Жанр: Драма
Искра жизни
...и Пятьсот девятого. Потом встретился с ним
взглядом. Оба в упор смотрели друг на друга.
Пятьсот девятый не был уверен, узнал ли его Вебер. Не мог знать он и того,
что было в этой устремленной на него паре глаз. Он только вдруг почувствовал,
что его глазам пришлось выдержать больше, чем этим глазам напротив. Ему суждено
дольше жить, чем Веберу. Как-то странно, но ему показалось это чрезвычайно
важным, словно реальность всего, во что он верил в своей жизни, за что боролся и
страдал, зависит от того, что жизнь за его челом будет биться дольше, нежели у
того напротив. Это было, как дуэль и Божий суд. Если сейчас он выдержит, значит,
истинно все, что казалось ему столь существенным, во имя чего он рисковал своей
жизнью. Это было как последнее усилие над собой. Еще раз это было вложено в его
собственные руки - и он непременно должен был выйти победителем.
Он неглубоко и осторожно вздохнул, до боли. Он видел, как у Вебера изо рта
струится кровь, поэтому решил проверить, не льется ли и у него кровь из рта. Он
что-то ощущал, но когда увидел на ладони всего несколько капель, вспомнил, что
это кровоточили его прокушенные губы.
Вебер следил глазами за его рукой. Потом их взгляды снова встретились.
Пятьсот девятому хотелось еще раз разобраться, что тут главное и в чем
суть. Понимание этого должно было придать ему силы. Оно имело отношение к самому
элементарному в человеке, без чего мир бы рухнул, - сознание этого еще сидело в
его уставшем мозгу. Это уничтожило бы и иное - абсолютное зло, антихриста,
смертный грех в отношении духа. "Слова, - подумал он. - Они мало что выражают.
Только к чему еще слова? Он обязан был выстоять. А оно должно было сгинуть до
него. Вот и все".
Странно, что никто их не заметил. "Что никто не заметил его, - мысленно
добавил Пятьсот девятый. - Здесь столько трупов. Но этот вот! Он лежал полностью
в тени груды мертвецов, вот в чем дело. Его форма была черного цвета, а свет не
отражался от его сапог".
Люди стояли поодаль и глазели на бараки. В некоторых местах зияли проломы
в стенах. Прямо на глазах сгорали многие годы, свидетели бедствия и смерти.
Многие имена и настенные надписи.
Раздался грохот. Языки пламени взметнулись вверх. В потоке искр рухнула
крыша барака. Пятьсот девятый увидел в воздухе горящие обломки. Казалось, что
они очень медленно плавают. Один из обломков пролетел над самой грудой трупов,
ударился в чью-то ногу, перевернулся и упал Веберу прямо на шею.
У Вебера задергались глаза. От его формы пошел дым. Пятьсот девятый мог бы
нагнуться вперед и отбросить полено в сторону. Он, по крайней мере, считал, что
мог бы это сделать; правда, он не был уверен, все ли у него в порядке с легкими
и не пойдет ли у него тогда изо рта кровь. Только по этой причине он отказался
от этого, не из чувства мести; сейчас речь шла о чем-то большем, чем о мести. К
тому же месть была бы слишком мелкой.
У Вебера зашевелились руки. Дернулась голова. Полено продолжало гореть у
него на шее. Форма дымилась. На ней вспыхивали маленькие огоньки. Снова
дернулась голова. Горящее полено сползло вперед. Вскоре стали обугливаться
волосы. Пятьсот девятый внимательно посмотрел на его глаза. Они все больше
выступали из глазниц. Кровь фонтаном выливалась из беззвучно дергавшегося рта. В
треске догоравшего барака ничего не было слышно. Теперь голова у Вебера была
обгоревшая и черная. Пятьсот девятый смотрел на нее не отрываясь. Полено
медленно догорало. Кровь иссякла. Все погружалось в бездну. Ничего не осталось
больше, кроме глаз. Мир сузился до глаз. Им было суждено ослепнуть.
