Жанр: Драма
Искра жизни
...У одного цементная пломба и из амальгамы серебра.
- Это нам не надо. А у тех, которые еще висят? Бергер тщетно пытался
приподнять Моссе.
- Оставь это, - нетерпеливо заметил Шульте. - Лучше видно, когда они
висят.
Бергер оттянул в сторону распухший язык в широко раскрытом рту. Выпученный
глаз за очковым стеклом словно уперся в него. Из-за сильной линзы глаз казался
еще крупнее и искаженнее. Веко над другой, пустой глазницей было полуоткрыто.
Глазная жидкость вытекла. От этого щека была влажной. Дежурный стоял сбоку рядом
с Бергером, а Шульте прямо у него за спиной. Бергер чувствовал, как Шульте дышал
ему в затылок. Пахло мятными таблетками.
- Нет ничего, - проговорил Шульте. - Следующий.
Со следующим было проще, у него отсутствовали передние зубы. Ему их
выбили. Бергер снова почувствовал, как Шульте стал дышать ему в затылок. Дыхание
ревностного нациста, ревностно исполнявшего свой долг, самозабвенно искавшего
золотые пломбы, бесстрастно воспринимавшего обвинения из только что загубленных
уст. Бергер вдруг почувствовал, что он просто не сможет больше выдержать это
порывистое мальчишеское дыхание. "Словно ищет птичьи яйца в гнезде", - подумал
он.
- Ладно, нет ничего, - произнес разочарованно Шульте. Он взял один из
списков, ящичек с золотом и показал на шестерых, уже мертвых.
- Доставить их наверх, помещение хорошенько вычистить.
С высоко поднятой головой и юношеским задором на лице он вышел из комнаты.
Бергер начал раздевать Бреде. Ему не требовалось посторонней помощи. Эти
покойники еще не успели окоченеть. На Бреде были сетчатая майка и гражданские
штаны в паре с кожаной курткой. Дрейер закурил сигарету. Он знал, что Шульте
больше не вернется.
- Он забыл очки, - сказал Бергер.
- Что?
Бергер показал на Моссе. Подошел Дрейер. Бергер снял очки с лица мертвого.
Штейнбреннер воспринял как шутку то, что Моссе повесили в очках.
- Одна линза целая, - сказал специально назначенный дежурный. - Но что
толку, если она одна. Разве что детям пригодится, как увеличительное стекло.
- Но оправа еще ничего. Дрейер снова наклонился вперед.
- Никель, - произнес он с отвращением. - Дешевый никель.
- Нет, - возразил Бергер. - Белое золото.
- Что?
- Белое золото.
Специально назначенный дежурный взял очки в руки.
- Говоришь, белое золото? Это точно?
- Абсолютно. Оправа грязная. Если помыть ее с мылом, сами убедитесь.
Дрейер прикинул на ладони, сколько могут весить очки Моссе.
- Значит, они что-то стоят.
- Да.
- Надо зарегистрировать.
- Списков нет, - заметил Бергер, окинув взглядом дежурного. - Их забрал с
собой шарфюрер Шульте.
- Не играет роли. Можно за ним сходить.
- Пожалуйста, - сказал Бергер и снова посмотрел на Дрейера. - Шарфюрер
Шульте не обратил внимания на очки. Или решил, что они ничего не стоят. Может, я
заблуждаюсь; наверно, это действительно никель.
Дрейер поднял глаза.
- Можно считать, что их выбросили. В кучу с бесполезными вещами.
Подумаешь, разбитые никелевые очки.
Дрейер положил оправу на стол.
- Вначале разберемся-ка с этим.
- Один я с этим не справлюсь. Трупы очень тяжелые.
- Тогда возьми на подмогу троих сверху.
Бергер ушел и вернулся с тремя узниками. Они сняли Моссе с виселицы. Со
свистом вышел из легких накопившийся воздух, когда развязалась петля вокруг шеи.
Крючья в стене были закреплены достаточно высоко, чтобы повешенные больше не
касались ногами пола. Таким образом, процесс умерщвления длился значительно
дольше. При нормальной виселице шея обычно переламывалась, проскальзывая на
веревке вниз. Тысячелетний рейх внес в это свои коррективы. Повешение было
рассчитано на медленное удушение. Цель заключалась не только в том, чтобы убить,
но убить медленно и очень мучительно. Одним из первых культурных достижений
нового правительства была отмена гильотины и возвращение к практике
использования топора-тесака.
