Жанр: Драма
Искра жизни
...ерь они становятся в очередь за водой. Здесь тоже надо ввести
это правило, иначе они снова опрокинут ведро.
Новички поднялись.
- В очередь становись! - крикнул Бергер. - Каждый получит свою долю. У нас
есть на всех. Кто не станет в очередь, не получит ничего!
Все подчинились, кроме двух, бросившихся вперед. За это им досталось
дубинками. Потом Агасфер и Пятьсот девятый достали свои кружки, и все по очереди
напились.
- Посмотрим, может, еще чего раздобудем, - сказал Бухер Розену и
Зульцбахеру, когда они осушили ведро. - Теперь это уже не опасно.
- Нас было три тысячи, - снова произнес Зульцбахер механически.
Вернулись дежурные с едой. На новичков ничего не дали. Сразу же возникла
свалка. Дрались перед секциями "А" и "Б". Старосты помещений ничего не могли
добиться. Дело в том, что у них собрались сплошь мусульмане, по сравнению с
которыми новички оказались половчее и не такими смиренными.
- Придется чем-нибудь поступиться, - тихо сказал Бергер Пятьсот девятому.
- Максимум супом. Но не хлебом. Он нам нужнее. Мы слабее.
- Поэтому придется что-нибудь отдать. Иначе они это возьмут сами. Видишь,
что там творится.
- Да. Но только суп. Хлеб нужен нам самим. Давай поговорим с тем,
Зульцбахером.
- Послушай, - сказал Бергер. - Сегодня вечером нам ничего для вас не дали.
Но мы поделимся нашим супом.
- Спасибо, - ответил Зульцбахер.
- Что?
- Спасибо.
Они с удивлением посмотрели на него. В лагере было не принято благодарить.
- Ты можешь нам помочь? - спросил Бергер. - Иначе ваши люди снова все
пошвыряют. А больше ничего нет. Есть еще кто-нибудь, на кого можно положиться?
- Розен. И еще двое при нем.
Ветераны и четверо новичков вышли навстречу дежурным с едой и обступили
их. Бергер заранее позаботился о том, чтобы остальные встали в очередь. Только
тогда они принесли пищу.
Когда все выстроились, началась раздача. У новичков не было мисок. Им
пришлось есть порции стоя и сразу отдавать миски. Розен следил за тем, чтобы
никто не подошел дважды. Некоторые из узников со стажем ругались.
- Вернем вам завтра ваш суп, - сказал Зульцбахер.
- Его просто одолжили. Хлеб нам самим нужен. Наши люди слабее вас. Может,
завтра утром и вам что-нибудь перепадет.
- Да. Спасибо за суп. Мы его завтра вернем. А как нам спать?
- Мы подготовили несколько мест в бараке. Вам придется спать сидя. Но и
тогда всех мы не можем обеспечить.
- А вы?
- Мы останемся снаружи. Позже мы вас разбудим и поменяемся местами.
Зульцбахер покачал головой.
- Если они уснут, вам не просто будет вытащить их из барака.
Часть новичков уже спала с раскрытыми ртами перед бараком.
- Пусть себе спят, - сказал Бергер и оглянулся.
- А где остальные?
- Они сами уже нашли место в бараке, - сказал Пятьсот девятый. - В темноте
мы не сможем их вытащить наружу. На эту ночь оставим все как есть.
Бергер посмотрел на небо.
- Может, не будет слишком холодно. Сядем вплотную к стене и тесно
прижмемся друг к другу. У нас три одеяла.
- Завтра все должно быть по-другому, - заявил Пятьсот девятый. - Насилия в
этой секции не бывает.
Они рядком уселись на корточки. Здесь были почти все ветераны; даже
Агасфер, Карел и овчарка. Около них устроились Розен и Зульцбахер и еще примерно
с десяток новичков.
- Мне очень жаль, - сказал Зульцбахер.
- Да ерунда. Вы не можете отвечать за других.
- Я могу проследить, - сказал Карел Бергеру. - В эту ночь умрут не меньше
шестерых. Они лежат справа внизу у двери. Мы их вынесем и потом по очереди
сможем спать на их местах.
- И как ты собираешься в темноте выяснять, живы они или умерли?