Пятьсот девятый не знал, сколько часов или минут это длилось, - ему
показалось, что неподвижные руки Вебера вдруг вытянулись. Потом его глаза
перестали быть глазами, они превратились в студенистую массу. Пятьсот девятый
еще какое-то время сидел молча. Потом он осторожно оперся одной рукой впереди
себя, чтобы придвинуться поближе. Прежде чем сдаться, он должен был
почувствовать себя абсолютно уверенным. Только в голове он еще ощущал ясность;
тело было уже невесомым и, одновременно вобрав в себя всю массу земли, уже почти
не подчинялось ему, не хватало сил хоть чуть-чуть продвинуть свое тело.
Пятьсот девятый наклонился вперед, поднял палец и ткнул им в глаза Веберу.
Никакой реакции. Вебер был мертв. Пятьсот девятый хотел выпрямиться, но теперь
уже и этого не мог сделать. Наклон вперед вызвал то, чего он боялся. Словно из
земных недр, из глубин его организма что-то вырвалось и потекло. Кровь струилась
легко и безболезненно. Она текла по голове Вебера. Казалось, что кровь вытекала
из всего тела обратно в землю, из которой снова поднималась, уже как шуршащий
фонтан. Пятьсот девятый не пытался остановить кровь. Руки его обмякли. В тумане
ему привиделась исполинская фигура Агасфера перед бараком. "Значит, он все же
не..." - подумалось ему еще; потом земля, его опора, превратилась в болото,
которое его и поглотило...
Пятьсот девятого обнаружили лишь час спустя. Его начали искать, когда
улеглось всеобщее возбуждение. В конце концов Бухеру пришла мысль еще раз
поискать возле барака. Там его и нашли, за грудой трупов.
Бухер увидел, как подошел Левинский с Вернером.
- Пятьсот девятый умер, - сказал он. - Застрелен. Вебер тоже. Оба там
лежат вместе.
- Застрелен? Разве он был снаружи?
- Да. В то время он был снаружи.
- Револьвер был при нем?
- Да.
- А Вебер тоже мертв? Значит, Вебера застрелил он, - сказал Левинский.
Они приподняли его и положили прямо. Потом перевернули Вебера.
- Да, - воскликнул Вернер. - Похоже на то. Он получил две пули в спину.
Вернер осмотрелся вокруг и увидел револьвер.
- Вот он. - Вернер поднял оружие с земли. - Пустой. Пятьсот девятый
стрелял из него.
- Надо его отсюда унести, - проговорил Бухер.
- Куда? Везде полно мертвецов. Больше семидесяти сгорело. Более ста
ранено. Оставьте его здесь, пока не освободится место. - Вернер посмотрел на
Бухера отсутствующим взглядом.
- Ты что-нибудь понимаешь в автомобилях?
- Нет.
- Нам нужен... - Вернер осекся. - О чем я тут говорю? Вы же из Малого
лагеря. Нам еще нужны люди для грузовиков. Пошли, Левинский!
- Да. Чертовски жалко его.
- Ты прав...
Они пошли обратно. Левинский еще раз оглянулся. Затем пошел за Вернером.
Бухер остался. Утро выдалось серым. Продолжали гореть остатки барака. "Сгорело
семьдесят человек. Если бы не Пятьсот девятый, их было бы больше", - подумал он.
Он еще долго стоял на месте. Тепло от тлеющего барака было, как
противоестественное лето. Бухера обдувало теплом; он ощущал его и снова забывал.
Пятьсот девятый был мертв. Ему показалось, погибло не семьдесят, а несколько
сот.
Старосты быстро взяли лагерь в свои руки. В обед уже заработала кухня.
Узники с оружием контролировали лагерные входы на случай возвращения эсэсовцев.
Был создан и уже приступил к работе комитет из представителей всех бараков,
образована группа, которой поручили в кратчайшие сроки реквизировать продукты в
округе.
- Я вас подменю, - сказал кто-то Бергеру. Бергер поднял взгляд. Он
настолько устал, что ничего не соображал.
- Укол, - проговорил он, протянув руку. - Иначе я свалюсь. Я совсем плохо
вижу.
- Я выспался, - ответил ему кто-то. - И теперь вас сменю.
- У нас почти нет больше обезболивающих средств. Нам они срочно нужны.
Люди из города еще не вернулись? Мы их отправили по госпиталям.