Теперь Моссе лежал голый на полу. Ногти на руках были обломаны. Под ними
набилась известковая пыль. Задыхаясь, он цеплялся ногтями за стену.
Бергер побросал одежду и ботинки Моссе в соответствующие кучи. Он
посмотрел на стол Дрейера. Очков там больше не было. Не было их и в кучке
бумаги, грязных писем и не имеющих ценности обрывков, извлеченных из карманов
покойников.
Дрейер возился с чем-то за столом. Он не поднимал глаз.
- Что это? - спросила Рут Голланд. Бухер прислушался.
- Птица какая-то поет. Наверно, дрозд.
- Дрозд?
- Да. Так рано не начинает петь ни одна другая птица. Это - дрозд. Я
вспоминаю, как было прежде.
Они присели на корточки по обе стороны двойного забора из колючей
проволоки, разделявшего женские бараки и Малый лагерь. Никто не обращал на них
внимания. Сейчас Малый лагерь был настолько переполнен, что повсюду сидели и
лежали люди. Кроме того, охранники покинули сторожевые башни, потому что
кончилось их время. Они не стали дожидаться смены караула. Сейчас в Малом лагере
такое иногда случалось. Это запрещалось, но дисциплина уже давно была не такой,
как прежде.
Солнце опустилось низко над горизонтом. Его отблеск заливал красным светом
окна городских домов. Целая улица, избежавшая разрушений, сияла, словно в домах
бушевал огонь. В реке отражалось беспокойное небо.
- Где поет дрозд?
- Там. Где деревья. Рут Голланд стала разглядывать сквозь колючую
проволоку луг, поля, несколько деревьев, крестьянскую избу с соломенной крышей,
а еще дальше, на холме, низкий дом с садом.
Бухер внимательно смотрел на нее. Солнце смягчало ее изнуренное лицо. Он
достал из кармана корку хлеба.
- Вот, Рут. Бергер дал мне для тебя. Он получил это сегодня. Кусочек
специально для нас.
Он изловчился и бросил корку через колючую проволоку. Лицо у нее
вздрогнуло. Корка лежала рядом с ней. На некоторое время воцарилось молчание.
- Она - твоя, - проговорила, наконец, Рут с напряжением в голосе.
- Нет, я уже получил свой кусочек. Она икнула.
- Ты это говоришь только для того, чтобы...
- Нет, вовсе нет... - Он увидел, как ее пальцы вцепились в корку. - Ешь
медленно, - проговорил он. - Тогда будет больше толку.
Она кивнула и стала жевать.
- Мне надо медленно есть. Я потеряла еще один зуб. Они просто выпадают.
Это не больно. Теперь осталось шесть зубов.
- Если не больно, тем лучше. У нас здесь был один, у которого загноилась
вся челюсть. Он все стонал, пока не умер.
- Скоро у меня вообще не останется зубов.
- Можно вставить искусственные. У Лебенталя тоже вставная челюсть.
- Я не хочу, чтобы у меня была вставная челюсть.
- Почему нет. Так у многих людей. В этом нет ничего особенного, Рут.
- Здесь мне не сделают искусственные зубы.
- Здесь, действительно, не сделают. Этим можно будет заняться позже.
Существуют прекрасные протезы. Значительно изящнее, чем у Лебенталя. Его протез
старый. Он носит его уже двадцать лет. Он говорит, сейчас есть новые протезы,
которые вообще не чувствуешь. Они хорошо сидят и даже элегантнее натуральных
зубов. Рут съела свой кусочек хлеба и посмотрела на Бухера своими печальными
глазами.
- Йозеф, ты действительно веришь, что мы когда-нибудь выберемся отсюда?
- Уверен в этом! Абсолютно уверен! Пятьсот девятый тоже в это верит.
Сейчас мы все в это верим.
- А что потом?
- Потом... - Бухер еще не очень задумывался над этим, - Потом мы станем
свободными, - сказал он, не совсем отдавая себе в этом отчет.
- Мы снова будем вынуждены прятаться. А они снопа будут нас преследовать.
