Жанр: Драма
Гэм
...иновники, но все они только служат. Бытие повинуется чутью, а не
логике. Самое смехотворное на свете - это гордость мелочных торгашей,
которые свято верят, что владеют логикой и умеют мыслить. У них это
именуется философией и окружено почетом. Как будто озарения отнюдь не
главное, а выстроенная на них система - просто этакие перила, чтобы бюргер
перешел через мост без головокружения и... все равно ничего не понял. Ведь,
хвала Будде, жизнь защищает себя от того, чтобы всякий понимал ее. Да и что
значит - понимать, ведь можно лишь почувствовать. При этом бывают забавные
штуки, смешные путаницы - вот, скажем, на пути встречается дверь. Кто хочет
идти дальше, должен ее открыть. А она массивная, тяжелая, с замками и
засовами... Чтобы открыть ее, наш мелочной логик, не долго думая,
вооружается самым тяжелым инструментом. Дверь не поддается. Сведущий же
легонько толкает ее - и она распахивается. Однако вообще-то не стоит так
пространно рассуждать о жизни, любителей порассуждать и без того хватает...
- Лавалетт засвистел, подражая лесному голубю. Гэм прислушалась, нет ли
отклика.
Она понимала, отчего из Лавалетта нежданно-негаданно выплескивалось
мальчишество, отчего порою в нем что-то резко обрывалось и внезапно
оборачивалось детской наивностью, - у всех глубоких вещей двойственный
облик, только посредственность всегда одинакова.
Через болотистые рисовые поля караван наконец добрался до Меконга.
Деревенский староста повел их к бунгало. Но едва они туда направились, как
чей-то молодой голос окликнул их по-английски. Из древесных посадок,
размахивая широкополой соломенной шляпой, выскочил всадник:
- Европейцы... Как я рад!.. Вы должны остановиться у меня...
Он осадил коня, представился: Скраймор, - предложил им гостить у него
сколь угодно долго и сразу же направил караван к своему дому. На его зов во
двор высыпали япон-ские служанки, отвели вновь прибывших в баню. Потом
Скраймор показал им свои владения. На каучуковых плантациях как раз
откачивали сок. Зубчатые надрезы белели на коре, точно рентгеновские скелеты
деревьев. Малайки тащили оловянные бидоны с млечным соком к
машинам-коагуляторам. Одна из женщин сверкнула взглядом на Лавалетта.
- Какая гибкая, - сказал он Скраймору.
Желая угодить гостю, тот подозвал малайку, велел явиться вечером в дом и
приготовить сямисен: она будет музицировать. Женщина энергично кивнула и
поспешила прочь, да так быстро, что ей пришлось приподнять саронг.
- Она сейчас помогает собирать каучук, - сказал Скраймор, - а вообще ее
место в доме.
Чуть в стороне была оранжерея, где Скраймор устроил террариум. Когда он
открыл дверь, навстречу пахнуло тяжелой духотой. За толстыми стеклами висели
на ветвях клубки рептилий, грелись на солнце. Медленно и прямо-таки
сладострастно-непристойно поднимались узкие головки с шевелящимися
раздвоенными язычками, с глазами без век, тянули за собой извивы тела -
непостижимое зрелище. Гэм вдруг поняла, отчего оно столь непостижимо и
жутко: у змей нет ни лап, ни ног. Вопреки всем человеческим законам эти
безногие тела передвигались с ужасающим проворством, лишь слегка цеплялись
концом хвоста за дерево и, словно в насмешку над всеми законами тяготения,
умудрялись при столь малой опоре перекинуться мостом между деревьями. То
была квинтэссенция жизни в самой ее отвратительной форме. Чудовищными
кольцами петляла среди листвы анаконда; боа как бы вытекали из чащобы
корней; неподвижно висел на суке питон; удавы, прекрасные как Люцифер,
обвивали стволы.
Лавалетт обратил внимание Гэм на тонкую, не толще сантиметра, черноватую
веревку, валявшуюся на полу возле стекла. Неожиданно веревка медленно
зашевелилась.