- Это просто. Я наклоняюсь над самым лицом. Если больше не дышат, это
сразу заметно.
- Еще до того, как вынесем, на их место уже ляжет кто-то из барака, -
заметил Пятьсот девятый.
- Да, - живо подхватил Карел, - но я приду и сообщу. И как только мы
вынесем мертвеца, на его место сразу же ложится другой.
- Ладно, Карел, - сказал Бергер. - Внимательно следи!
Похолодало. Из бараков доносились стоны и крики ужасов во сне.
- Боже мой, - сказал Зульцбахер Пятьсот девятому. - Какое счастье! Мы
думали, что попали в лагерь смерти. Только бы не погнали нас дальше!
Пятьсот девятый молчал. "Счастье, - подумал он. - Но для прибывших это
было действительно так".
- Как там было у вас? - спросил спустя некоторое время Агасфер.
- Они пристреливали всех, кто не мог идти. Нас было три тысячи...
- Мы знаем. Ты уже несколько раз говорил.
- Да... - проговорил беспомощно Зульцбахер.
- И что вы видели по дороге? - поинтересовался Пятьсот девятый. - Как там
в Германии?
Зульцбахер немного задумался.
- Позавчера вечером у нас было достаточно воды, - добавил он. - Иногда
люди нам что-нибудь давали. А иногда ничего. Нас было слишком много.
- Как-то ночью один нам принес четыре бутылки пива, - сказал Розен.
- Я имею в виду не это, - сказал нетерпеливо Пятьсот девятый. - Как там
города? Разрушены?
- В города мы не попадали. Всегда в обход.
- Вы что, вообще ничего не видели? Зульцбахер посмотрел на Пятьсот
девятого.
- Когда с трудом ковыляешь и у тебя за спиной стреляют, увидишь немного.
Поезда мы не видели.
- А почему закрыли ваш лагерь?
- Из-за приближения линии фронта.
- Как? И что тебе об этом известно? Ну, рассказывай! - Где расположен
Ломе? Далеко от Рейна? Сколько километров?
Зульцбахер пробовал бороться со сном.
- Да, довольно далеко... пятьдесят... семьдесят... километров... завтра...
- успел произнести он, и его голова упала на грудь. - Завтра... сейчас я хочу
спать.
- Это примерно семьдесят километров, - сказал Агасфер. - Я там был.
- Семьдесят? А отсюда? - Пятьсот девятый стал подсчитывать. - Двести...
двести пятьдесят...
Агасфер повел плечами.
- Пятьсот девятый, - сказал он тихо. - Ты всегда размышляешь о километрах.
А ты хоть раз задумался о том, что они могут сделать с нами то же самое, что и
вот с этими? Лагерь закрыть... нас отсюда отправить... но куда? Что тогда с нами
станет? Мы ведь здесь уже не в состоянии шагать.
- Кто не может идти, будет расстрелян... - Зульцбахер как-то неожиданно
пробудился и снова уснул.
Все вокруг молчали. Они ни разу не задумывались об этом. Вдруг серьезная
угроза нависла над ними. Пятьсот девятый разглядывал сначала толкотню
серебристых облаков на небе, потом дороги в долине, растворившейся в сумеречной
мгле. "Не надо было отдавать им суп, - вдруг подумалось ему. - Нам самим нужны
силы, чтобы шагать. Впрочем, насколько этого хватило бы? В лучшем случае на
несколько минут марша. Новичков гнали сюда несколько суток".
- Может, они не будут расстреливать у нас тех, которые остаются? - спросил
он.
- Разумеется, нет, - ответил Агасфер с мрачной усмешкой. - Они накормят
вас мясом, выдадут новую одежду и помашут ручкой на прощание.
Пятьсот девятый окинул его взглядом. Агасфер был абсолютно спокоен. Ничто
не могло его напугать.
- А вот и Лебенталь, - воскликнул Бергер. Лебенталь сел рядом.
- Ну, что-нибудь еще разузнал, Лео? - спросил Пятьсот девятый.
Лео кивнул.
- Им хотелось бы насколько возможно отделаться от прибывших с транспортом.
Левинскому это рассказал рыжий писарь из канцелярии. Ему еще не известно, каким
образом они собираются от них отделаться. Но это должно произойти скоро; так они
смогут списать умерщвленных как умерших от последствий перехода.
