Жанр: Драма
Искра жизни
...мгновение понаблюдал за ним.
- Послушай, - проговорил он затем, - у Вебера нам нечего было терять. Мы
отказались, нам фантастически повезло. А если бы сегодня мы что-нибудь
предприняли против Хандке, то он забил бы насмерть еще одного-двух да еще
доложил бы начальству о бунте в бараке. Бергера и еще кое-кого наверняка бы
повесили. Вестгофа в любом случае. Тебя, наверно, тоже. Потом на несколько дней
лишение пищи. В общем, на тот свет отправилось бы на десяток больше. Не так ли?
Бухер отмалчивался.
- Может быть, - проговорил он наконец.
- У тебя есть какие-нибудь другие идеи? Бухер задумался.
- Нет.
- У меня тоже нет. Лагерь вызывал в Вестгофе припадок бешенства. Так же,
как и Хандке. Если бы он сказал то, что хотел Хандке, то отделался бы
несколькими ударами. Вестгоф хороший человек. Нам бы он очень пригодился. Но он
был дурак.
Пятьсот девятый повернулся к Бухеру. Его голос был полон горечи.
- Думаешь, ты единственный, кто здесь думает о нем?
- Нет.
- Если бы мы оба сорвались у Вебера, может, он держал бы язык за зубами и
еще пожил бы. Может, именно это заставило его сегодня забыть об осторожности. Ты
когда-нибудь об этом задумывался?
- Нет. - Бухер уставился на Пятьсот девятого. - Ты веришь в это?
- Может быть. Мне пришлось быть свидетелем еще больших глупостей. Причем у
более разумных людей, когда они верили в необходимость проявлять мужество.
Чертовская ерунда, почерпнутая из книг! Ты знаешь Вагнера из двадцать первого
барака?
- Да.
- Он - развалина. Но он был настоящим человеком, обладавшим мужеством.
Даже в избытке. И это возымело обратное действие. Два года он приводил эсэсовцев
в восторг. Вебер в него чуть было не влюбился. И тут он сломался. Навсегда. А
чего ради? Он бы нам очень даже пригодился. Но он не мог управлять своим
мужеством, и таких было много. А осталось мало. И еще меньше тех, кто не
сломался. Поэтому сегодня вечером я старался тебя удержать, когда Хандке стал
топтать Вестгофа. Поэтому когда он спросил, кто мы такие, я ему ответил. Теперь
до тебя дошло?
- Ты считаешь, что Вестгоф...
- Это не имеет значения. Он умер...
Бухер молчал. Теперь он видел Пятьсот девятого лучше. Туман немного
рассеялся, и пробился лунный свет. Пятьсот девятый выпрямился. От кровоподтеков
его лицо было и черным, и голубым, и зеленым. Вдруг Бухер вспомнил старые
истории о нем и Вебере. Видимо, Пятьсот девятый сам когда-то был одним из тех, о
которых сейчас говорил.
- Послушай хорошенько. Только в романах встречается дешевая фраза о том,
что дух не сломить. Я знал хороших людей, которые были способны лишь на одно -
выть как звери. Сломить можно почти любое сопротивление. Для этого требуется
только достаточно временя и случай. И то, и другое у них там есть - он показал
жестом на казармы СС. - Они все это очень хорошо понимали. И всегда четко
следовали этому принципу.
При оказании сопротивления главное - помнить лишь о том, чего добиваешься
в итоге, а не как это выглядит со стороны. Бессмысленное мужество - это
самоубийство. Наша весьма слабая воля к сопротивлению - это единственное, чем мы
еще обладаем. Мы должны эту волю скрывать и проявлять ее только в самом крайком
случае, как, например, мы у Вебера. Иначе...
Лунный свет выхватил из темноты тело Вестгофа, пробежал по его лицу и шее.
- Кое-кто из нас должен обязательно остаться, - прошептал Пятьсот девятый.
- На потом. Все это но может кануть просто так. Те немногие, которые не
сломались...
Изможденный, он откинулся назад. Размышления могут изматывать не меньше,
чем напряженный бег. Иногда прорывалась удивительная легкость, все казалось
отчетливым и ясным, и на короткое время появлялась какая-то проницательность,
пока снова не наползал туман слабости.