- Кобра капелла, - сказал Скраймор, - наиболее опасная из всех. Ее укус -
это верная смерть.
Змея ползла. Лавалетт щелкнул пальцами по стеклу - она взметнулась вверх
и ударила. Коричневая рука с силой отшвырнула руку Лавалетта в сторону;
подбежавшая малайка в ужасе смотрела на него.
- Вы же умрете, господин...
Скраймор улыбнулся.
- Суеверие местных жителей - кобра священна.
Когда они вернулись в дом, женщина-полукровка - наполовину китаянка -
накрывала на стол. Увидев их, она хотела было уйти, но Лавалетт задержал ее.
- Пусть ваша подруга пообедает с нами, - сказал он Скраймору.
- Она к этому не привыкла, - ответил тот.
В деревне свирепствовала малярия, и Скраймор, который был здесь вместо
врача, щедро раздавал больным свои запасы хинина и других лекарств. Он
рассказал, что как раз китайцы наименее выносливы. После первого же приступа
лихорадки они лежат пластом и фаталистически готовятся к смерти.
После еды китаянка подала чай и виски. Скраймор пил с жадностью. Он давно
не видел белых женщин и теперь был весь во власти сладкой горячки. Гэм
воспользовалась передышкой, чтобы произвести смотр своим стальным кофрам, и
надела платье, которое произвело бы фурор и в Сен-Жермен. После
утомительного дня ее охватила приятная истома, которая придавала всякому
движению безмятежное очарование спокойной раскованности. Кожа ее тускло
светилась, точно зрелый персик. Рука была унизана браслетами, пальцы -
перстнями, а в левом ухе колыхались длинные подвески.
Потом Скраймор оказался наедине с Гэм. Когда он брался за стакан, пальцы
заметно дрожали. Китаянка принесла мелко нарезанный табак и фрукты, печально
посмотрела на него и пошла к выходу. Гэм остановила ее, задала какой-то
вопрос. Она ответила слабым птичьим голосом и поспешила прочь, едва Гэм
выпустила ее руку. Скраймор начал рассказывать об охоте на тигра, но тотчас
осекся, уставился в пространство.
- Уже четыре года я живу здесь. Привык. Думал остаться навсегда. Особой
привязанности к родной стране я и раньше не питал. Люцеки - женщина
покорная, преданная. И тихая. Я люблю тишину и покой. А теперь явились вы, и
с вами Европа. Европа вновь пришла в мой дом и разом перечеркнула четыре
года здешней жизни и десятилетие опыта. Пока вы здесь, ничего страшного нет.
Но ведь все это останется и после вашего отъезда. В пустом доме. Вот тогда
будет тяжко.
- Мне очень хочется сказать вам доброе слово, но ничего утешительного на
ум не приходит. Разве что вот это: рано или поздно буря все равно грянула бы
- бунт наследия в вашей крови. Каждый человек однажды вспоминает о своих
корнях. И наверное, лучше сейчас, чем спустя годы.
Он поднял голову.
- Тропики воспитывают привычку к быстрым действиям. Останьтесь со мной, я
продам плантации на Пинанге1, и мы уедем в Европу.
- А как же?..
- Я поговорю с ним. Он поймет. Должен понять. Он вас не любит... я
вижу...
- Мне лестно, потому что предложение ваше такое... безрассудное. Но и
только. Как же для вас все просто. Надо запомнить: одиночество опрощает. -
Гэм подняла унизанную браслетами руку. - Если бы вы только знали, чт?о здесь
поставлено на карту и жаждет решения...
Малайка негромко пела под аккомпанемент высоких, тонких звуков сямисена.
Мелодия звенела мучительной тоской, навевала грусть. Скраймор жестом оборвал
песню и приказал малайке станцевать. Она лукаво взглянула на Лавалетта и
сняла батиковую кофточку. Грудь была очень красивая - полная, но крепкая и
благородной формы.