Один из новичков вдруг вскочил во сне и закричал. Потом снова опустился на
нары и захрапел с широко раскрытым ртом.
- Они собираются прикончить только людей с транспорта?
- Левинскому стало известно только это. Но он велел передать, чтобы мы
были начеку.
- Да, надо быть начеку. - Пятьсот девятый немного помолчал. - Это значит,
что надо держать язык за зубами. Именно это он имеет в виду. Или нет?
- Ясное дело. Что еще?
- Если мы предупредим новичков, они будут более осторожными, - проговорил
Мейер. - А если эсэсовцы решат расстрелять определенное число и этого количества
не окажется, они возьмут остаток из нас.
- Похоже на то, - Пятьсот девятый посмотрел на Зульцбахера, голова
которого тяжело лежала на плече Бергера. - Итак, что будем делать? Помалкивать?
Это было непростое решение. Если станут просеивать и не найдется
достаточное количество новичков, вполне возможно, что брешь закроют людьми из
Малого лагеря; тем более что новички еще не так обессилели.
Молчание тянулось долго.
- Что они нам? - проговорил Мейер. - Сначала о себе надо позаботиться.
Бергер тер свои воспаленные глаза. Пятьсот девятый от волнения теребил
край куртки. Агасфер повернулся к Мейеру. В его глазах мерцал блеклый свет.
- Если им до нас нет дела, - сказал он, - то и нас они не должны
волновать.
- Ты прав, - сказал Бергер, подняв голову.
Агасфер тихо сидел у стены и молчал. Его старый изможденный череп с
глубоко сидящими глазами, казалось, видел то, чего обычно не видел никто.
- Мы скажем этим обоим здесь, - проговорил Бергер, - чтобы они
предупредили других. На большее мы не способны. Мы сами не знаем, чего еще
ждать.
Из барака подошел Карел.
- Один там умер. Пятьсот девятый встал.
- Давайте вынесем. - Потом повернулся к Агасферу. - Пошли, старик. Там и
останешься, чтобы поспать.
* XII
Блоки выстроились на плацу Малого лагеря. Шарфюрер Ниман с удовольствием
покачивался, пружиня колени. Это был мужчина примерно тридцати лет, с узким
лицом, оттопыренными маленькими ушами и покатым подбородком. У него были волосы
песочного цвета и очки без оправы. В штатском его можно принять за типичного
мелкого конторского служащего. Он как раз и был таким, прежде чем вступил в СС.
- Внимание! - сказал Ниман высоким, чуточку сдавленным голосом. - Новый
транспорт, шаг вперед, марш!
- Осторожно! - пробормотал Пятьсот девятый Зульцбахеру.
Перед Ниманом выстроились две шеренги.
- Больные и инвалиды, вперед вправо! - скомандовал он.
Шеренга оживилась, но никто не отошел в сторону. Люди не верили; подобное
случалось с ними уже не раз.
- Быстрее! Быстрее! Кому надо к врачу и на перевязку, шаг вперед и встать
справа!
Несколько узников робко отошли в сторону. Ниман подошел к ним.
- Что у тебя? - спросил он первого.
- Ноги натер до крови и сломал палец на ноге, господин шарфюрер.
- А ты?
- Двусторонняя паховая грыжа, господин шарфюрер.
Ниман продолжал выяснение. Потом отослал двоих обратно. Это был обманный
трюк, чтобы ввести узников в заблуждение и усыпить их бдительность. Задуманный
прием сработал. Сразу же вызвалось несколько новичков. Ниман едва заметно кивнул
головой.
- Сердечники, шаг вперед! Кто не способен выполнять тяжелую работу, но
умеет штопать чулки и чинить обувь.
Нашлось еще несколько добровольцев. Теперь Ниман набрал примерно тридцать
человек. Стало ясно, что больше ему не набрать.
- Я вижу, что остальные в прекрасной форме! - злобно проорал он. - А ну,
давайте-ка проверим! На-пра-во! Бегом, марш!