- Те немногие, кто не сломались и не желают забыть, - договорил Пятьсот
девятый и посмотрел на Бухера.
"Тот больше чем на двадцать лет моложе меня, - подумал он в отчаянии. - И
еще многое может сделать. Он еще не сломался. А я? Время. Оно разъедает и
разъедает. Действительно почувствуешь, сломался или нет, когда всему этому
придет конец, когда захочешь начать все заново по ту сторону колючей проволоки.
Эти десять лет в лагере стоили каждому вдвойне или даже втройне. У кого еще
остались силы? А потребовалось бы много сил".
- Когда мы отсюда выйдем, никто не встанет перед нами на колени, - сказал
он. - Все будут все отрицать и стараться забыть. И нас тоже. Причем многие из
нас тоже постараются все забыть.
- Я это не забуду, - мрачно возразил Бухер. - Это и все остальное.
- Хорошо.
Вновь накатилась волна изнеможения. Пятьсот девятый закрыл глаза, но сразу
открыл. Оставалось еще что-то важное из невысказанного, и он боялся потерять
мысль. Бухеру это обязательно надо было знать. Может, он единственный, кто
пробьется. Как важно, чтобы он все хорошо понял.
- Хандке - не нацист, - проговорил он с напряжением в голосе. - Он такой
же заключенный, как и мы. На воле он, наверное, ни за что не убил бы человека. А
здесь это делает, потому что у него есть власть, понимая, что нам бесполезно
жаловаться. Его-то прикроют. Он не несет никакой ответственности. Вот в чем
дело. Власть и никакой ответственности - чересчур много власти в чьих-то руках,
понимаешь...
- Да, - сказал Бухер. Пятьсот девятый кивнул.
- Это и другое... леность сердца... страх... симуляция совести... вот, в
чем наша беда... об этом сегодня... я размышлял целый вечер....
Усталость казалась теперь надвигавшейся на него черной зловещей тучей.
Пятьсот девятый вынул из кармана кусочек хлеба.
- Вот, мне не надо; я съел свое мясо, отдай Рут...
Бухер, не шелохнувшись, смотрел на него.
- Я всякого там наслушался раньше, - не без труда проговорил Пятьсот
девятый, почувствовав, что силы его оставляют. - Отдай ей это... - его голова
упала на грудь, но он еще раз поднял ее, и снова засветился пестрый от
кровоподтеков череп, - это тоже важно... что-нибудь давать...
Бухер взял хлеб и направился к забору, отделявшему их от женского лагеря.
Теперь пелена приподнялась над землей, очистив полосу в человеческий рост.
Возникла призрачная картина, словно безголовые мусульмане, спотыкаясь,
направляются в сортир. Некоторое время спустя появилась Рут. И ее головы не было
видно.
- Нагнись, - прошептал Бухер.
Оба присели на корточки. Бухер бросил ей хлеб через забор. Он подумал,
стоит ли сказать о том, что для нее было мясо. Решил, что не стоит.
- Рут, я верю, что мы вырвемся отсюда...
Она не могла ничего ответить. Рот был забит хлебом. Широко раскрытыми
глазами она смотрела на него.
- Теперь я в это твердо верю, - сказал Бухер. Он не знал, почему вдруг в
это уверовал. В какой-то степени это было связано с Пятьсот девятым и с тем, что
тот сказал. Он побрел назад к бараку. Пятьсот девятый крепко спал. Его лицо
почти касалось головы Вестгофа. Лица обоих были в кровоподтеках, и Бухер с
большим трудом мог различить, кто из них еще дышит. Он не стал будить Пятьсот
девятого, зная, что тот целых два дня здесь около барака ждал Левинского. Ночь
была не очень холодная, но Бухер снял куртки с Вестгофа и двух других мертвецов
и прикрыл ими Пятьсот девятого.
* IX
Следующий налет авиации повторился два дня спустя. Сирены завыли в восемь
вечера. Вскоре стали падать первые бомбы. Они падали стремительно, как ливень, а
взрывы лишь немного заглушали огонь зениток. И только к концу заговорили орудия
большого калибра.
"Меллерн цайтунг" больше не выходила. Она горела. Станки плавились. Рулоны
бумаги полыхали в черном небе. Здание медленно разваливалось.