Китаянка глаз не сводила с Гэм. Когда Скраймор окликнул ее, она
вздрогнула от испуга - так глубоко задумалась. Гэм очень притягивала эта
женщина; она угадывала причину ее печали и хотела поговорить с нею. Как
странно - мужчина-европеец при первой же встрече со своей расой одним махом
отбросил все, а эта полуевропейка целиком подпала под власть другой, чуждой
по крови расы.
Немногим позже Скраймор, Лавалетт и Гэм сидели на террасе, наслаждаясь
прохладой. В пышных кронах деревьев шелестел легкий ветерок. Крики зверей во
мраке звучали совсем не так, как днем. Мимо дома медленно, покачивая
бедрами, прошла в сад малайка.
И вдруг - возбужденные голоса, торопливые шаги. Двое китайцев громко
звали Скраймора: у владельца игорного дома приступ лихорадки. Радуясь
возможности прорвать заколдованный круг, Скраймор извинился и ушел в дом за
медицинскими принадлежностями.
Гэм и Лавалетт остались на террасе одни.
- Вы сегодня очень красивы. - Лавалетт коснулся губами ее запястья.
Она не ответила, провожая взглядом тень птицы, что кружила возле террасы.
Лавалетт стоял, склонившись к ней. Рукой он легонько приподнял ее
подбородок, так что ей волей-неволей пришлось посмотреть на него. Она
откинула голову на спинку кресла и сидела расслабившись, положив руки на
подлокотники и отдавшись взгляду склоненного над нею мужчины, за спиной
которого опускался вечер.
Оба молчали. Лавалетт попытался поднять Гэм из кресла и унести наверх, но
она воспротивилась, не отводя от него глаз. Он тотчас отпустил ее и вышел в
парк. Немного погодя вернулся и застал Гэм в той же позе. Хотел взять ее за
руку. Она не позволила.
- Вы требуете объяснения, - сказала она, - и по праву. Но прошу вас, не
заставляйте меня...
- Когда я вообще требовал объяснений? - с иронией проговорил Лавалетт. -
Вдобавок такое требование уже наполовину оправдывало бы ваши поступки. А я
очень и очень далек от этого.
- Похоже, ваше упорство преследует некую цель...
- Всего-навсего эфемерную...
- Но все-таки цель...
- Нет. Каприз, в котором мне бы не хотелось себе отказать.
- Эту ночь я предпочитаю провести одна.
- Похоже, ваше упорство преследует некую цель.
- О нет. Каприз, в котором мне бы не хотелось себе отказать.
- Простите, но я нетерпелив и прерву эти повторы. Я сказал вам, что
сегодня вы очень красивы. Очень желанны. И вы знаете, что сегодня
переживания последних недель очистились в моей крови до возвышенного
чувства, которое жаждет удовлетворения. Подавить его - значит опрокинуть мои
жизненные правила. А подавить его ради каприза означало бы... наверное...
что я связан. Кто выдержит такое...
Гэм не пошевелилась в своем кресле. Ночь раскинулась над лесами, мягкая и
свободная. Горизонт дрожал, как натянутая струна. Тишина кругом. Словно
ожидание. Передышка. А что там, за нею? Хрустнул песок. Малайка опять прошла
мимо дома, покачивая круглыми нежными бедрами, которые двигались в такт
походке под тугим златотканым саронгом.
- Вы знаете, сегодня мне нужна женщина. Просто женщина, и вот этого вы,
вероятно, не знаете. Всего наилучшего!..
Лавалетт спустился с террасы, быстро обернулся - Гэм была по-прежнему
неподвижна, - махнул рукой и пошел следом за малайкой, которая поджидала
его.
Гэм подалась вперед, взволнованная, напряженная. Потом тихонько хлопнула
в ладоши. Вошла китаянка, спросила, что ей угодно. Гэм уговорила ее
остаться. Женщина послушно присела на циновку и стала отвечать на расспросы.