Как преследовали нас раньше.
- Они больше не станут нас преследовать.
Она пристально посмотрела на него.
- И в это ты веришь?
- Да.
Она покачала головой.
- На некоторое время они, видимо, оставят нас в покое. Но потом снова
станут нас преследовать. Они не знают ничего другого, кроме...
Дрозд запел снова. Его прозрачная и сладостная песня рвала душу.
- Они не станут нас больше преследовать, - сказал Бухер. - Мы будем
вместе. Мы выйдем на волю. Проволочный забор будет снесен. Мы пойдем вон по той
дороге. Никто не будет в нас стрелять. Никто не станет нас сюда возвращать. Мы
пройдем по полям и направимся в дом, как тот белый, и сядем на стулья.
- Стулья?
- Да. На настоящие стулья. Там будут стол и тарелки из фарфора и камин.
- И люди, которые нас выгонят.
- Они нас не выгонят. Будет кровать с одеялами и чистыми простынями. И
хлеб, и молоко, и мясо.
Бухер увидел, как скривилось ее лицо.
- Ты должна в это поверить, Рут, - произнес он с беспомощной интонацией в
голосе.
Она плакала без единой слезинки. Плач был только в ее глазах. Они вдруг
сузились, и что-то смутное засквозило во взоре.
- В это так трудно поверить, Йозеф.
- Ты должна в это поверить, - повторил он, - Левинский принес новые вести.
Американцы и англичане продвинулись далеко за Рейн. Они приближаются. Они нас
освободят. Уже скоро.
Вдруг изменился закатный свет. Солнце достигло края горы. Город погрузился
в голубые сумерки. Погасли окна. Замерла река. Замерло все. Умолк и дрозд. Но
засиял небосвод. Облака превратились в перламутровые корабли, широкие лучи
заката набегали на них, и они плыли сквозь красные ворота надвигавшегося вечера.
Последний луч солнца полностью осветил белый домик на возвышении, и пока угасала
остальная земля, продолжал светиться только домик, и от этого казался и ближе и
дальше, чем когда-либо прежде.
Птицу они увидели, только когда она вплотную подлетела к ним. Они увидели
маленький черный шар с крыльями. Они заметили его на фоне огромного неба, он
взмывал вверх, а потом вдруг камнем падал вниз. Они видели его и хотели оба чтото
сделать, но не сделали; мгновение, как раз прежде, чем он коснулся земли, все
еще маячил его силуэт - маленькая головка с желтым клювом, расправленные крылья
и круглая грудка, из которой лилась мелодия. И вдруг раздался легкий треск, а
потом из заграждения, по которому был пропущен электрический ток, вылетела
крохотная и бесцветная, но смертоносная искра. И остался только обуглившийся
кусочек со свисающей маленькой лапкой на самом нижнем ряду проволоки, а также с
клочком крыла, которое коснулось земли и тем вызвало свою погибель.
- Это был дрозд, Йозеф...
Бухер видел страх в глазах Рут Голланд.
- Нет, Рут, - быстро проговорил он. - Это была другая птица. Это был не
дрозд. Если же это был дрозд, все равно не тот, который пел, - наверняка, Рут,
не наш.
- Ты, наверно, думаешь, что я про тебя забыл, не так ли?
- Нет, не думаю.
- Вчера было слишком поздно. Но, у нас ведь есть время. Его хватит, чтобы
на тебя донести: например, завтра целый день.
Он стоял прямо перед Пятьсот девятым.
- Ты, миллионер! Швейцарский миллионер! Они будут франк за франком
выбивать деньги из твоих почек.
- Какой смысл выбивать из меня деньги? - сказал Пятьсот девятый. - Их
можно получить более простым путем. Я подпишу записку, и они мне больше не
принадлежат. - Он уверенно посмотрел на Хандке. - Две с половиной тысячи
франков. Приличная сумма.
- Козлы и распятие, и бункер, и Бройер со своей методой специально для
тебя, и в конце виселица.
- Ну об этом еще рано говорить.
Хандке рассмеялся.
- А что, по-твоему, еще? Может, похвальный диплом? За незаконные деньги?
- Об этом тоже нет речи.