Двойная шеренга побежала вокруг плаца для переклички. Тяжело дыша, они
бежали мимо остальных узников, которые замерли на месте, отдавая себе отчет в
том, что их жизнь тоже в опасности. Если кто-нибудь упадет, Ниман запросто
отошлет его к отобранной группе. Кроме того, никто не знал, займется ли он особо
стариками.
Узники в шестой раз пробежали мимо. Они начали спотыкаться, но уже твердо
знали, что их заставили бегать не для того, чтобы выявить неспособность
выполнять тяжелую работу. Они бегали во имя выживания. Их лица обливались потом,
а в глазах светился отчаянный страх перед смертью, осознанный страх,
свойственный только человеку.
Даже те, кто согласились, теперь поняли, в чем дело. Их охватило
беспокойство. Еще двое попытались присоединиться к бегущим. Ниман это увидел.
- Назад! Марш на место!
Но его не слышали. Оглохшие от страха, они бросились вперед. На ногах были
деревянные ботинки, которые они сразу же потеряли, но продолжали бежать,
мелькали только их сбитые в кровь голые ноги. Ниман не спускал с них глаз.
Некоторое время они бежали вровень со всеми. Когда же в их обезображенных лицах
постепенно засветилась жадная надежда на бегство, Ниман спокойно сделал
несколько шагов вперед и, как только они проковыляли рядом с ним, сделал им
подножку. Они упали, хотели встать. Но Ниман пинками снова повалил их на землю.
Тогда они попробовали ползти.
- Встать! - заорал он своим сдавленным тенором. - Марш, вон туда!
В это время он стоял спиной к двадцать второму бараку. Карусель смерти
продолжалась в ритме бега. Упали еще четверо. Двое были без сознания. Один был в
гусарской униформе, которую получил накануне вечером; другой в женской блузке с
дешевыми кружевами под каким-то обрезанным кафтаном. Старший по помещению с
юмором распределил среди узников вещи из Освенцима. Было еще несколько десятков
заключенных, которых вырядили, как на карнавал.
Пятьсот девятый видел, как отставал, полусогнувшись, ковыляя, Розен, и
знал, что через несколько секунд у Розена полностью иссякнут силы и он рухнет на
землю. "Меня это не касается, ничуть, - подумал он. - Зачем делать глупости?
Каждый должен сам о себе заботиться". Шеренга снова пробегала мимо барака,
приблизившись к нему вплотную. Пятьсот девятый отметил, что теперь Розен уже был
последним. Он бросил беглый взгляд на Нимана, который все еще стоял спиной к
бараку, потом огляделся кругом. Никто из старост бараков не обращал на него
внимания. Все наблюдали за теми, кому Ниман подставил подножку. Хандке, подняв
голову, даже вышел вперед. Пятьсот девятый схватил зашатавшегося Розена за руку,
подтянул его к себе и, выдернув из шеренги, спрятал за своей спиной.
- Быстрее! В барак! Спрячься там!
Он слышал тяжелое дыхание за спиной, воспринимал уголками глаз какое-то
движение, потом пыхтение прекратилось. Ниман ничего не видел. Он все еще стоял
спиной. Хандке тоже ничего не заметил. Пятьсот девятый знал, что дверь в барак
была открыта, и надеялся, что Розен его понял. И он надеялся, что если его
схватят, тот не продаст. Розен должен был понимать, что ему и без того была бы
крышка. Ниман не пересчитывал новичков, и у Розена появился шанс. Пятьсот
девятый почувствовал, что у него дрожат колени и пересохло горло. Потом вдруг
зашумела кровь в ушах.
Он осторожно бросил взгляд на Бергера. Тот спокойно наблюдал за бежавшей
толпой, из которой падало на землю все больше людей. По его напряженному лицу
было видно, что он все видел. Потом Пятьсот девятый услышал за спиной шепот
Лебенталя: "Он уже внутри". Колени затряслись еще сильнее. Ему пришлось даже
опереться на Бухера.
Повсюду были разбросаны деревянные башмаки, которые достались некоторым
новичкам. Людям непривычно было их носить, и они их теряли. Только двое еще
отчаянно грохотали в этих башмаках. Ниман протер запотевшие очки. Он
раскраснелся: его возбуждал страх узников перед смертью. Они падали, вскакивали,
снова падали, вскакивали и, покачиваясь из стороны в сторону, бежали дальше. Он
ощущал тепло в животе и вокруг глаз. Впервые у него было такое ощущение, когда
он убил первого еврея.