Гэм заметила, что волосы у китаянки уложены почти так же, как у нее самой,
ее сердце сжалось, она схватила китаянку за руку и в порыве благого
сострадания стала уверять, что все будет по-прежнему, что Скраймор любит ее
и не расстанется с нею. Китаянка уткнулась ей в колени и заговорила на своем
языке, словно умоляя о чем-то. Но вскоре умолкла на полуслове, а потом на
ломаном английском попросила Гэм открыть ей приворотное заклинание. Малайка
давеча сказала, что она владеет таким заклинанием. Гэм попробовала
объяснить. Но китаянка помотала головой и повторила свою просьбу. Гэм
поняла, что объяснять бесполезно. Лучше оставить все как есть - пускай
верит. Она сняла один из браслетов и протянула китаянке. Сверкнув глазами,
та схватила его и спрятала на груди.
Скраймор вернулся от больного, о чем-то спросил китаянку и отослал ее.
Она быстро пошла прочь, прижимая к груди талисман.
- Сейчас я повторю все, что уже говорил вам, - сказал он. - Вы, наверное,
знаете, что случилось. Вы в одиночестве...
- Но я хотела побыть в одиночестве...
- Стало быть, вы не знаете...
- Да...
- Не понимаю, что вы имеете в виду. Я вынужден сказать вам правду.
- О-о.
- Чтобы достичь своей цели. Лавалетт и малайка...
Гэм вскочила.
- Кто это сказал?
- Стало быть, вы не знаете. Люцеки их видела.
- Где? Кому об этом известно? - Дрожа от волнения, Гэм стояла перед ним.
- Мне важно это знать! Я должна знать. Вы можете выяснить?
- Малайка у меня на службе. Через час она начнет хвастаться.
Гэм, бледная как полотно, боролась с собой.
- Завтра вы мне сообщите... - Она тотчас устыдилась сказанного и, не
прощаясь, ушла в спальню. Но от последних своих слов не отреклась.
За целый день Гэм ни разу не видела малайки. Лавалетт со Скраймором пошли
на охоту, потому что в окрестностях были замечены следы тигров. Вернулись
оба ни с чем, Лавалетт держался непринужденно, Скраймор был бледен и
подавлен.
В конце концов Скраймору удалось застать Гэм в одиночестве. Она в
ожидании смотрела на него. Он прятал глаза, хотел что-то сказать, передумал,
неуверенно прикусил губу, но потом решительно поднял голову и хрипло
выдавил:
- Нет, нет... Он только немного поговорил с ней и развязал ее саронг - а
потом ушел, оставил ее, даже знаком не показал, чтобы она двинулась за ним.
Когда же она сама пошла следом, он дал ей несколько рупий и отослал прочь.
Гэм шумно перевела дух.
- Благодарю вас... - Она порывисто протянула Скраймору руку, глаза
сверкали, лицо то заливалось румянцем, то бледнело.
- Как же вы любите его... - пробормотал Скраймор.
Она улыбнулась ему вдогонку.
- Что вы знаете об этом...
Гэм была в смятении. Лавалетт потерял свободу? Отчего он отверг малайку?
Из-за нее? Счастье захлестнуло ее жгучей, до боли жгучей волной, и
одновременно этот бушующий в ней ураган совершенно подавил Гэм. Тем не менее
она чувствовала: впереди опять бежит дорога, конец далеко, все откипит
пеной, и снова ее безмолвно ждет грядущее.
В этот вечер она была необычайно кроткой и часто не могла говорить,
опасаясь расплакаться. Скраймор молча наблюдал за нею, а после ужина опять
ушел в деревню проведать больного. Лавалетт просматривал свои записи.
- Эти планы еще важнее, чем я думал, - сказал он, - мало-помалу я начинаю
понимать, отчего предупреждены все посты, вокзалы и порты. Я просто обязан
благополучно переправить их в Сиам. Завтра двинемся дальше. К тому же этот
Скраймор, по-моему, становится вам в тягость...
Он взглянул на Гэм и заметил, что ее глаза повлажнели. Она притянула его
руку к себе, прижалась к ней щекой. В защищенности этой ладони ей чудились
свершение и прощание.