Профессор Свобода из Брюнна, узник чешского отделения, видел, что
происходит. Вконец измотанный автомат механически продолжал работу.
- Вы сейчас должны пойти спать, - громко проговорил он.
Воспаленные глаза Бергера блестели.
- Да-а, - проговорил он и снова склонился над обгоревшим телом.
Свобода взял его за руку.
- Спать! Я вас сменю! Вы должны поспать!
- Спать?
- Да, спать.
- Хорошо, хорошо. Барак... - Бергер на мгновение очнулся. - Барак
сгорел...
- Идите на вещевой склад. Там для нас подготовили несколько кроватей.
Отправляйтесь туда. А через несколько часов я вас разбужу.
- Часов? Если я прилягу, то уже не проснусь. Мне еще надо... свой барак...
мне надо его...
- Пошли! - решительно произнес Свобода. - Вы достаточно поработали.
Он махнул ассистенту.
- Отведите его на вещевой склад. Там есть несколько кроватей для врачей.
Он взял Бергера за руку и повернул его.
- Пятьсот девятый... - проговорил Бергер словно в забытьи.
- Да, да, - ответил ему ничего не понимавший Свобода. - Конечно, Пятьсот
девятый. Все будет в порядке.
У Бергера забрали белый халат и вывели из помещения. Свежий воздух
подействовал на него, как мощная волна. Его качнуло, но он устоял. Однако волна
продолжала его мотать.
- Бог мой, а я ведь оперировал, - воскликнул он. Бергер измерил своего
ассистента пристальным взглядом.
- Естественно, - ответил тот. - Кто же еще?
- Я оперировал, - повторил Бергер.
- Ну, разумеется. Сначала ты сделал перевязку, намазал маслом и еще чемто,
а потом сразу взялся работать скальпелем. Тебе сделали два укола и дали
четыре чашки какао. Ты им здорово пригодился. Во время штурма!
- Какао?
- Да. Все это парни берегли для себя. Какао, масло и еще Бог знает что!
- Оперировал. Действительно оперировал, - шептал Бергер.
- Еще как! Я бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. При
твоем-то весе. Но сейчас тебе надо несколько часов отдохнуть. Ты получишь
настоящую постель. От шарфюрера! Шикарную! Пошли.
- А я думал...
- Что?
- Я думал, что уже больше не смогу...
Бергер посмотрел на свои руки. Он перевернул ладони и опустил их.
- Да-да... - прошептал он. - Спать.
День выдался серым. Возбуждение нарастало. Бараки гудели, как улей. Это
было особое время неопределенности, невостребованной свободы, когда воздух
переполнялся надеждами, слухами и щемящим темным страхом. Ведь в любой момент
могли вернуться СС или организованные отряды гитлерюгенд. Хотя найденное на
складе оружие было роздано узникам, но с появлением оснащенных рот могли
произойти тяжелые бои, с помощью артиллерии лагерь вообще сровняли бы с землей.
Трупы перевозили в крематорий. Другой возможности не было: их пришлось там
складывать штабелями, как дрова. Госпиталь был переполнен.
В середине дня в небе вдруг появился самолет. Он выбрался из низких
облаков, подступавших к городу.
Среди заключенных это вызвало переполох.
- На плац для перекличек! Все на плац, кто может ходить!
Сквозь пелену облаков прорвались еще два самолета. Они летели по
окружности вслед за первым.
Моторы ревели. Тысячи лиц смотрели в небо.
Самолеты быстро приближались. Старосты часть людей отправили из трудового
лагеря на плац для перекличек. Там их построили в два длинных ряда, которые
образовали гигантский крест. Левинский принес из казармы несколько простыней; по
четыре узника взяли полотна в руки и стали размахивать ими, стоя по краям
перекрестных "балок".
Теперь самолеты уже кружили над лагерем. Они все больше снижались.
- Смотрите! - закричал кто-то. - Крылья! Опять!
Узники замахали полотнищами и руками. Они старались перекричать рев
моторов. Многие срывали с себя куртки и размахивали ими. Летчики еще раз
пролетели совсем низко, снова приветствуя лагерь покачиванием крыльев, и
скрылись.