Он, собственно, этого вовсе не хотел, но потом... Он всегда был
пришибленным, закомплексованным и поначалу испытывал чуть ли не страх,
замахиваясь на еврея. Но когда тот валялся у него в ногах и молил о жизни, Ниман
вдруг почувствовал, что стал другим: крепким и могучим; он ощутил в себе ток
крови, его горизонт расширился: разрушенная четырехкомнатная квартира с мебелью,
обитой зеленым репсом, этого мелкого еврейского торговца готовым платьем
превратилась в азиатскую пустыню Чингисхана, а торговый служащий Ниман мгновенно
стал властителем над жизнью и смертью; к нему пришли власть, всемогущество,
пьянящее упоение, которое все ширилось и возрастало, пока первый удар совершенно
непроизвольно не обрушился на очень податливый череп с редкими крашеными
волосами.
- Отделение, стой!
Узники не могли поверить своим ушам. Они ожидали, что их будут гонять до
тех пор, пока они не расстанутся с жизнью. Бараки, плац и люди закружились перед
глазами, как во время солнечного затмения. Они держались друг за друга. Ниман
снова надел свои протертые очки. Он вдруг заторопился.
- Трупы перенести сюда!
Они уставились на него. Ведь до сих пор никаких трупов не было.
- Те, что попадали на землю, - поправился он. - Которые остались лежать.
Пошатываясь, они стали приподымать лежащих за руки и за ноги. В одном
месте образовался целый клубок людей. Они падали, натыкаясь друг на друга. В
этой толкотне Пятьсот девятый разглядел Зульцбахера. Прикрытый стоявшими
спереди, он старался оттащить лежавшего за полосы и уши. Потом наклонился и
поставил его на колени. Человек упал без чувств. Зульцбахер снова встряхнул его,
взял под руки и попробовал поставить на ноги. Ему это не удалось. Тогда
Зульцбахер в отчаянии стал бить не приходящего в сознание кулаками, пока его не
оттащил староста блока. Зульцбахер никак не унимался. И тогда староста блока дал
ему пинок, думая, что Зульцбахер вымещает какую-то злобу на находившемся в
бессознательном состоянии.
- Ты, скотина чертова! - пробурчал он. - Оставь его, наконец, в покое! Ему
все равно хана.
Специально выделенный дежурный Штрошнейдер приехал на грузовике с плоской
платформой, на которой обычно перевозят покойников. Двигатель грохотал, как
пулемет. Штрошнейдер подрулил к толпе. Погрузили совершенно обессилевших.
Некоторые еще пытались сбежать. Но теперь Ниман внимательно следил: он никого
больше не отпустил, никого, даже из числа добровольцев.
- Кто не отсюда, отойти в сторону! - кричал он. - Кто назвался больным,
приступить к погрузке остальных!
Люди бросились врассыпную по баракам. Так и не пришедших в сознание
погрузили на платформу. Штрошнейдер дал газ. Он ехал так медленно, что
добровольцы могли идти пешком. Ниман шагал рядом.
- Теперь вашим страданиям конец, - сказал он своим жертвам другим, чуть ли
не дружеским голосом.
- Куда их везут? - спросил один из новичков в двадцать втором бараке.
- Вероятно, в сорок шестой блок.
- И что там будет?
- Не знаю, - ответил Пятьсот девятый. Он не хотел рассказывать, что было
известно в лагере: в одном из помещений сорок шестого экспериментального блока у
Нимана были канистра с бензином и несколько шприцев для инъекций, причем никто
из заключенных никогда не возвращался обратно. А вечером Штрошнейдер отвезет их
в крематорий.
- А чего ты так волтузил того самого? - спросил Пятьсот девятый.
Зульцбахер посмотрел на него, но ничего не ответил. Он давился, словно
старался проглотить кусок ваты.
- Это был его брат, - сказал Розен. Зульцбахера вырвало только зеленоватым
желудочным соком.
- Ты посмотри-ка! Все еще здесь? Они про тебя, наверно, забыли, а?
