Жанр: Драма
Две строчки времени
Леонид Ржевский
Две строчки времени
"Две строчки времени": Посев; 1976
Аннотация
Из предисловия Ю.Линника
""Две строчки времени" - роман о любви. О любви пронзительно чистой и трагической.
Роману присущ лиризм большой поэзии, - это, по сути дела, поэма в прозе. Двухголосная
поэма: две Ии - через бездну времени и смерти - ведут неявный диалог друг с другом. Вот
они могут найти согласие: несмотря на то, что внешне столь противоположны и их судьбы, и
их характеры.
В ткань романа тонко вмонтирован еще один диалог. Это диалог-аллюзия,
диалог-реминисценция: Иван Бунин как бы противостоит - разумеется, неявно, в глубинах
подтекста - Владимиру Набокову. В творчество обоих писателей властно вошел Эрос. Наш
"русский Эрос" - если использовать термин Г. Гачева. Но сколь различно он преломился в
творчестве Бунина и Набокова! Вспомним, как мощно и ярко тема страсти прозвучала в
бунинских "Темных аллеях", - и как она утончилась, изощрилась, где-то даже изломалась в
набоковской "Лолите". Два эти произведения - "Темные аллеи" и "Лолита" - тоже задают
роману двуполюсность: как если бы это были не книги, а живые персонажи. Леонид Ржевский
- писатель-филолог. Поэтому в его прозу филологические реалии могут входить на правах
героев, деталей, сюжетных поворотов. Отсюда и чисто структурное своеобразие этой
прозы, и ее насыщенность культурно-историческим контекстом. В глубинном споре Бунина и
Набокова Леонид Ржевский тяготеет к бунинской традиции..."
Леонид Ржевский
Две строчки времени
ВИУ - ВИУ - ВИУ
Случится то, чего не чаешь..
А. БЕЛЫЙ
Виу-виу-виу... Трудно передать знаками этот звук - скуление мотора, который не хочет
заводиться; один из самых беспокойных звуков нашего современного человеко-машинного
общежития - может быть потому, что вбирает в себя главный тон его жизни: нетерпение.
Нетерпение ступни, придавившей педаль, пальца, жмущего на стартер, самого биения сердца,
перемежающегося отчаянием и надеждой.
Возник этот звук в раннее июльское утро, в тишайшем городке, откуда об эту пору
выехала на каникулы вся звонкая студенческая молодежь, в полумиле от еще сонного моря.
В это утреннее безмолвие каждые четверть часа с шестисотлетней колокольни падала
медная - в шесть ударов - гамма; точнее, не падала, но сплывала вниз по этакой, как я себе
представлял, волнообразной звуко-параболе; а когда парабола замирала, я брался за свои
мемуары, и из почти первозданной, я бы сказал, тишины приходили ко мне самые позабытые и
потому словно бы новые образы прошлого и самые нужные, избранные слова. И вдруг:
виу-виу-виу... Сколько минут можно такое вытерпеть? На пятой, примерно, минуте, бросив
писанье, я спускался со своего третьего этажа. Какой-то кусочек воспоминаний, отколовшись
от рукописи на столе, увязался со мной; оба мы на ходу составляли одну-две вежливые фразы,
обращенные к монстру за рулем, которые на местном языке означали бы эквивалент проклятия.
"Монстра" разглядел я не сразу - маленький темно-красный "фольксваген" с задранным вверх
турнюром спел на утреннем желтоватом солнце, как помидор. Согнувшись, заглядывала в
путаницу трубок и втулок узенькая фигурка в вишневом безрукавом свитере и с черными в
синеву прядками по плечам; между свитером и юбкой - пятно загорелой кожи в форме
американского футбольного мяча.
Увязавшийся за мной осколочек воспоминаний чиркнул от меня, как электрический
разряд, в сторону этого пятна и исчез, оставив ощущение встречи с чем-то очень знакомым...
Услыша скрип гравия под моими ногами, "монстр" обернулся ко мне. В нетерпеливо
подкинутых бровях - усмешка и вызов.