"Сто тысяч марок, - подумал Нойбауэр. - Сгорают принадлежащие мне сто
тысяч марок. Сто тысяч марок! Даже не представлял себе, что так легко может
гореть так много денег. Вот сволочи! Если бы я знал, вложил бы деньги в какойнибудь
рудник. Но рудники тоже горят. Их тоже бомбят. Тут тоже нет никакой
уверенности. Судя по сообщениям, Рурская область лежит в руинах. Где еще можно
себя чувствовать в безопасности? "
Его форма была серой от сажи. Глаза покраснели от дыма. От принадлежавшей
ему табачной лавки остались только развалины. Еще вчера золотое дно, а сегоднягруда
пепла. Вот вам еще тридцать, а может, даже сорок тысяч марок. За один
вечер можно было потерять столько денег. Ну, а что же партия? Сейчас каждому
было только до себя! Страхование? Страховые компании разорились бы, если бы
стали оплачивать все, что разрушено за один только вечер. К тому же он все
застраховал по минимуму. Неуместная бережливость. Да и не было уверенности,
распространяется ли страхование на ущерб, вызванный бомбардировками. Всегда
говорили, что великая компенсация начнется после войны, после победы. Противнику
придется за все заплатить. Только получишь ли чего? Да и ждать, наверно,
придется долго, а затевать что-то новое - теперь уже слишком поздно. Да и к чему
все это? Чья очередь гореть завтра?
Он пристально рассматривал черные лопнувшие стены лавки. Сгорели и сигары
"Дойче вахт", пять тысяч сигар. Ну да ладно. Ничего не поделаешь. Тогда какой
смысл было доносить на штурмфюрера Фрейберга? Из чувства долга? Да ерунда это
все. Какое там чувство долга! Вот вам оно - горит. И сгорает. И вместе с ним сто
тридцать тысяч марок. Еще один такой пожар, несколько бомб в торговый дом Йозефа
Бланка, в сад и в дом, где он живет - такое может случиться уже завтра, - и он
окажется в том же положении, с которого начинал. Или в еще худшем. Сейчас он уже
в возрасте и не в лучшей форме. И вот беззвучно и неожиданно им завладело то,
что уже подкарауливало его, прячась по углам. Он отгонял это, не подпускал до
тех пор, пока его собственность, его капитал оставались незыблемыми. Сомнения,
страх, которые до недавнего времени уравновешивались более сильным антистрахом,
вдруг вырвались из своих клеток и уставились на него. Усевшись на развалинах его
табачной лавки, они прыгали по руинам, оставшимся от здания редакции его газеты,
с ухмылкой разглядывали Нойбауэра и грозили будущему. Его толстая красная шея
взмокла, он неуверенно сделал шаг назад, на какое-то мгновение его взгляд уперся
в пустоту. Он знал - и тем не менее не хотел себе признаться в том, что выиграть
войну было уже невозможно.
- Нет, - проговорил он громко. - Нет, нет... должен еще... фюрер...
чудо... несмотря ни на что... конечно.
Он осмотрелся. Рядом никого не было. Даже тушить пожар было некому.
Зельма Нойбауэр наконец-то замолчала. Ее лицо распухло, шелковый
французский халат хранил многочисленные следы выплаканных слез, ее толстые
ладони дрожали.
- Этой ночью они больше не прилетят, - сказал Нойбауэр не очень
убедительно. - Весь город горит. Что тут еще бомбить?
- Твой дом, твой торговый дом. Твой сад. Они ведь еще стоят, а?
Нойбауэр преодолел раздражение и неожиданный страх из-за того, что это
действительно может случиться.
- Вздор! Для этого они больше не прилетят.
- А другие дома. Другие магазины. Другие фабрики. Их еще предостаточно.
- Зельма...
Она прервала его.
- Можешь говорить, что хочешь! Я доберусь до тебя там, наверху! - Ее лицо
снова покраснело. - Я поднимусь к тебе в лагерь, даже если придется спать в
бараке у заключенных! Здесь в городе я не останусь! В этой крысоловке! Я не хочу
погибнуть! Тебе, разумеется, все равно, лишь бы ты был в безопасности. Подальше
от пуль! Как всегда! Расхлебывать-то нам! Ты всегда был такой!