Толпа отхлынула. Люди поглядывали на небо.
- Шпик, - произнес кто-то. - После войны 1914 года были пакеты со шпиком
из-за океана...
Потом внизу на дороге они вдруг увидели низкий и внушавший страх первый
американский танк.
* XXV
Сад растворился в серебристом свете. Благоухали фиалки. Фруктовые деревья
у южной стены, казалось, были усеяны розовыми и белыми бабочками.
Альфред шел впереди, за ним, тихо ступая, следовали трое. Альфред указал
на сарай. Трое американцев бесшумно подкрались.
Альфред толкнул ногой в дверь.
- Нойбауэр, - сказал он. - Выходите!
Из тепловатого сумрака донеслось бормотание, похожее на хрюканье.
- Что? Кто это?
- Выходите.
- Что? Альфред, это ты?
- Да.
Нойбауэр снова хрюкнул.
- Черт возьми! Тяжелый сон! Мне что-то приснилось. - Он откашлялся. - Чушь
какая-то снилась. Это ты мне сказал "выходите"?
Один из солдат бесшумно встал рядом с Альфредом. Вспыхнул карманный
фонарик.
- Руки вверх! Выходите отсюда!
В бледном свете фонарика они увидели полевую кровать, на которой сидел
полураздетый Нойбауэр. Беспрестанно мигая, он таращил глаза на резкий круг
света.
- Что-о? - спросил он злобно. - Что это такое? Кто вы?
- Руки вверх! - проговорил американец. - Ваше имя Нойбауэр?
Нойбауэр слегка поднял руки и кивнул.
- Начальник концентрационного лагеря Меллерн? Нойбауэр снова кивнул.
- Выходите!
Нойбауэр видел наставленный на него темный ствол автоматического
пистолета. Он встал и так высоко поднял руки, что дрожащие пальцы уперлись в
низкий потолок сарая.
- Мне надо одеться.
- Выходите, вам говорят!
Нойбауэр нерешительно сошел с места. Он был в рубашке и штанах, на ногах
сапоги. Он выглядел мрачным и заспанным. Один из солдат быстро ощупал его.
Нойбауэр бросил взгляд на Альфреда.
- Это ты их сюда привел?
- Да.
- Иуда!
- Но вы не Христос, Нойбауэр, - медленно возразил Альфред. - А я не
нацист.
Вернулся американец, который был в сарае. Он покачал головой.
- Пошли, - распорядился говоривший по-немецки. Это был капрал.
- Можно я надену мундир? - спросил Нойбауэр. - Он висит в сарае. За
крольчатником.
Капрал на мгновение замешкался. Потом он ушел и вернулся со штатской
курткой в руках.
- Пожалуйста, не эту, - объяснил Нойбауэр. - Я ведь солдат. Пожалуйста,
мундир моей формы.
- Вы не солдат. Нойбауэр моргнул.
- Это моя партийная форма.
Капрал вернулся и принес мундир. Он ощупал его и передал Нойбауэру. Тот
надел мундир, застегнул пуговицы, вытянулся и сказал:
- Оберштурмбаннфюрер Нойбауэр. Я в вашем распоряжении.
- Хорошо, хорошо. Вперед.
Они шли по саду. Нойбауэр заметил, что неправильно застегнул мундир. Он
еще раз расстегнул его и поправил пуговицы. "Все в последний момент пошло не
так. Вебер, предатель, своим поджогом хотел ему подставить подножку. Он
предпринял самочинные действия, это нетрудно будет доказать". Вечером Нойбауэра
уже не было в лагере. Он узнал об этом по телефону. Тем не менее чертовски
горькая история, именно теперь. А потом еще Альфред, второй предатель. Он просто
не явился. Нойбауэр остался без транспорта, когда собирался бежать. Войска уже
ушли - в лес сбежать он не мог и спрятался в саду. Думал, здесь его искать не
станут. Хорошо еще, что быстро сбрил усы-щеточку под Гитлера. Альфред, вот
негодяй!
- Садитесь вот сюда, - сказал капрал, указывая на сиденье.