- Вы ошибаетесь, - весело сказал Лавалетт, - я не был с малайкой.
Она кивнула, не меняя позы.
- Но ваши выводы все-таки преждевременны.
- Ты не смог...
- Правильно.
- Из-за меня...
- Согласен... а дальше идет логический вывод, начинающийся со
"следовательно", - превосходно. Как легко вам дается пристрастность в свою
пользу! Вы всерьез верите собственным умозаключениям? Вообще-то скорее
стоило бы верить обратному...
- Слова...
- Вы считаете меня более грубым, чем я есть. А не кажется ли вам, что при
необходимости я без малейшего усилия поступил бы прямо противоположным
образом? Но я не стал этого делать, что означает: я способен отказаться даже
от возможного впечатления...
Гэм пристально смотрела на него.
- Это неправда...
- Как вам угодно. Поймите, там, где вы предполагаете привязанность,
несвободу, может быть именно высочайшая свобода. Нужно только правильно
посмотреть. А на эти вещи следует смотреть моими глазами.
- Зачем вы мне это говорите?..
- Затем, что не считаю нужным это скрывать. Пока не считаю...
Гэм хотела поверить Лавалетту, но терзалась сомнениями, зная, что на этом
пределе слова облекали все и ничего. Она страшилась развязки, однако должна
была вновь попытаться покончить со всем этим, следуя неумолимому закону, не
терпящему постоянства, этому закону нежнейшего разрушения, который мечтатели
всех столетий толковали до невозможности превратно. Они украсили его
эмблемами доброты, хотя он, этот закон полярности, не ведал иных правил,
нежели само первозданное бытие, и дали ему самое немыслимое из всех имен -
любовь.
Под этой химерой, любовью, зияла бездна. Люди старались до краев засыпать
бездну цветами этого понятия, окружить ее жерло садами, но она разверзалась
снова и снова, неприкрытая, непокорная, суровая, и увлекала вниз всякого,
кто доверчиво ей предавался. Преданность означала смерть, а чтобы обладать,
нужно было спасаться бегством. Средь цветущих роз таился отточенный меч.
Горе тому, кто доверчив. И горе тому, кто узнан. Трагизм не в результате, а
в изначальном подходе. Чтобы выиграть, нужно проиграть, чтобы удержать -
отпустить. И ведь здесь, похоже, снова брезжит тайна, что отделяет знающих
от признающих? Ведь знание о том, что эти вещи полны трагизма, заключает в
себе его преодоление, разве не так? Признание никогда не вело к свободному
овладению; его пределы прочно укоренены в реальном. Причинный ход и судьба -
вот его регистры. Для знающего же реальное - лишь символ; за ним начинается
круг беспредельности. Но символ этот коварен, потому что боги веселы и
лукавы. А сколько жестокости сокрыто во всяком веселье, сколько кинжалов под
цветами. Жизнь двулика, как ничто другое.
...каких только не дали имен - любовь... точно фата-моргана, распростерла
она над людьми приманчивый образ вечности, ей приносили обеты, а она
неумолимо струилась, растекалась, переменчивая, всегда разная, как и то,
чьим символом она была, - жизнь.
Пересекши на канатном пароме реку Липис, они заметили, что попали в сеть
крупных водных путей Восточного побережья. Повсюду среди кофейных плантаций
виднелись довольно большие китайские деревни. За золотыми рудниками Пунджома
начались джунгли. Их предупредили, что там якобы хозяйничают тигры, однако
они продолжили путь, ведь средь бела дня хищники вряд ли нападут на караван.
Утро выдалось свежее. В кронах горного леса дрались обезьяны. Наперебой
кричали павлины и попугаи. Огромные бабочки и сверкающие колибри мелькали
над землей. Мало-помалу подлесок стал гуще, тропа сузилась. Солнце
поднималось к зениту.
В зарослях послышался топот - стадо диких свиней промчалось через тропу.
Неожиданно из кустов выглянул меланхоличный буйвол - кто его знает, откуда
он взялся. Там, где тропа стала пошире, устроили привал, потому что один из
носильщиков упал и поранил плечо. Лавалетт перевязал его.