Нойбауэр обиженно посмотрел на нее.
- Таким я никогда не был. И ты это знаешь! Посмотри на свои платья! Туфли!
Халаты! Все из Парижа! Кто это тебе привез? Я! А кружева? Тончайшие кружева из
Бельгии. Я купил их для тебя. А шуба? А меховая накидка? Я ее привез из Варшавы.
Загляни в свой подвал. А твой дом! Выходит, я неплохо о тебе позаботился!
- Ты забыл еще одну вещь. Гроб! Сейчас ты его быстро не достанешь. Завтра
утром гробы подорожают. Их все равно почти нет во всей Германии. Но тебе ведь
сделают один гроб в твоем лагере, там, наверху! На это у тебя хватит людей.
- Ах, вот как! Значит, так ты мне благодарна! За все, чем я рисковал. Так
ты отблагодарила!
Зельма не слушала.
- Я не хочу сгореть! Не хочу, чтобы меня разорвало на части! - Она
повернулась к дочери. - Фрейя! Ты слышишь своего отца? Своего родного отца!
Единственное, чего мы хотим, это спать ночью в его доме там, наверху. Больше
ничего. Чтобы спасти нашу жизнь. А он отказывает нам. Партия! Что скажет Дитц?
Что скажет Дитц насчет бомб? Почему партия здесь ничего не предпринимает?
Партия!
- Тихо, Зельма!
- "Тихо, Зельма! " Ты слышишь, Фрейя? Тихо! Смирно! Умереть без крика.
"Тихо, Зельма! " - это все, что он знает!
- Пятьдесят тысяч человек точно в таком же положении, - устало проговорил
Нойбауэр. - Все...
- Пятьдесят тысяч человек меня совершенно не интересуют. И этим пятидесяти
тысячам абсолютно все равно, если я буду подыхать. Поэтому прибереги свою
статистику для партийных речей.
- Мой Бог...
- Бог! Где он? Вы его прогнали! И не вспоминай его...
"Почему не дать ей пощечину? - подумал Нойбауэр. - Почему я сразу
почувствовал в себе такую усталость? Надо бы ей хорошенько врезать! Показать
характер! А ну-ка поэнергичнее! Потеряно сто тридцать тысяч марок! А тут эта
визгливая баба! А ну засучить рукава! Да! Спасать! Но что? Что спасать? Куда? "
Он сел в кресло - тончайшей работы гобеленовое кресло восемнадцатого века
из дома графини Ламбер. Для него это было лишь богатой на вид мебелью. Поэтому
несколько лет назад он купил его вместе с другими вещами у одного приехавшего из
Парижа майора.
- Принеси мне бутылку пива, Фрейя.
- Принеси ему бутылку шампанского, Фрейя! Пусть выпьет, прежде чем взлетит
на воздух! Пах! Пах! Стреляйте пробками! Победы положено обмывать!
- Будет тебе, Зельма...
Дочь вышла на кухню. Жена выпрямилась.
- Ну так - да или нет? Сегодня вечером мы придем к тебе туда наверх или
нет?
Нойбауэр посмотрел на свои сапоги. Они все были в пепле. В пепле из ста
тридцати тысяч марок.
- Там будут всякие разговоры. Нельзя сказать, что это запрещено, но у нас
прежде такого не было. Станут говорить, мол, получил преимущество перед другими,
которые вынуждены оставаться здесь внизу. У нас ведь важные военные предприятия.
Кое-что соответствовало действительности. Но подлинной причиной его отказа
было желание оставаться одному. Там, наверху, у него была своя, как он говорил,
частная жизнь. Газеты, коньяк, а иногда женщина, которая была на тридцать
килограммов легче Зельмы. Эта женщина внимательно слушала его, когда он говорил,
восхищалась им как мыслителем, мужчиной и нежным кавалером. В общем-то невинное
удовольствие, столь необходимое расслабление после борьбы за существование.
- Пусть говорят, что хотят! - заявила Зельма. - Твой долг - заботиться о
семье!
- Об этом можно будет поговорить позже. Сейчас мне надо в бюро партии.
Посмотрю, что там решают. Может, уже готовятся к размещению в деревнях людей,
тех, что потеряли свои квартиры. Но может быть, и вы...