Нойбауэр залез в машину. "Они, наверно, называют это джип, - подумал он. -
Люди приветливы. Скорее даже корректны. Один из них, возможно, американец
немецкого происхождения". Нойбауэр слышал о немецких братьях за границей. Союз у
них там или что-то в этом роде.
- Вы хорошо говорите по-немецки, - осторожно заметил он.
- Надо думать, - холодно ответил капрал. - Я ведь из Франкфурта.
- О! - только и выговорил Нойбауэр. Видимо, это действительно чертовски
невезучий день. Вот и кроликов стащили. Когда он пришел в крольчатник, дверцы в
клетку были раскрыты. Это был дурной знак. "Наверно, их сейчас уже жарит на огне
какой-нибудь мерзавец", - подумал Нойбауэр.
Лагерные ворота были широко распахнуты. На скорую руку пошитые флаги
висели перед бараками. По большому громкоговорителю передавали объявления.
Вернулся один из грузовиков с бидонами, полными молока.
Перед комендатурой остановилась машина, в которой привезли Нойбауэра. Ее
встречал американский полковник с несколькими офицерами; полковник отдавал
приказания. Нойбауэр вышел из машины, поправил свою форму и сделал шаг вперед.
- Оберштурмбаннфюрер Нойбауэр в вашем распоряжении. - Он приветствовал повоенному,
без "Хайль Гитлер".
Полковник посмотрел на капрала.
- Is this the son of a bitch? - спросил полковник. - Put him to work over
there. Shoot him, if he makes a false move.note 3
- Так точно, сэр.
Нойбауэр напряженно вслушивался.
- Пошли! - сказал капрал. - Работать. Убирать трупы.
Нойбауэр все еще надеялся на нечто другое.
- Я - офицер, - пролепетал он. - В ранге полковника.
- Тем хуже.
- У меня есть свидетели! Я действовал гуманно! Спросите людей из лагеря!
- Я думаю, нам потребуется несколько человек, чтобы люди в лагере не
разорвали вас на куски, - заметил капрал. - Меня бы это устроило. Пошли, вперед!
Нойбауэр еще раз посмотрел на полковника. Тот больше не обращал на него
внимания. Двое шли рядом с ним, третий сзади.
Через несколько шагов его узнали. Трое американцев расправили плечи. Они
ожидали бури и теснее сжались вокруг Нойбауэра. Тот начал потеть. Он смотрел
прямо перед собой; по его походке было видно, что ему одновременно хотелось
шагать и быстрее и медленнее.
Но ничего не происходило. Узники останавливались, провожая Нойбауэра
взглядом. Никто не накинулся на него; люди даже образовали специально для него
коридор. Никто не приблизился к нему. Никто ничего не сказал. Никто не накричал
на него, не швырнул в него камнем. Никто не бросился с палкой. Они только
смотрели на него. Образовав коридор, люди смотрели и смотрели на него весь
долгий путь до Малого лагеря.
Вначале Нойбауэр облегченно вздохнул, потом стал усиленно потеть. Он чтото
бормотал, не поднимая глаз. Но он чувствовал на себе пристальные взгляды,
ощущал их на себе, как бесчисленные глазки в огромной тюремной двери, словно он
уже за решеткой, а все вокруг наблюдают за ним холодно и внимательно.
Его бросило в жар. Он ускорил шаг, взгляды людей прилеплялись к нему все
сильней. Он ощущал их на своей коже. Они были, как пиявки, сосущие кровь. Он
отряхнулся. Однако не мог стряхнуть их с себя. Они прошли сквозь его кожу и
повисли на его жилах.
- Я только... - бормотал он. - Долг... я ничего не... я всегда был... ну
что им, собственно, надо? ..
Нойбауэр взмок, когда они добрались до того места, где стоял двадцать
второй барак. Шестеро пойманных эсэсовцев работали там вместе с несколькими
специальными дежурными. Неподалеку стояли американские солдаты с автоматами в
руках.
Нойбауэр как-то резко остановился. Он увидел перед собой на земле
несколько черных скелетов.
- Что... что это такое?
- Не прикидывайтесь дурачком, - с гневом ответил капрал. - Это тот самый
барак, который вы подожгли. Здесь должно быть еще, по крайней мере, тридцать
трупов. Пошли раскапывать кости!