И довольно бестолковая пауза с моей стороны.
- Ну? - спросил "монстр", выпрямившись. - Помешала я вам завтракать, что ли?
- Не могу ли я помочь?
- Не знаю, можете или нет. На автомеханика вы не похожи. Но - попытайтесь!
Я попытался. Села батарея - установить это не стоило большого труда.
- Вот телефон мастерской, - сказал я. - Позвоните, и через полчаса все будет готово.
- И я на полчаса опоздаю в бюро. В восемь ровно мне нужно вести экскурсию.
- Тогда в мастерскую позже, а на работу я отвезу вас в своей машине. Она вот, рядом.
- Ладно... - кивнула она с чем-то вроде гримасы, природу которой я не мог разобрать.
Какое лицо! Да, я близко знал когда-то другое, похожее, с той же яркостью - но очень
спокойных - черт. В этом же все было необычайно подвижно: узко подбритые брови то
ломались вверх домиками, то разлетались к вискам; вдруг широко распахивались на вас
черносмородинового колера глаза и тут же щурились, морща переносицу. Крупный рот - в
постоянных и самой пестрой выразительности усмешках; усмешка ироническая асимметрична
и образует в углу губ петельку, в которой поблескивает один чуть по-своему растущий зубок.
Все это я разглядел, покуда ехали - место, которое она назвала, было не ближний край, в
смежном другом городке. Узкая, как стручок, она почти не занимала пространства рядом.
Пахло от нее каким-то цветком.
- Давно вы пришвартовались на нашем паркинге? - спросил я, потому что у нее не
было, по-видимому, никакой охоты завязать разговор. - Раньше вашего жука там не видал.
- С неделю. Но вообще я с ним здесь уже года два.
- Откуда же прибыли?
Она назвала один не очень далекий порт.
- Но вы по типу не здешняя?
- Если вы собираетесь допрашивать меня, - зевнула она в наманикюренную горстку, -
я, пожалуй, вылезу и подожду - Я вас не допрашиваю, а знакомлюсь. И если вздумаете
сойти, - не удерживаю, - пожалуйста!
- Черт возьми! - сказала она вдруг по-русски. - В вас есть спирт!
- ??
- Моя семья - с юга России. Я почти, что здесь родилась, но знаю русский язык.
Кажется, знаю и вас. Вы - П. (она назвала мою фамилию) - Из Нью-Йорка. У меня есть
друзья среди ваших знакомых. Видите, я ответила на ваш вопрос - мне понравилось, что вы
готовы были выбросить меня из машины.
- Положим, преувеличение...
- Вы, слыхала я, пишете?
- Случается.
- Над чем сидели сегодня, когда я вам помешала?
- Над воспоминаниями.
- Мемуары, говорят, пишут древние старики. Вы - древний?
- С вашей точки зрения - вероятно.
- Ну, сколько вам? Мне девятнадцать, а вам?
- Почти в три раза больше.
- Черт подери, много!.. Все-таки мне трудновато по-русски. Мои бывшие родители
всегда бранились по-русски, а теперь совсем этого языка не слышу.
- Почему "бывшие"?
- Потому что я бросила их и живу самостоятельно, - сказала она тоном, который
подсказывал, что продолжение этой темы нежелательно. - Вы бываете здесь? - кивнула она
на песчаное побережье, мимо которого шла сейчас наша машина.
Это был пляж, гордость двух городков, между которыми протянулся - весьма
живописный пляж: кривые от ветра ветлы у ровной янтарной кромки берега; выше - складки
дюн, поросших сосняком. В привилегированной части его сосны редели, торчали мачтами, и к
ним лепились разных пастельных расцветок раздевальные будки, настоящие микродачки, с
полатями, столиком и окошком, одетым изнутри противокомариной сеткой. Каждой будке
принадлежал и свой купальный участок берега, и, хотя не было заборов и проволок,
купальщики с общего пляжа сюда не заглядывали, если не считать "волосатиков", которые
иной раз располагались здесь с вызовом; "волосатиками" называю я славных отпрысков обоего
пола, пренебрегающих некоторыми традициями и, в частности, - ножницами.