- Никакого "может быть"! Если я останусь в городе, буду с ума сходить и
кричать, кричать...
Фрейя принесла пива. Оно не было холодным. Нойбауэр попробовал, внутренне
собрался и встал.
- Значит, да или нет? - спросила Зельма.
- Вот вернусь, тогда поговорим. Мне надо выяснить, каковы последние
указания.
- Ну, так да или нет?
Нойбауэр увидел, что Фрейя кивает за спиной у матери, делая ему знак,
чтобы тот пока согласился.
- Хорошо, да, - проговорил он, раздосадованный. Зельма открыла рот.
Напряжение вышло из нее, как газ из баллона. Она во весь рост плюхнулась на
софу, составлявшую гарнитур с креслом восемнадцатого века. Как-то сразу она
превратилась в комок мягкой плоти, сотрясаемой рыданиями: "Я не хочу умереть...
не хочу... со всеми нашими красивыми вещами... не сейчас..."
Над ее растрепанными волосами равнодушно, с иронической улыбкой смотрели в
никуда пастухи и пастушки с гобелена восемнадцатого века.
Нойбауэр смотрел на нее с отвращением. Ей было проще: она кричала и выла,
но кого интересовало, что он переживал? Ему пришлось все проглотить.
Демонстрировать уверенность, как морской утес. Сто тридцать тысяч марок. Про это
она его даже не спросила.
- Хорошенько последи за нею, - сказал он Фрейе и ушел.
В саду за домом стояли двое русских заключенных. Они продолжали работать,
хотя было уже темно. Несколько дней назад так приказал Нойбауэр. Он велел им
быстро перекопать кусок земли, где хотел посадить тюльпаны. А кроме того, еще
петрушку, майоран, базилик и другую зелень. Он любил травы для салата и для
соусов. Это было несколько дней назад. Казалось, целая вечность. Теперь он мог
здесь посадить сгоревшие сигары, а еще расплавленный свинец из типографии.
Заключенные склонились над своими лопатами, когда увидели приближающегося
Нойбауэра.
- Ну, чего уставились? - спросил он. Вдруг его прямо затрясло от гнева.
Старший ответил что-то по-русски.
- Чего уставились, я сказал! Ты чего глазеешь, большевистская свинья!
Наглая такая! Наверно, радуешься, что разрушена частная собственность честных
граждан, а?
Русский только молчал.
- А ну за работу, псы ленивые!
Русские его не понимали. Они пристально смотрели на него, стараясь понять,
что он имел в виду. Нойбауэр замахнулся и ударил одного из них в живот. Русский
упал и очень медленно поднялся. Опираясь на свою лопату, он сначала выпрямился и
потом уже взял ее в руки. Нойбауэр увидел его глаза и руки, охватившие лопату.
Страх, как ножевая рана в живот, заставил его схватиться за револьвер.
- Негодяй! Оказывать сопротивление, да?
Он ударил его рукояткой револьвера между глаз. Русский повалился на землю
и больше не поднялся. Нойбауэр напряженно задышал.
- Я мог бы тебя расстрелять, - засопел он. - Сопротивление оказывать!
Лопату хотел поднять, чтобы ударить! Люди здесь порядочные, вот что! Другой бы
его уже пристрелил! - Он посмотрел на охранника, стоявшего рядом навытяжку. - Вы
видели, как он хотел поднять лопату?
- Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.
- Ну да ладно. А ну-ка, плесните ему воды в морду. Нойбауэр бросил взгляд
на второго русского. Тот копал, низко наклонившись над лопатой. Лицо его было
каким-то бесчувственным. На соседнем участке, как безумная, лаяла собака. Там на
ветру развевалось белье. Нойбауэр почувствовал, что у него пересохло во рту. Он
вышел из сада. Руки тряслись. "Что случилось? - подумал он. - Что это - страх? Я
его не испытываю, нет, только не я! Перед каким-то придурковатым русским. Нет.
Тогда перед кем? Что со мной? Да ничего! Просто слишком много во мне
порядочности, вот и все. Вебер, тот подверг бы парня медленной смерти. Дитц
пристрелил бы его на месте. Но это не для меня. Я слишком сентиментален, вот в
чем моя ошибка. Это моя ошибка во всем. В том числе и с Зельмой".