- Такой приказ... я не отдавал.
- Ну, разумеется.
- Меня здесь не было... ничего об этом не знаю. Это самовольно сделали
другие...
- Ну, конечно. Всегда другие. А те, кто сдох здесь за все эти годы? К
этому вы тоже не имеете отношения?
- Это был приказ. Долг...
Капрал обратился к стоявшему рядом человеку.
- В ближайшие годы чаще всего будут звучать вот эти отговорки: "Я
действовал по приказу" и "Я ничего об этом не знал".
Нойбауэр не слушал его.
- Я всегда старался делать все, что было в моих силах...
- А это, - горько заметил капрал, - станет уже третьей отговоркой! Пошли!
- вдруг воскликнул он. - Пора браться за дело! Вытаскивайте трупы из-под
развалин. Думаете, это просто - удержаться, чтобы не переломать вам кости?
Нойбауэр нагнулся и стал неуверенно ковырять в развалинах.
Их подвозили в тачках, на грубо сколоченных носилках, складывали в
коридорах казармы СС, срывали с них завшивевшие лохмотья, сжигали рвань, после
чего доставляли в душевые СС.
Многие не понимали, что с ними собирались сделать; они тупо сидели и
лежали в коридорах. Некоторые ожили только тогда, когда пар прорвался сквозь
открытые двери. Они закряхтели и в страхе стали отползать назад.
- Мыться! Мыться! - кричали их товарищи. - Вам надо помыться.
Но все было тщетно. Вцепившись друг в друга, скелеты со стоном потянулись,
как раки, к выходу. Для них мытье и пар были синонимом газовых крематорских
камер. Им показали мыло и полотенце. Никакой реакции. Они и это уже проходили:
так заманивали узников в газовые камеры. Только после того, как мимо них провели
первую группу помытых узников и те кивками и словами подтвердили, что это
горячая вода и купание, а не газ, они успокоились.
Пар клубами валил с облицованных кафелем стен. Теплая вода была, как
теплые руки. Погрузившись в эту воду, узники, тонкими руками и распухшими
суставами приподымались и плескались в ней. Всякое затвердевшее на теле дерьмо
стало отмокать. Скользившая по иссушенной коже мыльная пена растворяла грязь.
Тепло проникало глубже, чем до костей. Теплая вода! Они забыли, что это
такое. Они лежали в воде, осязая ее, и для многих она впервые стала символом
свободы и избавления.
Бухер сидел рядом с Лебенталем и Бергером. Тепло пропитывало их. Это было
какое-то животное ощущение счастья. Счастье возрождения; это была жизнь, которая
возникла из пепла и которая теперь возвращалась в замерзшую кровь и в доведенные
до изнеможения клетки. В этом было что-то растениеподобное; водяное солнце,
которое ласкало и будило считавшиеся мертвыми зародыши. Вместе с грязными
корками кожи растворялись грязные корки души. Они ощущали защищенность.
Защищенность в элементарном: в тепле. Как пещерный человек перед первым огнем.
Им раздали полотенца. Они насухо вытирались, с удивлением рассматривая
свою кожу. Она все еще была бледной и пятнистой от голода, им же она казалась
нежно-белой.
Им принесли со склада чистые вещи. Они ощупывали и разглядывали их, прежде
чем надеть. Потом их отвели в другое помещение. Мытье оживило, но вместе с тем
очень утомило. Хоть и вялые, они были готовы поверить в другие чудеса.
Помещение, уставленное кроватями, их мало удивило. Окинув взглядом
кроватные ряды, они хотели проследовать дальше.
- Вот, - сказал сопровождавший их американец. Они уставились на него.
- Это для нас?
- Да. Чтобы спать.
- Для какого количества?
Лебенталь показал на ближайшую кровать, потом на себя и Бухера и спросил:
- Для двоих? - Потом показал на Бергера и поднял три пальца. - Или для
троих?
Американец ухмыльнулся. Он подошел к Лебенталю и тихонько подтолкнул его к
первой кровати, потом Бухера - ко второй, а Бергера и Зульцбахера - к стоявшим
рядом.
- Вот так, - проговорил он. - Каждому по кровати! С одеялом!