Разумеется, я здесь бывал. Даже снял себе одну из будок. Пытался сейчас разглядеть ее
среди сосен, чтобы показать своей спутнице, но солнце еще не доползло до прибрежного ската,
там все было сизо, и я ограничился описанием, не заинтересовавшим ее нисколько. "Бывает,
сижу в своей будке с полудня до самых сумерек, Чудесно читается!" - заключил я и, вероятно,
слишком для нее восторженно, потому что увидел в углу ее рта усмешку...
- В общем, спасибо, что выручили! - сказала она, когда мы доехали, выпрыгнув на
тротуар и небрежно качнув в воздухе пальцами над ладонью - словно я был не рядом, а на
другом конце улицы.
- Постойте!.. - сказал я неуверенно, потому что не знал, что именно хочу сказать.
- Ну? - подождала она, нетерпеливо прочеркивая носком туфли асфальт, как молодая
кобылка.
- Как вас, по крайней мере, зовут?
- Меня зовут Ия. Что вы на меня так уставились? Звали так вашу бабушку или жену? Но
извините, бегу!..
Я уставился на нее и даже, может быть, вздрогнул - потому что имя это взорвалось в
моих ушах как маленькая торпеда: когда-то оно было для меня значительнее всех прочих имен
и вот теперь так неожиданно повторилось...
Но об этом будет достаточно впереди, а сейчас я стоял гораздо дольше, чем было
естественно, у тротуара, покуда не захлопнулась за ней стеклянная с золотыми буквами и
виньеткой дверь.
Так началось то, что, собственно, чем-то и не было и вовсе не должно было бы
начинаться, потому что ничем не могло и кончиться; но разве это - резон для чего бы то ни
было в жизни? Не могло ничем кончиться, потому что не было содержанием вне меня, но вот во
мне самой содержанием оказалось.
Большим, чем мои мемуары, которые в три последующих дня не увеличились ни на
строчку.
А в утро четвертое я спустился вниз чуть ли не с петухами.
Выхаживая в стороне, откуда виден был краешек паркинга, слушал приближающееся
шарканье шагов, взыгрывание моторов следил, как одна за другой скрывались за углом
покрытые утренней крупной росой автомобильные спинки.
Она пришла, как и я в первый раз, поздно и так торопилась, что едва успел захватить -
уже, нажала было на стартер.
- Очень хотел вас увидеть! - сказал я.
- Зачем? - спросила она в приспущенное окошечко, подкинув брови. И было столько
искреннего недоумения в этом "зачем?", что меня повело: какой в самом деле интерес могла
иметь для нее новая встреча с автором мемуаров? Все, относящееся к мемуарам, было у нее
далеко впереди.
- Ну, не зачем-нибудь, а так просто, поболтать... Пишущие отовсюду собирают
впечатления, как пчелки нектар, чтобы слепить что-либо читабельное. А вы, пожалуй, самое
любопытное создание из всех, кого покуда здесь встретил.
- Кажется, полагается благодарить. Но я терпеть не могу делать то, что полагается. И у
"любопытного создания" чертовски мало времени, чтобы жить! Восемь часов в бюро - это,
конечно, эксплуатация и уродство. Остальное - пляж и вообще расписано по минутам.
Впрочем, вы, может быть, мне и понадобитесь...
- Это когда откажет опять батарея?
- Нет, совсем по другому поводу. Так что не портите себе больше рабочего утра. Я найду
вас сама...
"Я найду вас сама". Вечность уже не слышал такого обращенного к себе скрытого
запрета: я не должен, видите ли, пытаться встретить ее. Забавно, конечно, но...
Но я приехал сюда из-за океана для книги воспоминаний, которую должен был сдать в
издательство осенью и которую, казалось мне, только и мог написать тут, на этом северном
взморье, среди замирённого - корней древних викингов - прекрасно цивилизованного
народа, язык которого знал, в окружении черепичных крыш и шестисотлетнего медного
перезвона, под который, как я уже говорил, так плавно ложились на бумагу слова.