Пятьсот девятый не сводил глаз с Хандке. Его удивило, что он не испытывал
страха, хотя понимал, что полностью во власти Хандке. Но острее всего он вдруг
ощутил нечто другое - ненависть. Не глухую и слепую, мелкую каждодневную
лагерную ненависть из-за каких-нибудь благ или огорчений одной изголодавшейся и
исстрадавшейся твари к другой, нет; он неожиданно почувствовал, что в нем
подымается холодная, глубоко осознанная ненависть, причем он ощутил ее так
пронзительно, что опустил глаза, боясь, что Хандке его поймет.
- Та-а-к? И что же потом, мудрая обезьяна? Пятьсот девятый принюхивался к
дыханию Хандке.
И это было для него новым. Зловоние Малого лагеря не допускало прежде
никаких запахов. Пятьсот девятый знал также, что терпеть не может Хандке, потому
что исходившие от него запахи были еще более резкими, чем разносившийся вокруг
смрад разложения; он принюхивался к Хандке, так как ненавидел его.
- Ну? Онемел что ли от страха?
Хандке толкнул его в ногу. Пятьсот девятый даже не вздрогнул.
- Я не думаю, что меня станут пытать, - проговорил он спокойно и снова
посмотрел на Хандке. - Это было бы нецелесообразно. Я могу умереть прямо в руках
у эсэсовцев. Ведь я очень слаб и мне уже немного надо. В данный момент это -
преимущество. Гестаповцам лучше не торопиться со всем этим, пока деньги не
окажутся в их руках. До тех пор я им нужен. Дело в том, что я - единственный,
кто может распоряжаться этими деньгами. На Швейцарию власть гестапо не
распространяется. Пока деньги не попали к ним, со мной ничего не случится. И это
продлится некоторое время. До этого может многое произойти.
Хандке задумался. Пятьсот девятый увидел в полутьме, как сказанное
отразилось на его плоском лице. Он детально разглядывал лицо Хандке. Ему
показалось, будто на затылке у Хандке были установлены прожектора, освещавшие
лицо. Само лицо оставалось неизменным, но каждая черточка на нем казалась
увеличенной.
- Значит, все это ты сам себе насочинял, а? - изрек наконец староста
блока.
- Ничего я не сочинил, вот и все.
- А насчет Вебера? Он ведь тоже с тобой хотел поговорить! Ждать он не
будет.
- Как же, будет, - уверенно возразил Пятьсот девятый. - Господину
штурмфюреру Веберу придется подождать. Об этом позаботится гестапо. Для них
важнее заполучить эти швейцарские франки.
Глядя на Хандке, Пятьсот девятому показалось, что его голубые глаза
навыкате стали вращаться. Рот производил какие-то жевательные движения.
- Я смотрю, в тебе здорово прибавилось хитрости, - проговорил он наконец.
- Раньше ты умел разве что испражняться! Черти вонючие! Все вы здесь в последнее
время оживились, как козлы! Получите еще свое, подождите! Они еще пропустят вас
всех через трубу! - Он ткнул Пятьсот девятого пальцем в грудь. - А ну, гони
двадцать марок, - фыркнул Хандке.
Пятьсот девятый достал банкноту из кармана. На какое-то мгновение он решил
не давать, но сразу же понял, что это было бы самоубийством. Хандке вырвал у
него деньги из рук.
- За это ты можешь испражняться на один день больше, - объявил он, надув
щеки. - Живи еще один день, червяк ты гнусный! До завтра.
- Значит, один день, -проговорил Пятьсот девятый. Левинский задумался.
- Мне кажется, он на это не пойдет, - произнес он затем. - Ну что ему от
этого перепадет?
Пятьсот девятый повел плечами.
- Ничего. Но если он достанет что выпить, становится невменямым. Или если
с ума сходит от бешенства.
- Его надо убрать. - Левинский снова задумался. - В данный момент мы мало
что можем предпринять. - Опасно. Эсэсовцы проверяют списки поименно. Кого можно,
мы спрячем в лазарете. Скоро придется тайно переправлять к вам несколько
человек. С этим никаких проблем, а?
- Да. Если только снабдите их едой.
- Разумеется. Но здесь вот еще что. У нас, того гляди, начнутся облавы и
проверки. Вы можете спрятать несколько вещей, чтобы их не нашли?
- Крупные?
