколько раз мне
приходилось читать: повздорят два странствующих рыцаря, слово за слово - и вот
уже оба воспылали гневом, поворотили коней, разъехались в разные стороны, а
затем, нимало не медля, с разгона бросаются друг на друга, и вот тут-то, летя на
конях, они и поручают себя своим дамам. Сшибка же обыкновенно кончается тем, что
один из них валится навзничь, пронзенный насквозь копьем противника, а другой -
другой, разумеется, последовал бы его примеру и тоже грянулся оземь, если б ему
не удалось схватиться за гриву коня. Так вот, мог ли убитый рыцарь в пылу
скоропалительной битвы найти время для того, чтобы помолиться богу, - это
остается неясным. И чем тратить слова на взывания к своей даме, лучше бы он
потратил их на то, к чему обязывает и что нам велит долг христианина. К тому же
я убежден, что не у всякого странствующего рыцаря есть дама, которой он мог бы
себя поручить, - ведь не все же они влюблены.
- Не может этого быть, - возразил Дон Кихот. - То есть я хочу сказать, что не
может быть странствующего рыцаря без дамы, ибо влюбленный рыцарь - это столь же
обычное и естественное явление, как звездное небо, и я не могу себе представить,
чтобы в каком-нибудь романе был выведен странствующий рыцарь, которого сердце
оставалось бы незанятым. А если бы даже и существовал такой рыцарь, то его сочли
бы не законным, а приблудным сыном рыцарства, проникшим в его твердыню не через
врата, но перескочившим через ограду, как тать и разбойник.
- Со всем тем, если память мне не изменяет, - заметил путник, - я как будто
читал, что у дона Галаора, брата Амадиса Галльского, не было такой дамы, которой
он мог бы себя поручить, и, однако ж, никто его за это не порицал, и это
нисколько не мешало ему быть весьма отважным и славным рыцарем.
На это ему Дон Кихот ответил так:
- Сеньор! Одна ласточка еще не делает весны. К тому же мне известно, что рыцарь
этот был тайно влюблен, и влюблен страстно, хотя и ухаживал за всеми дамами,
которые ему нравились, но такова была его натура, и тут уж он ничего не мог с
собой поделать. Не подлежит, однако ж, сомнению, что владычица души у него была
и что ей одной поручал он себя всечасно, хотя и облекал это глубочайшею тайною,
ибо то был рыцарь, славившийся своим искусством хранить тайны.
- Если уж странствующий рыцарь по самой своей сущности не может не быть
влюблен, - заметил путник, - то и вы, ваша милость, очевидно, не составляете
исключения, ибо к этому вас обязывает ваше призвание. И если только вы не
задались целью быть таким же скрытным, как дон Галаор, то я от имени всех
присутствующих и в том числе и от своего убедительно вас прошу сообщить нам имя,
титул и место рождения вашей дамы и описать ее наружность. Она почтет себя
счастливою, если все будут знать, что ей служит и что любит ее такой, повидимому,
доблестный рыцарь, как вы, ваша милость.
При этих словах Дон Кихот глубоко вздохнул.
- Не берусь утверждать, - сказал он, - угодно или не угодно кроткой моей
врагине, чтобы все знали, что я ей служу. Однако ж, уступая просьбе, с которой
вы столь почтительно ко мне обратились, могу вам сказать, что зовут ее
Дульсинея. Родилась она в одном из селений Ламанчи, а именно в Тобосо. Она моя
королева и госпожа, - следственно, по меньшей мере, принцесса. Обаяние ее
сверхъестественно, ибо в ней воплощены все невероятные и воображаемые знаки
красоты, коими наделяют поэты своих возлюбленных: ее волосы - золото, чело -
Елисейские поля {4}, брови - радуги небесные, очи ее - два солнца, ланиты -
розы, уста - кораллы, жемчуг - зубы ее, алебастр - ее шея, мрамор - перси,
слоновая кость - ее руки, белизна ее кожи - снег, те же части тела, которые
целомудрие скрывает от людских взоров, сколько я понимаю и представляю себе,
таковы, что скромное воображение вправе лишь восхищаться ими, уподоблять же их
чему-либо оно не властно.
- Нам хотелось бы знать ее происхождение, предков ее и ее родословную, - сказал
Вивальдо.
На это ему Дон Кихот ответил так:
- Она происходит не от древних римлян, Курциев, Каев и Сципионов {5}, и не от
здравствующих и поныне Колонна и Орсини, не от Монкада и Рекесенов Каталонских,
не от Ребелья и Вильянова Валенсийских, не от Палафоксов, Нуса, Рокаберти,
Корелья, Луна, Алагонов, Корреа, Фосов и Гурреа Арагонских, не от Серда,
Манрике, Мендоса и Гусманов Кастильских, не от Аленкастро, Палья и Менесесов
Португальских, - она из рода Тобосо Ламанчских, рода хотя и не древнего, однако
ж могущего положить достойное начало знатнейшим поколениям грядущих столетий.
Если же кто-нибудь вздумает это оспаривать, то я предъявлю те же условия, какие
Дзербин {6} начертал у подножья Роландовой груды трофеев:
Лишь тот достоин ими обладать,
Кто и Роланду бой решится дать.
- Хотя я и происхожу из рода Выскочек Ларедских {7}, - заметил путник, - однако
ж не дерзну поставить его рядом с Тобосо Ламанчскими, несмотря на то, что,
откровенно говоря, слышу
...Закладка в соц.сетях