И вот теперь - перестали ложиться!
"Мемуары, говорят, пишут древние старики".
Древность эта, конечно, понятие относительное. Лет двадцать назад, например, встретил я
как-то одного почтенного ученого. В руках у него был букетик цветов, который, объяснил он
мне, преподнесли ему по случаю его семидесятилетия. "Трудитесь ид мемуарами?" - спросил
я его, так как знал, что интересного перевидал он немало. "Для мемуаров я еще недостаточно
стар!" пробурчал он сердито и отвернулся; мне писали потом, через несколько лет, что он
женился на своей секретарше.
Эта относительность древности со всякими бодряческими с французского: "Возраст
существует только для лошадей" - была, конечно, у меня на вооружении, наряду с еще
крепкими мускулами, но не имела никаких "с подлинным верно" со стороны.
Даже напротив: идешь где-нибудь по пляжу или просто по улице, и сыплет, строчит перед
твоими глазами чужая молодость; цветет навстречу, как ландыш, черемуха, душистый табак
либо горошек; ты уже задышал всей грудью, тянешься на эту свежесть и аромат, - и вдруг
взгляд по тебе, совершенно невидящий, как по забору и пустоте, как локтем в трамвае, и даже
хуже, потому что вполне и безукоризненно безразличный. И вот камнем на плечи твои с гаком
уже пятьдесят, и едва вынудишь шагать ноги в этом кошмарном и словно бы каждый раз новом
открытии, что жизнь-то прошла, что только мизерный и полупригодный кусочек остался, и все
это не как-нибудь лирически: "куда, куда вы удалились?", но - с болью, вроде зубной,
случается, что и вовсе непереносимой, когда хочется заплакать, завыть по-звериному: "Караул!
Ограбили! Кто? Когда? Как случилось? Как не заметил?!"
В свете таких самокритических размышлений я, понятно, отложил думать о нарочной
встрече, но решил узнать точнее, кто эта занимательная личность в красном "фольксвагене", -
узнать у тех общих знакомых, о которых обмолвилась она при встрече.
Мои телефонные разговоры по этому поводу были на вполне детективном уровне, потому
что не хотел называть имени, ни спрашивать "в лоб", но - около, обиняками, как в какой-то, с
фантами, старомодной игре.
Первые два звонка не дали никаких пересечений: третий удался!
Это была Моб, сестра Пьера, моего приятеля-живописца, - дружил с обоими, когда жил в
этой стране.
Ей, Моб, чуть за сорок, но русской поговорки "сорок два года - баба-ягода" не хватило
бы, пожалуй, для передачи удивительной ее свежести и красок, перенесенных братом на
множество холстов.
Злые языки говорили, будто она для него больше, чем сестра и натурщица, но - на то они
и злые языки. Помимо некоторой возвышенной, я бы сказал, недоступности, была она еще и
очень умна, что, по-моему, отпугивало от нее поклонников.
Кажется, в свое время она имела на меня виды, но романа не состоялось, и, к чести ее
сказать, она не провозгласила мне за это анафемы. Зато для ее иронии я был предметом
постоянной наводки, и наши с ней беседы походили иной раз на маленькие дуэли.
Так и теперь.
- Уверена, что вам приспичило что-то у меня выпытать, и вы только для отвода глаз
петляете вокруг, словно гончая! - оборвала она меня на третьей уже фразе.
- То есть как - "выпытать"? Что?
- Ну, например, насчет Ии Шор.
- Гм... так ее фамилия Шор?
- Вот именно. Она говорила мне на днях по телефону, что познакомилась с одним
бодрым еще стариком, который ею нездорово заинтересовался.
- Она так сказала?
- Ну, про старика - это я вам в отместку за скрытность и дипломатию, а остальное
подлинно.
- Вот как! Мне интересно...
- Мне тоже! Но больше по телефону вы ничего от меня не узнаете, а приходите ужинать!
Договорились?..
Застал я ее очень оживленной, в гостиной, где на маленьком столике перед диваном, на
котором держала она обычно книжку из очередных бестселлеров, лежал лист бумаги с крупно
выписанными цифрами, который, я тотчас же понял, мне надлежало заметить.