- Я сдаюсь, - объявил Лебенталь. - Подушки тоже есть.
Им дали гроб. Это был легкий черный ящик нормальных размеров.
Но для Пятьсот девятого он оказался чересчур широким. Поэтому можно было
бы запросто положить рядом кого-нибудь еще. Впервые за долгие годы он один
получил так много места.
Там, где стоял двадцать второй барак, ему вырыли могилу. Решили, что это
самое подходящее место для него. Когда его туда принесли, уже вечерело. Лунный
серп повис на пепельном небе. Люди из трудового лагеря помогали опустить гроб в
могилу.
У них была только маленькая лопата. Каждый подходил и бросал свой ком
земли в могилу. Агасфер подошел слишком близко к краю могилы и соскользнул вниз.
Они вытащили его наверх. Другие узники помогли им закопать могилу.
Они возвращались. Розен нес лопату. Когда проходили мимо двадцатого
барака, оттуда как раз выносили труп. Двое эсэсовцев протаскивали его через
дверь. Розен остановился перед ними. Они хотели его обойти. Впереди шел Ниман,
наркоман. Американцы поймали его за городом и привезли сюда. Это был шарфюрер,
тот самый, от которого Пятьсот девятый спас Розена. Розен отошел немного назад,
поднял лопатку и ударил ею Нимана в лицо. Он замахнулся еще раз, но тут
подскочил дежурный американский солдат, который осторожно взял лопату из его
дрожащих рук.
- Come, come, we'll take care of that later.note 4
Розен дрожал. Ниману не очень досталось; только ссадина на лице. Бергер
взял Розена за руку.
- Пошли. На это у тебя не хватит сил.
Розен разрыдался. Зульцбахер взял его за другую руку.
- Его будут судить, Розен. За все.
- Убить! Убить их надо! Иначе все впустую! Иначе они снова вернутся!
Они оттащили его в сторону. Американец отдал Бухеру лопатку. Они пошли
дальше.
- Странно, - проговорил Лебенталь некоторое время спустя. - А ты ведь
всегда был одним из тех, кто не хотел мести.
- Оставь его, Лео.
- Я его уже оставил.
Каждый день узники покидали лагерь. Угнанных в Германию для принудительных
работ иностранных рабочих, которые могли ходить, вывозили группами. Часть
поляков осталась. Они не хотели попасть в русскую зону. Почти все из Малого
лагеря были истощены; их надо было подкормить. Ну а многие просто не знали, куда
ехать. Их родственники были рассеяны и убиты; их собственность разворована; их
родные места - разорены. Они были свободны, но они не знали, что делать с этой
свободой. Они оставались в лагере. У них не было денег. Они помогали приводить в
порядок бараки. Им дали кровати, их кормили. Они ждали и пока формировались в
группы.
Они понимали: ничто и нигде их не ждет. Были и такие, кто так не считал.
Поэтому они отправлялись на поиски. Каждый день их видели, как в надежде на
получение продуктовых карточек они спускались в город с удостоверением
гражданской администрации и военных властей лагеря в кармане и с кой-какими
неопределенными надеждами в сердце.
Многое сложилось по-другому. Перспективы на освобождение казались просто
немыслимыми, поэтому большинство просто не задумывалось об этом. Теперь же эта
перспектива неожиданно стала явью, а за ней вдруг не оказалось земного рая с
чудесами, обретением, воссоединением и волшебным смещением минувших лет в то
довоенное время. Эта перспектива стала явью, однако за нею тянулся шлейф
одиночества, печальных воспоминаний и потерянности, а впереди - пустыня и зыбкая
надежда. Они спускались с горы. И названия нескольких мест, нескольких других
лагерей, имена нескольких человек, а также иллюзорное "может быть" были всем
тем, с чем связывали они свои надежды. Они надеялись разыскать одного, а может
быть, двух, но чтобы всех - на это не смел рассчитывать почти никто.
- Лучше уйти отсюда, как только сможешь, - сказал Зульцбахер. - Перемен
ждать не приходится, и чем дольше здесь проторчишь, тем сложнее будет. Не успеем
оглянуться, как окажемся в лагере - для людей, которые не знают, к
...Закладка в соц.сетях