- Вот такие... - Левинский огляделся. Они сидели на корточках сзади
погрузившегося в сумерки барака. Кроме целой колонны мусульман, которые с трудом
тащились в сортир, ничего не было видно. - Размером, например, с револьвер...
Пятьсот девятый резко вздохнул.
- Револьвер?
- Да.
Пятьсот девятый немного помолчал. - Под моей кроватью в полу есть дыра, -
сказал он тихо скороговоркой. - Половицы неплотные, можно спрятать больше, чем
револьвер. Запросто. Здесь не проверяют.
Он не заметил, что заговорил как желающий убедить другого, а не как тот,
кого следует убедить в наличии риска.
- Он у тебя с собой? - спросил Пятьсот девятый.
- Да.
- Давай сюда.
Левинский еще раз посмотрел вокруг.
- Ты понимаешь, что это значит?
- Да, да, - нетерпеливо ответил Пятьсот девятый.
- Нам не просто было его заполучить. Мы многим рисковали.
- Да, Левинский, все понятно. Я буду об этом помнить. Давай его сюда.
Левинский запустил руку в свою робу и вложил оружие в руку Пятьсот
девятого. Тот ощупал револьвер, который оказался тяжелее, чем он ожидал.
- Во что это завернуто? - спросил он.
- Тряпка, немного смазанная жиром. Дыра под твоей кроватью сухая?
- Да, - ответил Пятьсот девятый. Это было не так, но ему не хотелось
отдавать оружие. - Боеприпасы тоже тут? - спросил он.
- Да. Немного, несколько патронов. Кроме того, он заряжен.
Пятьсот девятый сунул револьвер под рубашку и застегнул на пуговицы робу.
Он чувствовал револьвер около своего сердца и ощутил, как по коже пробежала
дрожь.
- Я ухожу, - сказал Левинский. - Будь очень внимателен. Спрячь револьвер
сразу же. - Он говорил об оружии как о важном человеке. - В следующий раз, когда
я приду, со мной будет кто-нибудь от нас. У вас действительно есть место? - Он
окинул взглядом плац для переклички, на котором в темноте лежало несколько более
темных фигур.
- У нас есть место, - ответил Пятьсот девятый. - Для ваших людей у нас
всегда найдется место.
- Хорошо. Если Хандке снова появится, дай ему еще денег. У вас есть
деньги?
- Есть немного. На один день.
- Я постараюсь собрать еще, передам Лебенталю. Левинский исчез в тени
ближайшего барака. Оттуда он, как мусульманин, наклонившись вперед, заковылял в
направлении сортира. Пятьсот девятый еще посидел немного, прислонившись спиной к
стене барака. Правой рукой он прижимал к телу револьвер. Он устоял перед
соблазном вынуть и развернуть тряпку, чтобы прикоснуться к металлу. Он только
сжимал револьвер в руке; он ощущал линии дула и рукоятки, и ему казалось, что от
них исходила мощная темная сила. Впервые за многие годы он прижимал к своему
телу то, чем мог себя защитить. Он уже не чувствовал себя абсолютно беззащитным.
Он уже не зависел полностью от чужого произвола. Он понимал, что это было
иллюзией и что он не пустит оружие в ход; но его успокаивало сознание того, что
оружие было при нем. Одной мысли об этом оказалось достаточно для того, чтобы
вызвать в нем какие-то перемены. Узкое орудие смерти было как ток жизни. Оно
вселяло дух сопротивления.
Он думал о Хандке. Думал о ненависти, которую к нему испытывал. Хандке
получил свои деньги, однако он оказался слабее Пятьсот девятого. Он думал о
Розене: он ведь смог его спасти. Потом он задумался о Вебере. Он долго размышлял
и о первом периоде своего пребывания в лагере. Такого с ним не случалось уже
несколько лет. Он отгонял от себя всякие воспоминания, в том числе о долагерной
жизни. Ему не хотелось больше слышать даже собственного имени. Он перестал быть
человеком, да и не хотел им быть; его бы это только сломало. Он стал номером,
точно так же обращались к нему и другие. Он молча сидел в ночи, дышал и,
придерживая рукой оружие, чувствовал, как многое изменилось в нем за последние
недели. Вдруг на Пятьсот девятого снова нахлынули воспоминания, и ему
почудилось, будто он одновременно ест и пьет то, чего не мог видеть и что
являлось сильнодействующим лекарством.