- Платежный баланс?
- Ничуть не бывало, а касается вас. Дата вашего рождения - отправной пункт. Затем:
если бы у вас в двадцать, примерно, лет что-нибудь родилось - сын или дочь, а у них,
опять-таки в двадцать, тоже, в свою очередь, сколько было бы теперь вашей внучке? Ответ:
пятнадцать. То есть, значит, Ии откинуть бы совсем немного годков - и может называть вас
дедушкой. Что ж, в общем-то разница в каких-нибудь 35 лет встречалась нередко. Про Восток я
уж и не говорю, но и у нас - Жуковский, например, вас даже и обскакал. Но оставим это.
Какое в самом деле романтическое начало: почтенный писатель спасает
полусовершеннолетнюю амазонку от страшной опасности - опоздать на работу!..
- Между прочим, - продолжает она уже за столом, позвонив в серебряный колокольчик,
на что одновременно из двух разных дверей появляются Пьер, ее брат, в загвазданной красками
рабочей блузе, и щелеглазая горничная из местной полуарктики, - между прочим, я сказала
Ии, что вы хороши с Пьером, а сама я от вас отреклась, так что о нашей дружбе она не
подозревает и о том, что встречаемся. Маленькое предательство по отношению к ней, но пусть
будет так.
- Пусть будет, - говорю я.
- И это означает также, что я готова быть вашей союзницей. Кланяйтесь и благодарите!
Я благодарю, не подозревая, какие веские поводы для такой благодарности появятся у
меня впереди.
В застольной беседе узнаю кое о чем. Да, она в самом деле ушла от родителей, Ия,
живущих через пролив и весьма состоятельных. Взяла студенческий заем и два года была на
философском, кажется, факультете.
- Такой девчонкой?
- Она вундеркинд! И ей, знаете, даже ученую сулили карьеру. Книжку очерков
напечатала о дальнем севере, где ходила на лыжах.
- А теперь?
- А теперь, вот совсем уж недавно, все бросила и очутилась не то в рекламном, не то в
туристическом бюро, шеф которого, говорят, от нее без ума. Одержима скоростями и носится
на своей пожарного цвета машине сломя голову, так что уже дважды угодила в полицию. По
счастью, не хватает у нее шишей на гоночную, иначе наверняка свернула бы себе шею. Кстати:
Пьер знает ее не хуже, чем я: купался с ней несколько раз вместе в бассейне и потом упрашивал
позировать ему для какой-то очередной скандинавской наяды. На коленях стоял!
- Вздор насчет "на коленях"! Но удаются такие природе нечасто, и перцу у нее под
хорошенькой шкуркой - хоть отбавляй! - говорит Пьер. - Увы! богема и мечется. Квартиры
меняет бессчетно.
- И постельных мальчиков.
- Довольно, Моб! - говорит Пьер.
"Я найду вас сама"...
Нашла она меня неделю спустя. В праздничное послеобеда, сероватое и ветреное, подле
моей пляжной будки, в песчаной широкой воронке, сделанной для того, чтобы ветер по своему
усмотрению не переворачивал читаемых вами страниц.
Впереди ее бежала крохотная рыжеватая собачонка, похожая на выкусанный уже
кукурузный початок, с нервными выпуклыми пуговицами глаз.
Было в ней в этот раз нечто во вкусе "волосатиков" - потертые джинсы цвета
утопленника, с заплатой на маленькой ягодице, и местные довольно уродливые сабо с большим
раструбом, в котором, однако, пряталась ухоженная ступня с розовой пяткой и выкрашенными
кармином ногтями.
- Устала, пока разыскала вас! - сказала она, скидывая сабо кувырком в стороны. -
Поэтому сперва окунусь. Открыта ваша кабина?..
Она вернулась через минуту в двух красных поперечинах и побежала мимо меня, печатая
по песчаному скату матово-золотистые следы. Початок, несясь за ней по пятам, связывал их
своими, как пунктиром.