Хандке стоял перед Пятьсот девятым и медленно осматривал его с ног до
головы. Это было во время вечерней переклички. Узники выстроились на плацу.
- Тебя, наверно, записали в книгу. Надо будет проверить.
Он раскачивался на каблуках, разглядывая Пятьсот девятого своими светлоголубыми
выпученными глазами. Пятьсот девятый замер.
- Ну так что? - спросил Хандке.
Пятьсот девятый молчал. Было бы безумием хоть как-то раздражать старосту
блока. Молчание - это самое правильное. Он надеялся только на то, что Хандке
снова все забудет или не примет всерьез. Хандке ухмыльнулся. У него были желтые
зубы с пятнами.
- Ну и что? - повторил свой вопрос Хандке.
- Номер тогда записали в книгу, - проговорил спокойно Бергер.
- Ах, так? - Хандке повернулся к нему. - Ты это точно знаешь?
- Да. Номер записал шарфюрер Шульте. Я сам видел.
- В темноте? Тогда все в порядке. - Хандке еще немного покрутился. -
Значит, я могу спокойно пойти и выяснить. Ничто мне не помешает, а?
Все молчали.
- Ты можешь еще подкормиться, - любезно сказал Хандке. - Ужин. Не имеет
смысла расспрашивать про тебя начальника блока. Сразу же сделаю это в подходящем
месте, ты, сатанинское отродье. - Он огляделся. - Внимание! - громко крикнул он.
Подошел Больте. Он как всегда спешил. Целых два часа он проиграл в карты и
был в хорошем настроении. Он скучным взглядом окинул груду мертвецов и поскорее
удалился. Хандке остался, послал дежурных за едой на кухню и потом неторопливо
направился к проволочному заграждению, разделявшему женские бараки и Малый
лагерь. Там он остановился и стал разглядывать противоположную сторону.
- Пошли в бараки, - сказал Бергер. - Один может остаться снаружи и
продолжать за ним наблюдение.
- Я хочу, - вызвался Зульцбахер.
- Дай знать, когда он уйдет. Немедленно! Ветераны разошлись по баракам.
Лучше было не попадаться Хандке на глаза.
- Что будем делать? - спросил озабоченно Бергер. - А если эта свинья
действительно сказала всерьез?
- Может, снова забудет? Похоже, что он сегодня в бешенстве. Если бы у нас
был шнапс, чтобы его накачать!
- Шнапс! - Лебенталь сплюнул. - Невозможно! Абсолютно невозможно!
- Может, он просто хотел пошутить, - проговорил Пятьсот девятый. Он не
совсем в это верил; но такие вещи в лагере уже случались, и нередко. Эсэсовцы
поднаторели в том, чтобы постоянно держать людей в страхе. В конце концов не
один из них сам сводил с жизнью счеты: одни с разбегу повисали на колючей
проволоке, у других отказывало сердце.
Приблизился Розен.
- У меня есть деньги, - сказал он шепотом Пятьсот девятому. - Бери. Вот,
сорок марок. Отдай их ему. Насчет денег мы тут сами подсуетились.
Он сунул банкноты Пятьсот девятому в руку.
- От этого никакой пользы, - сказал Пятьсот девятый. - Он возьмет их и все
равно будет делать то, что хочет.
- Тогда пообещай ему больше.
- Откуда нам взять еще?
- У Лебенталя есть, - сказал Бергер. - Разве не так, Лео?
- Да, у меня кое-что есть. Но если однажды мы пробудим в нем интерес к
деньгам, он с каждым днем, будет требовать все больше, пока у нас ничего уже не
останется. И скоро мы опять, как сейчас, будем на мели. И от денег останутся
одни воспоминания.
Все молчали. Никто не усомнился в доводах Лебенталя. Все было сказано поделовому.
Вопрос был сформулирован ясно и просто: допустимо ли ставить под удар
все коммерческие возможности Лебенталя только ради того, чтобы добиться для
Пятьсот девятого нескольких дней отсрочки. Ветеранам досталось бы меньше пищи,
возможно, именно настолько, чтобы извести кое-кого или даже всех. Каждый из них
без колебания отдал бы все, лишь бы Пятьсот девятый был действительно спасен. Но
нельзя было рисковать жизнью дюжины узников ради того, чтобы один из них прожил
всего на два-три дня больше. Это был неписаный, жестокий лагерный закон,
благодаря которому они до сих пор остались в живых. Они все его знали, но на
этот раз еще не хотели его признавать. Они искали выход.