Машина ждала его снаружи. Нойбауэр расправил плечи.
- К новому дому партии, Альфред. Дорога туда свободна?
- Если только в объезд города.
- Хорошо. Поехали вокруг.
Машина развернулась. Нойбауэр посмотрел на шофера.
- Что-нибудь случилось, Альфред?
- Мать у меня погибла.
Нойбауэр как-то неуютно заерзал. Вот ведь как! Сто тридцать тысяч марок,
вопли Зельмы, а сейчас еще говорить слова утешения.
- Мои соболезнования, Альфред, - произнес он скупо и по-военному, словно
исполняя формальность. - Сволочи! Убийцы женщин и детей.
- Мы их тоже бомбили, - сказал Альфред, глядя перед собой на дорогу. -
Вначале. Я был при этом. В Варшаве, Роттердаме и Ковентри. До того, как получил
ранение и был комиссован.
Нойбауэр удивленно посмотрел на него. Что сегодня за наваждение? Сначала
Зельма, а теперь вот шофер! Неужели все разваливается?
- Это не то же самое, Альфред, - сказал он. - Нечто совершенно иное. То
диктовалось стратегической необходимостью. А это - чистое убийство.
Альфред ничего не ответил. Размышляя о своей матери, о Варшаве, Роттердаме
и Ковентри, о жирном маршале немецкой люфтваффе, он резко повернул машину за
угол.
- Так нельзя думать, Альфред. Это уже почти государственная измена!
Конечно, это можно понять в минуту вашей скорби, но так думать запрещено. Будем
считать, что я этого не слышал. Приказ есть приказ, и для нашей совести этого
достаточно. Раскаяние - это не для немцев. И так думать - ошибка. Мы отомстим
этим военным преступникам. Вдвойне и втройне! С помощью нашего секретного
оружия! Мы их положим на лопатки! Уже сейчас мы днем и ночью обстреливаем Англию
нашими снарядами Фау-1. Всем тем новым оружием, которое у нас есть, мы превратим
весь остров в пепел. И Америку в том числе! Им придется за все заплатить!
Вдвойне и втройне! Вдвойне и втройне! - повторил Нойбауэр с твердостью в голосе,
уже сам почти уверовав в то, что говорил.
Нойбауэр достал из кожаного портсигара сигару и откусил кончик. Он хотел
продолжить свои аргументы, вдруг ощутив в этом большую потребность, но осекся,
увидев сжатые губы Альфреда. "Кому тут до меня дело, - подумал он. - Каждому
сейчас только до себя. Поеду-ка я лучше в свой сад за городом. Кролики, мягкие и
пушистые, с красными глазами в сумерках". Он еще мальчишкой всегда хотел завести
кроликов, но отец был против. Только теперь он стал их обладателем. Запах сена и
шкурок, и свежей листвы. Сознание мальчишеских воспоминаний. Забытые сны. Иногда
жуткое ощущение одиночества. Сто тридцать тысяч марок. В детстве у него только
раз было семьдесят пять пфеннигов в кармане, да и те через два дня стащили.
В небо взлетал один огненный сноп за другим. Это был старый город,
горевший, как солома, а сплошь деревянные дома отражались в воде, словно горела
река.
Ветераны, которые могли передвигаться, сидели на корточках, сбившись в
черную кучку перед бараком. В красной темноте можно было видеть, что пулеметные
гнезда зияли пустотой. Огонь сверкал даже в глазах мертвецов, лежавших
штабелями. Мягкий сероватый слой облаков был окрашен, как оперение фламинго.
Внимание Пятьсот девятого привлекло едва слышное шарканье. Левинский
оторвал взгляд от земли. Пятьсот девятый глубоко вздохнул и выпрямился. Он ждал
этого мига с тех пор, как снова мог ползать. Пятьсот девятый мог бы и сидеть, но
встал, желая показать Левинскому, что не калека и в состоянии ходить.
- Значит, все снова наладилось? - спросил Левинский.
- Конечно. Так легко нас не сломать. Левинский кивнул.
- Мы можем где-нибудь поговорить?
Они обошли груду мертвецов с другой стороны. Левинский быстро осмотрелся.