Гэм отошла немного назад, чтобы поближе рассмотреть какой-то яркий
цветок. Вдруг слева хрустнули ветки. Она взглянула в ту сторону, но сперва
ничего не увидела. И, только уже собираясь отвернуться, заметила внизу, в
листве, два сверкающих зеленых глаза. Песок за ними двигался, дышал и был
полосатым телом гигантской кошки.
Гэм не могла сделать ни шагу. Как завороженная смотрела она в эти
страшные глаза. Тигр зарычал и ударил хвостом по земле. Могучая хищная
жизнь, пылавшая в его глазах, наполнила Гэм покорным ужасом и тянула к себе,
точно омут. Она шагнула, нетвердо, спотыкаясь, готовая безропотно
подчиниться, безвольная перед этой мощью, которая несла гибель и
уничтожение.
Тигр одним прыжком прянул назад и обратился в бегство. Подлесок
сомкнулся. С минуту Гэм стояла в недоумении. Потом опомнилась и, объятая
волной холодного ужаса, вся дрожа, стремглав кинулась к биваку. Лавалетт
лишь с большим трудом сумел выяснить, что произошло.
Он осторожно обследовал окрестности, но зверя не нашел. Только под одной
из веерных пальм у дороги обнаружил следы и исцарапанную когтями почву.
Гэм притихла, а на следующий день пожаловалась на головную боль. Лавалетт
смерил ей температуру - немного повышенная - и заторопил носильщиков: надо
поскорее добраться до Чаппинга, там наверняка есть врач.
Лихорадка усиливалась. Лавалетт опять устроил привал, поставил палатку и
послал тамила в Чаппинг за врачом. А пока дал Гэм хинину и позаботился,
чтобы она уснула.
Наконец тамил вернулся. Он едва не падал с ног, так быстро бежал. Но
принес весть, что доктор скоро прибудет.
Это оказался здоровяк шотландец с рыжеватой шевелюрой. Мрачный взгляд его
быстро оживился, едва он посмотрел на Гэм.
- Хорошо бы перевезти ее в Чаппинг. Но вам наверняка важно добраться до
концессии на Буффало-Ривер.
- Вы правы, мне нужно в Сиам.
- Я знаю почему.
- Как видно, я недооценил собственную популярность. Английские власти
постарались сделать мне рекламу.
- Да нет. Я видел вас, когда вы уезжали из Мадрида после последнего
громкого дела в Испании.
- Думаю, можно рискнуть и пойти в Чаппинг.
- Безусловно. На посту только два унтер-офицера; лейтенант уехал в глубь
страны, вернется дня через четыре, не раньше... Я хотел бы продолжить
осмотр.
Лавалетт видел, как короткий пухлый палец скользит по груди Гэм.
- Что у нее?
- Плеврит.
- Так я и думал. С вашего разрешения, будем считать осмотр законченным.
- Обычно это решает врач.
- Совершенно верно, обычно.
- После столь поверхностного осмотра трудновато сделать надлежащие
выводы. - Шотландец усмехнулся. - Вдобавок белый пациент поистине
отдохновение от всей этой коричневой швали...
- Поэтому прошу вас, скажите, сколько я вам должен...
Шотландец сердито посмотрел на него, встал, ехидно сказал: "Ничего" -
вскочил на коня и поехал прочь.
Гэм приподнялась на локте.
- Он поставит на ноги всех военных. Нужно немедля двигаться дальше.
Лавалетт сунул ей под мышку термометр.
- Что это даст? Лишнюю передышку, и не более того. Так или иначе они
будут висеть у нас на хвосте.
- Тебе нужно уходить! - воскликнула Гэм. - Я останусь здесь. Забирай
планы и тамила с парой носильщиков - вы сумеете уйти. Ну же, ступай! Не
медли!
Лавалетт не ответил. Вышел из палатки, отдал несколько распоряжений.