- Убить надо эту падлу, - безнадежно проговорил Бухер.
- Чем? - спросил Агасфер. - Он в десять раз физически сильнее нас.
- Но если все мы с нашими мисками...
Бухер умолк. Он знал, что это идиотская идея. Если бы план удался,
повесили бы десяток людей, не меньше.
- Он все еще стоит там? - спросил Бергер.
- Да, на том же месте.
- Может, он забудет?
- Тогда он не стал бы ждать, пока все поедят. В темноте воцарилось
зловещее молчание.
- По крайней мере, ты можешь дать ему сорок марок, - сказал Розен Пятьсот
девятому некоторое время спустя. - Они принадлежат тебе одному. А я передам их
тебе. Только тебе. Никому больше до этого нет дела.
- Верно, - проговорил Лебенталь. - Вот это верно. Пятьсот девятый
пристально смотрел в открытую дверь. Он увидел темную фигуру Хандке на фоне
серого неба. Когда-то уже было что-то подобное - темная голова на фоне неба и
огромная надвигающаяся опасность. Он никак не мог вспомнить, когда это было.
Снова посмотрел и удивился своей нерешительности. В нем подымалось неясное
мрачное желание оказать сопротивление. Сопротивление попытке купить Хандке.
Подобное ощущение было для него впервой; раньше он испытывал лишь откровенно
выраженный страх.
- Пойди туда, - проговорил Розен. - Отдай ему деньги и пообещай еще.
Пятьсот девятый медлил. Он не понимал самого себя. Он, правда, отдавал
себе отчет в том, что подкуп - бесполезное дело, если Хандке действительно решил
его извести. Он частенько наблюдал такие случаи в лагере: у людей отнимали то,
что они имели, после чего их приканчивали, чтобы они уже не могли ничего
сказать. Но один день жизни - это один день, и за это время многое может
произойти...
- Идут дежурные с едой, - сообщил Карел.
- Послушай, - прошептал Бергер Пятьсот, девятому. - Все же надо
попробовать. Отдай ему деньги. Если же он будет требовать еще, мы ему пригрозим,
что привлечем к ответственности за взяточничество. Нас ведь много свидетелей. Мы
все заявим, что видели своими глазами. Это - единственное, на что мы способны.
- Он идет сюда, - дал знать Зульцбахер. Хандке повернул в сторону секции
"Д".
- Где ты, сатанинское отродье? - спросил он. Пятьсот девятый выступил
вперед. Какой смысл было прятаться!
- Здесь я.
- Хорошо. Я сейчас пойду. Простись и оставь завещание. Они тебя заберут
потом. С помпой.
Пятьсот девятый ухмыльнулся. Фразу насчет завещания он воспринял как
великолепную шутку. Так же, как и насчет помпы. Бергер подтолкнул Пятьсот
девятого. Тот сделал шаг вперед.
- Можно на минутку с вами поговорить?
- Ты со мной? Что за бред!
Хандке направился к выходу. Пятьсот девятый последовал за ним.
- У меня при себе есть деньги, - сказал он в спину Хандке.
- Деньги? Вот как? Сколько же? - Хандке шагал не останавливаясь. Он даже
не оборачивался.
- Двадцать марок. - Пятьсот девятый хотел сказать сорок, но какая-то
странная сила помешала ему это сделать. Он ощущал это сопротивление как своего
рода упрямство; он предложил половину суммы за собственную жизнь.
- Двадцать марок и два пфеннига!
Хандке прибавил шагу. Пятьсот девятому удалось с ним поравняться.
- Двадцать марок - это все равно лучше, чем ничего.
- Все это ерунда!
Предлагать теперь сорок не имело никакого смысла. Пятьсот девятый
почувствовал, что допустил решающую ошибку. Он должен был выложить все целиком.
Вдруг его желудок полетел куда-то в бездну.
- У меня еще есть деньги, - сказал он скороговоркой.
- Ты смотри! - Хандке остановилс
...Закладка в соц.сетях