Пятьсот девятый услышал, как сменяются караульные. Он осторожно встал.
Прошел, покачиваясь, несколько метров, словно хмельной. Потом медленно
направился вокруг барака. Около двери кто-то сидел на корточках.
- Пятьсот девятый! - прошептал он. Это был Розен. От неожиданности Пятьсот
девятый вздрогнул, словно проснулся после бесконечного тяжелого сна. Он
посмотрел под ноги.
- Меня зовут Коллер, - проговорил он, погруженный в свои мысли. - Фридрих
Коллер.
- Да-а? - произнес, ничего не понимая, Розен.
* XIV
- Мне нужен священник; - ныл Аммерс. Он ныл уже с самого утра. Они
старались его отговорить, но все было тщетно. Так неожиданно это на него нашло.
- Какого еще священника? - спросил Лебенталь.
- Католического. Чего ты об этом спрашиваешь, ты же иудей!
- Смотри-ка! - Лебенталь покачал головой. - Антисемит. Только этого нам
здесь не хватало.
- Такого в лагере хватает, - заметил Пятьсот девятый.
- Вы в этом виноваты! - сетовал Аммерс. - Во всем! Без вас, евреев, нас бы
здесь не было.
- Что? Почему?
- Потому что тогда не было бы лагерей. Мне нужен священник!
- Тебе не стыдно, Аммерс? - произнес раздраженно Бухер.
- Мне нечего стыдиться. Я болен! Сходи же за священником.
Пятьсот девятый посмотрел на посиневшие губы и ввалившиеся глаза.
- В лагере нет священника, Аммерс.
- Должен быть. Это - мое право. Я умираю.
- Я не думаю, что ты умираешь, - сказал Лебенталь.
- Я умираю, так как вы, проклятые евреи, сожрали все, что было положено
мне. А теперь вы даже не хотите сходить для меня за священником. Я желаю
исповедаться. Что вы в этом понимаете? Чего ради я должен находиться в еврейском
бараке? Я имею право на то, чтобы быть в бараке для арийцев.
- Здесь такой возможности уже нет. Только в трудовом лагере. Тут все
равны.
Аммерс, задыхаясь, отвернулся в сторону. На деревянной стене над его
головой с всклокоченными волосами синим карандашом было написано: "Йоген Мейер,
1941 г., тиф. Отомстите..."
- Что это с ним? - спросил Пятьсот девятый Бергера.
- Он уже давно должен умереть. По-моему, сегодня действительно его
последний день.
- Похоже на то. Он уже все путает.
- Ничего он не путает, - возразил Лебенталь. - Он понимает, что говорит.
- Думаю, это не так, - заметил Бухер. Пятьсот девятый посмотрел на него.
- Когда-то он был другим, - проговорил он спокойно. - Но потом его
сломали. От того, чем он когда-то был, не осталось ничего. Сейчас это совсем
другой человек, сросшийся из прежних остатков и клочков. К тому же клочки были
повреждены. Я все это видел.
- Священника, - продолжал свои стенания Аммерс. - Я должен исповедаться! Я
не хочу нести на себе вечное проклятие!
Пятьсот девятый присел на край постели. Рядом с Аммерсом лежал человек с
нового транспорта, у него была высокая температура, а дыхание поверхностное и
напряженное.
- Ты можешь и без священника, Аммерс, - сказал Пятьсот девятый. - Ну что
ты порочного совершил? Здесь нет никаких грехов. Это не для нас. Мы сразу
искупим все покаянием. Кайся в том, в чем ты должен покаяться. Если покаяние
невозможно, и этого достаточно. Так сказано в катехизисе.
На мгновение Аммерс перестал тяжело дышать.
- Ты тоже католик? - спросил он.
- Да, - сказал Пятьсот девятый. Но это была ложь.
- Тогда ты это должен знать! Мне нужен священник! Я должен исповедаться и
причаститься! Я не хочу гореть в вечном огне! - Аммерс задрожал. Его глаза были
широко раскрыты. Лицо было размером в два кулачка, из-за чего глаза казались
чересчур большими. В нем было что-то от летучей мыши.