У меня не хватило простоты подняться за ней, крякнув, как следовало бы, по-стариковски,
и я следил только издали, как она, бесконечно долго, балансируя тонкими руками, шла
навстречу "моряку" и брызгам из-под скалистых камней и стала |же совсем маленькой, когда
упала на встречную волну и поплыла.
То, для чего я ей понадобился, был переклад на русский язык торгового объявления одной
местной текстильной фирмы. Сбегав в будку, она принесла скрученную трубкой тетрадку с
печатным вкладышем внутри и собственными переводческими попытками, довольно
беспомощными, но - и то сказать: переложить подходяще для советского потребителя тон
западной рекламы не так уж просто.
Текст был невелик, я продиктовал ей то по-русски за четверть часа.
- Здорово! - сказала она (было вообще у нее в языке порядком энергичного
просторечья). - Эта фирма связана с нашим бюро, но гонорар будет мне особый. Половина -
вам!
- Не пойдет!
- Почему? Я получила заказ - вы его выполнили. Категорически - пополам! - и то уж
бессовестно с моей стороны.
- Давайте тогда тетрадку обратно.
- Если, - прищурилась она на меня, и даже поросль на тонких ее руках, вставшая
дыбком, дышала протестом, - если вы не признаете равноправия, забирайте ваш перевод, и
больше с вами мы не знакомы!
Что наши представления о равноправии расходились, сомневаться не стоило.
Удивительно было то, что эта поблекшая тема сложилась у меня вдруг в предолгий и даже
патетический монолог с разными дальними экскурсами и касательными. Влияла, вероятно,
аудитория, сидящая по-турецки напротив с мокрыми коленками, исподу облепленными песком,
и вот-вот готовая вскинуться; может быть, тоже - прислушивающаяся вокруг мягкость
прибоя, серого неба, неподвижных сосен...
Говорил же я о той не имеющей заменителей вершине, на которой, по-моему, должна бы
стоять женщина - воплотительница недостающего живому миру гармонического начала.
Забрел я тут далеко, прихватив даже и вечную женственность... "Стремление теперешней
женщины. - говорил я, - быть иным, чем ей быть свойственно, привело уже к катастрофам:
распаду семьи, трагическому одиночеству детей, оторванных от материнской груди не только в
буквальном смысле. Движение "волосатиков" - яркий тому пример. Будущее этого одичания
женщины в условиях избыточной цивилизации - противозачаточных пилюль и
синтетического грудного молока - представляется мне иной раз в виде бесконечной пустыни,
выложенной от горизонта до горизонта рыжим нейлоновым ковром. Последний мужчина,
обезумевший от мытья посуды и стирки своего и жениного исподнего, покончил
самоубийством. Между зарослями стиральных машин и холодильников хищно бродят старухи
в папильотках и кратчайших шортах над жилистыми, в синих склеротических узлах ляжках;
бродят в поисках несостоявшихся ощущений и идеи нового женского клуба"...
- В этой чепухе, - сказала Ия, позевывая, - есть полторы мысли, но мне сейчас как-то
лень с вами спорить. А стихи вы не пишете? По тому, что говорили о женщине, - что-то
средневековое и из Соловьева, - я предполагаю, что - да!
Что она различила в монологе моем Соловьева, было удивительно. Но она вообще была
необыкновенно начитанна и памятлива. "Вундеркинд" - по словам Моб.
- А если бы я писал стихи, стали бы вы их слушать?
- Может быть. И попросила бы вас написать вот этот пейзаж, что сейчас.
- Стихи не мои, но - пожалуйста:
Эти скалы, сосны эти,
Кружевным зигзагом - сети
И фарфоровый песок;
Ветер, ветер, ветер, ветер
И маяк наискосок...
Как все серо! Грусть иль нежность,
Чем, скажи, она полна -
Эта мглистая безбрежность,
Эта низкая волна?..
- Ностальгия! - перебила она меня. И немного спустя, зевнув снова: - Больше всего
люблю Маяковского!..
Становилось все ветреней. Купальные ее доспехи высохли и налипали на кожу резким
пунцовым штрихом.