Потом вернулся и сказал:
- Болезнь освобождает от всех обязательств. Будь вы здоровы, мы бы,
вероятно, обсудили ваше предложение. И еще: я пока не в Сингапуре. До тех
пор многое может случиться.
Спустя несколько часов явились унтер-офицеры с отрядом сикхов. Лавалетт
не дал им рта открыть, спокойно заговорил первым:
- Я ждал вас. Палатку нужно свернуть. Паланкин требует особенной
осторожности: вы понесете больную. Ничего, справитесь. В этом стальном
чемодане важные бумаги, тщательно за ним присматривайте.
При свете факелов караван направился по лесной тропе к поселку. Гэм спала
в паланкине. Лишь изредка она открывала глаза и задумчиво смотрела на
Лавалетта.
Унтер-офицеры решили дождаться лейтенанта. А покуда предоставили
пленникам свободу. В полдень пришел врач, хотел осмотреть Гэм. Лавалетта
рядом не было. Она и бровью не повела, увидев шотландца.
- Как ни прискорбно, - сказал он, - но я вынужден был прибегнуть к этому
средству, чтобы вы остались здесь. Так что сами понимаете, насколько это для
меня важно.
Гэм иронически усмехнулась:
- Вы британский подданный.
- Здесь я об этом не помню.
Она испытующе взглянула на него и чуть изменила тон:
- Кстати, вы переоцениваете мою причастность к этим делам.
- Понимаю. Да теперь это и безразлично. Английские власти обыкновенно
интернируют столь опасных людей, и на долгие годы.
"На долгие годы..." - подумала Гэм, а вслух сказала:
- Это пустяки. Я все равно поступила бы именно так.
- Вы эксцентричны. По-другому я ваше путешествие объяснить не могу.
- В Европе оно вполне объяснимо...
- Верно. Я приехал сюда по сходным причинам. Но десять лет среди туземцев
чрезвычайно обостряют восприимчивость к прелестям Европы. Позвольте смерить
вам температуру.
- Сегодня никакой температуры нет, - сказала Гэм, взяв термометр.
- Ваша правда. Поразительный успех.
- Решение всегда приносит успех.
- Вы рассматриваете нынешние обстоятельства как решение?
- Если угодно, да. Несколько насильственное, но все же решение.
Вечером явился офицер, которого вызвали по телефону. Гэм услышала шум
автомобиля и оделась. После беглого допроса лейтенант сказал, что, если
потребуется помощь, он целиком в ее распоряжении. К Лавалетту он отнесся
весьма почтительно и выразил сожаление, что должен действовать согласно
приказу. Наутро его доставят на пост, а оттуда переправят дальше. Гэм
улыбнулась молодому офицеру и попросила показать ей дорогу к дому врача.
Для шотландца ее визит был полной неожиданностью. Гэм держалась
непринужденно и тем усугубила его замешательство. Он пробормотал несколько
бессвязных фраз и предложил ей сесть. На ходу она нечаянно задела его и
вздрогнула от брезгливости - потом села. Он жадно, во все глаза следил за
каждым ее движением. Она спокойно сидела перед ним и ждала. Он начал
разговор и хрипло произнес:
- Завтра утром Лавалетта увезут.
Она безучастно пожала плечами.
- Вы... поедете с ним?
- Не знаю... Возможно, останусь... - Она проговорила это почти отрешенно,
только подумала: долгие годы тюрьмы.
- Я уже объяснил вам, как это для меня важно...
- Есть одно условие.
- Насчет Лавалетта?
- Этой ночью он должен бежать.
- Нет ничего проще. Ведь он сохранил почти полную свободу передвижения.
- Вы прекрасно понимаете, что без поддержки бегство бессмысленно.
- Не понимаю...
- Я говорила вам, что ждала решения. Не этого, внезапного. Но раз уж так
вышло и раз эта история, начавшаяся из-за меня, привела к теперешней
ситуации, мой долг - завершить ее так, чтобы в будущем она не тяготила мне
душу.
Врач
...Закладка в соц.сетях