- Если ты католик, то должен знать, как все это выглядит. В общем, как
крематорий; но там никогда не сжигают. Ты хочешь, чтобы так было со мной?
Пятьсот девятый посмотрел на дверь. Она была открыта. Ясное вечернее небо
повисло в проеме двери, как картинка. Потом он снова бросил взгляд на изнуренную
голову, в которой распалялись сцены ада.
- Для нас здесь - это все по-другому, Аммерс! - проговорил он наконец. -
По сравнению с теми, кто там, мы в привилегированном положении. Кусочек ада мы
прошли уже здесь.
Аммерс беспокойно замотал головой.
- Не греши! - прошептал он. Потом он с трудом приподнялся, осмотрелся
вокруг, и вот тут его неожиданно как прорвало: - Вы! Вы здоровы! А мне подыхать!
Именно теперь! Да, смейтесь! Смейтесь! Я слышал все, что вы говорили! Вы хотите
вырваться отсюда! И вы вырветесь! А я? Прямой дорогой в крематорий! В огонь! И
вечно... ух... ух!
Он завыл, как взбесившаяся собака. Его тело резко подтянулось, он ревел.
Его рот был похож на черную дыру, из которой вылетало хриплое завывание.
Со своего места поднялся Зульцбахер.
- Я сейчас схожу, - сказал он. - Спрошу насчет священника...
- Где? - спросил Лебенталь.
- Где-нибудь. В канцелярии. Или на вахте...
- Ты с ума сошел. Здесь нет никаких священнослужителей. СС этого не
потерпит. Тебя просто засадят в бункер.
- Это не имеет значения.
Лебенталь уставился на Зульцбахера.
- Бергер, Пятьсот девятый! - проговорил он затем. - Вы слышали?
Лицо Зульцбахера стало очень бледным. Резко заострились челюсти. Он ни на
кого не смотрел.
- Все это бесполезно, - сказал ему Бергер. - Это запрещено. Мы тоже никого
не знаем среди узников. Иначе мы уже давно сходили бы за ним.
- Все же я схожу, - возразил Зульцбахер.
- Самоубийство! - Лебенталь вцепился в свои волосы. - К тому же он
антисемит!
У Зульцбахера задвигались челюсти.
- Хорошо, для антисемита.
- Сумасшедший! Еще один рехнулся!
- Ладно, пусть сумасшедший. Но я все равно схожу.
- Бухер, Бергер, Розен, - спокойно произнес Пятьсот девятый.
Бухер стоял уже с дубинкой в руках за спиной у Зульцбахера. Он ударил его
по голове. Удар был не очень сильный, но достаточный, чтобы Зульцбахер
зашатался. Оттащив Зульцбахера вниз, все набросились на него.
- Агасфер, принеси веревки, которыми связывали овчарку, - сказал Бергер.
Они скрутили Зульцбахеру руки и ноги, после чего отпустили его.
- Будешь орать, придется сунуть тебе чего-нибудь в рот, - сказал Пятьсот
девятый.
- Вы меня не понимаете...
- Как же. Побудешь в таком виде, пока не пройдет твое сумасшествие. Мы и
так уже потеряли достаточно людей...
Они затолкали его в угол и не вспоминали о нем. Розен встал во весь рост.
- У него все еще жуткая путаница в голове, - пробормотал он, словно
вынужденный извиниться за Зульцбахера. - Вы должны его понять. Его брат тогда...
Аммерс охрип. Говорил только шепотом.
- Где он? Где священник? .. Постепенно все от этого устали.
- В бараках действительно нет священника, пономаря или диакона? - спросил
Бухер. - Кого-нибудь, только чтобы его успокоить.
- Было четверо в семнадцатом. Одного увели, двое умерли, оставшийся - в
бункере, - сказал Лебенталь. - Бройер каждое утро избивает его цепью. Он
называет это: "Вместе читать мессу".
- Пожалуйста, - продолжал нашептывать Аммерс. - Ради Христа...
- Мне кажется, в секции "Б" есть человек, знающий латынь, - сказал
Агасфер, - как-то слышал об этом. Нельзя ли его позвать?
- Как его зовут?
- Не знаю точно. Дельбрюк, Хельбрюк или что-то в этом роде. Старо
...Закладка в соц.сетях