- Красное - это тоже любимый ваш цвет?
- Да, красный и желтый. Еще - зеленый. Если бы удалось создать независимое
государство, о котором мечтаю, цвет флага был бы красно-зелено-желтый.
- А какие независимые будут жить в вашем государстве?
- Молодежь.
- Независимые от чего?
- От отживших уже поколений. Таких, как ваше...
Она позвонила мне домой дней через пять, поутру: три дня и три ночи, по ее словам,
трудилась над переводом какого-то русского туристского проспекта. Кое-что в тексте ей было
неясно.
- Я бы заехала к вам после работы. На пляж. Если будете там.
- Буду.
- За помощь приглашаю вас в воскресенье поужинать. В "Три короля" - это мой
любимый "инн", и там здорово кормят. И джаз... Что? Иначе не состоится. Это - вы знаете
по-латыни? - conditio sine qua non.
Знаю ли я по-латыни? Экая маленькая наглость!
- Ну, если sine qua non, - я согласен!
С переводом на этот раз провозились долго. Смущали ее, оказывается, архаизмы в
описании церковной архитектуры и утвари, пропущенные советскими составителями словарей
ради "религия - опиум для народа" и из перестраховки.
Не состоялось и купанье, - но спорилось на фоне сумерек хорошо.
Началось - с волос, которые она обрезала почти "под горшок", напоминая теперь
благочестивого отрока русских лубочных картинок.
Я сказал ей об этом.
- Моему теперешнему другу нравится эта прическа, - объяснила она. - К концу
сезона, верно, переменю.
- Друга или прическу?
- И то, и другое. Смелее, смелей! Вижу в ваших глазах всю иронию предков, и - "какой
это по счету друг в моей жизни?"
- Допустим.
- Который по счету? - повторила она и, наморщив переносицу, стала загибать один за
другим пальцы на узенькую ладонь. Заполнив одну, загнула было на другую два огненно
выкрашенных ногтя - и один разогнула опять.
- Шестой! - объявила она.
- Сколько же это обещает в перспективе? Лет этак к сорока?
- Нисколько, потому что так долго я жить не хочу.
- Что за вздор!
- Совсем не вздор! Жизнь кончается вместе с молодостью - и вам нечего больше
делать. Это - как в театре, когда опустится в последний раз занавес. Вы же тогда уходите?
Ваше поколение, я знаю, имеет расписание тоже и на пору вставных челюстей и богаделен. У
меня такого расписания нет. Все!..
Мой монолог о жизни для старых и малых и, с особым нажимом, - о единственности
выбора "спутника", о двоих, взаимно ищущих и "угадывающих" друг друга, вряд ли был нов
для нее, но - задел: отповедь последовала довольно любопытная, которую привожу:
- Вы убежденно древний! - сказала она задиристо. - Почему это русские так и
остались в плену у сентиментализма, в слезах над "Бедлизой"... .А между тем Пушкин так
гениально предсказал нам скептицизм будущего! У него эта бедная Лиза, соблазненная
гусаром, приезжает на могилу отца в карете шестериком, а сам отец ее - фигура прежалкая. А
другая девица - это в "Пиковой даме" - приглашает офицера прямо к себе в спальню, когда
ей надоедает собственная добродетель и жизнь у вздорной старухи. А этот офицер,
пренебрегший сексом ради бизнеса: три карты и никаких нежных чувств! Или Печорин, первый
экзистенциалист в русской литературе, совращавший девственниц и чужих жен от делать
нечего! И все это почему-то отвергли ваши критики и ханжи, вроде вас; поставили надо всем
этим Толстого, этого Карла Иваныча русской литературы. "Мне отмщение и Аз воздам",
Наташа, разглядывающая испачканные пеленки... Фи!..
И в воскресенье за ужином:
Она курит какие-то сладко пахнущие узкие сигареты и плющит их в
раковине-пепельнице, не дотянув и до половины. После каждой затяжки у нее чуть стекленеют
глаза.
Может быть, впрочем, мне
...Закладка в соц.сетях