- Охранники у вас еще не вернулись...
- Здесь охранять-то нечего. У нас никому и в голову не придет бежать.
- Я как раз это имею в виду. А ночью вас не проверяют?
- Практически нет.
- А днем эсэсовцы часто заглядывают в бараки?
- Почти никогда. Боятся вшей, дизентерии и тифа.
- А старший по блоку?
- Он приходит только на перекличку. Ему на нас наплевать.
- Как его зовут?
- Больте. Шарфюрер. Левинский кивнул.
- Старосты блоков не спят вместе со всеми в бараках?
- Только старшие по помещению.
- Ваш-то как?
- Да ты только что с ним говорил. Зовут Бергер. Лучше его не найти.
- Это врач, который сейчас работает в крематории?
- Да. Я вижу, ты все знаешь.
- Мы навели справки. Кто у вас староста блока?
- Хандке. Зеленый. Несколько дней назад он у нас одного насмерть затоптал.
Но он мало что о нас знает. Боится чем-нибудь заразиться. Знаком только с
некоторыми из нас. Столько лиц мелькает. Старший по блоку знает еще меньше.
Контроль возлагается на старост по помещениям. Здесь можно делать, что угодно.
Тебя это интересовало, а?
- Да, я хотел услышать именно это. Ты меня понял. - Левинский с удивлением
посмотрел на красный треугольник на робе Пятьсот девятого. Для него это было
неожиданностью.
- Коммунист? - спросил он. Пятьсот девятый покачал головой.
- Социал-демократ?
- Нет.
- Кто ж тогда? Кем-то ты ведь должен быть. Пятьсот девятый поднял взгляд.
Кожа вокруг глаз еще оставалась выцветшей от кровоподтеков. От этого глаза
казались светлее обычного; почти прозрачные, они блестели в свете огня, словно
не имели отношения к темному избитому лицу.
- Кусочком человеческой плоти, если угодно.
- Что?
- Да ладно. Так просто. Левинский на мгновение оторопел.
- Ах, какой идеалист, - проговорил он с налетом добродушного презрения. -
Ну ладно, как скажешь. Если только мы сможем на вас положиться.
- Сможете. На нашу группу. Те, что там сидят. Они дольше всех здесь. -
Пятьсот девятый поморщился. - Ветераны.
- А остальные?
- Тоже можно не сомневаться. Мусульмане. Надежные, как покойники. Дай им
только кусок жратвы да возможность умереть лежа. У них нет сил для
предательства.
Левинский посмотрел на Пятьсот девятого.
- Значит, кого-нибудь у вас можно спрятать, по крайней мере на несколько
дней? Это не бросится в глаза?
- Нет. Только если он не будет очень упитанный.
Левинский пропустил это ироническое замечание мимо ушей. Он подсел
поближе.
- У нас что-то носится в воздухе. В разных бараках красных старост блоков
заменили на зеленых. Идут разговоры о том, что будут увозить ночью и в тумане.
Ты знаешь, что это такое?
- Да. Транспорты с людьми в лагеря смерти.
- Идут слухи и о массовой ликвидации. Эту новость принесли люди, которых
доставили из других лагерей. Нам надо быть готовыми. Организовать свою оборону.
Эсэсовцы так просто не исчезнут. До сих пор мы о вас в этой связи не подумали...
- Вы считали, что мы подыхаем здесь, как полумертвые рыбы, не так ли?
- Да. Но это только раньше. Вы еще пригодитесь. Если там запахнет жареным,
чтобы на какое-то время спрятать нужных нам людей.
- В лазарете уже не безопасно? Левинский снова поднял взгляд.
- Значит, и тебе известно?
- Да, мне тоже.
- Ты там участвовал с нами в движении?
- Это не важно, - сказал Пятьсот девятый. - Как там сейчас?
- Лазарет, - проговорил Левинский с другой интонацией, чем прежде, - уже
не то, что раньше. У нас еще остались свои люди; но с некоторых пор там вовсю
лютуют.
- А как в тифозном отделении?
- Пока еще можно. Но этого недостаточно. Нам нужны другие места, чтобы
прятать людей. В собственном бараке можно отсидеться только несколько дней. Того
гляди, нагрянут эсэсовцы с н
...Закладка в соц.сетях
