Жанр: Драма
Гэм
...тпустил, иссяк, глаза креола потухли, он обмяк,
опустился на подножку.
Но тотчас же вскочил, прыгнул за руль, рванул машину с места и гнал на
полной скорости до самого города. Там он обернулся и спросил Гэм, куда ее
отвезти. Ясным голосом она назвала адрес Кинсли.
Помогая ей выйти из машины, креол с усилием проговорил:
- Извините... стихийный порыв...
Гэм посмотрела на него.
- Кто бы устоял перед стихийным порывом...
- Что? - пробормотал он. - Я...
Уже уходя, она обронила через плечо:
- Отчего же вы этого не сделали...
Возле своей двери Гэм остановилась. Прижала ладони к вискам. Пошла
дальше, к комнатам Кинсли. Некоторое время нерешительно стояла в коридоре.
Как трудно нажать на ручку. Она опасливо разглядывала тускло поблескивающую
полированную латунь. Искала причину тусклого блеска, словно это было
необычайно важно. Сообразив, что ручка всего-навсего отражает свет маленькой
коридорной лампочки, Гэм облегченно вздохнула и, внезапно собравшись с
силами, отворила дверь. Комната встретила ее тьмой. Ровно жужжали
вентиляторы, в окно доносился ритмичный рокот прибоя. Мрачный,
фосфоресцирующий отсвет луны и вод озарял комнату. Гэм не отважилась
повернуть выключатель. Ощупью прошла в спальню Кинсли - пусто. Подле кровати
сложенная москитная сетка. Кинсли не было.
Она села у окна. Хотела подождать, потому что дальше этой комнаты ее
мысли сейчас отказывались идти. В плюмажах пальмовых крон, огромное и
могучее, висело ночное небо, море шумело во мраке, точно подземное божество.
Гул прибоя своим мощным однообразием разбивал любые прочие шумы, а вскоре и
вовсе заглушил их, и Гэм почудилось, будто вековечные потоки уносят ее
прочь. Она была ожиданием, парящим над тяжким гулом.
Время ушло так далеко, что она даже не вздрогнула, внезапно увидев, как
дверной проем озарился красноватым светом. Очертания фигуры Кинсли были
точно сказка, ставшая реальностью, но она не пыталась встать и пойти ему
навстречу.
Два-три широких шага - и он оказался рядом. Как никогда отчетливо она
увидела его лицо - складки от носа к углам рта, большой суровый рот, впалые
виски.
- Ты снова вернулась, - сказал он.
- Я вернулась к тебе.
Его черты на миг просветлели, словно от легкой печальной улыбки.
- Я вернулась к тебе, - повторила Гэм и взяла его безвольную руку.
Он все еще не отвечал.
- Я не знаю, что это, - тихо сказала она.
Кинсли не двигался.
- Это расставание...
Гэм отпустила его ладонь. Пронзенная вспышкой постижения, закрыла глаза,
потом схватила Кинсли за плечо.
- Нет-нет... - Она медленно уронила руки. - Значит, это...
- Нет, - сказал Кинсли, - не это. Я не знаю, что произошло. Да это и
неважно. Кто спрашивает о внешних обстоятельствах. Даже если бы случилось в
тысячу раз больше - все было бы забыто, не дойдя до меня.
- Почему ты хочешь уехать? - тихо спросила Гэм.
- Я остаюсь... это ты уходишь.
Гэм покачала головой, прошептала:
- Я вернулась к тебе, - и, как испуганный ребенок, прильнула к его плечу.
Он смотрел в ночь и, запинаясь, говорил куда-то в пространство, в порывы
ветра за окном:
- Ты - поток, прекрасный бурный поток, бьющийся о дамбы. Пока дамбы
выдерживают его напор, он вскипает пеной и резво играет прибоем. Он любит
эти дамбы, окружает их своей неистовой белопенной любовью. Но его любовь
несет разрушение. Она манит, и ласкает, и бьется, и рвет мягкими руками, и
дамба крошится, обломки один за другим падают ей в ладони. И тогда она,
сметая все на своем пути, устремляется прочь, дальше, дальше, гонимая жаждой
биться прибоем и вскипать пеной, - пока не найдет новую дамбу, которую
захлестнет своей щедрой любовью и в конце концов тоже разрушит... Но о
состоянии дамбы знает лишь ее смотритель, а не поток. Ведь когда поток
поднимается к самой ее вершине, конец совсем близко.
Гэм молча встала, уткнулась лбом в плечо Кинсли. Ей казалось, на свете
нет и никогда не будет такого близкого, родного тепла.
- Что нам до этих символов. Ты же чувствуешь: вот мое дыхание, а вот -
твое...
- Такие вещи для слов неуловимы; они проскальзывают сквозь сети понятий.
Только параллельное звучание символов заставляет эти безгласные события,
разыгрывающиеся над миром наших мыслей, эхом откликнуться в сфере жизни. И
тогда они указывают направление... Жизнь движется кругами, но круги эти
между собой не связаны. И взять с собой ничего нельзя. Наше время истекло. Я
знаю. И ты знаешь. Завтра... ведь ты уже предощущаешь тревогу нового
рождения. Впереди у тебя еще есть будущее. И оно неотвратимо. Я же стою в
последнем круге, дальше только тишина. И я отдаю тебя с тяжелым сердцем...
Но самое трудное - знать час расставания и пройти через него. Ведь иначе все
было бы потом лишь мукой, и обломками, и злосчастьем... Того, кто, зная
урочный час, идет ему навстречу, мелочи будней спасают от смерти. Да и что
проку сопротивляться - сегодня я отпускаю тебя... а не сделай я этого, ты
все равно завтра уйдешь... Не лишай меня права на этот жест, единственный...
и последний...
- Я вернулась к тебе... - прошептала Гэм.
- Ты встретишь еще многих людей, прежде чем придешь к себе. Тебе
уготована особенная судьба. Поэтому ты нигде не сможешь остаться. Кто
остается, цепенеет или изливается до дна... А ты всегда будешь полна
начала... и расставания... прекрасный белопенный прибой...
Для Гэм все вокруг было - туман, луна и слезы. Она задыхалась от рыданий,
как никогда в жизни. Кинсли держал ее за плечи. Точно безвольная кукла, она
висела в его руках, и жаловалась, и бормотала безумные слова, и спрашивала
сквозь слезы, и он на все отвечал: "Да, да", - пока она мало-помалу не
успокоилась и не перестала всхлипывать.
Она обхватила его лицо ладонями и еще раз всмотрелась в каждую линию, в
каждую морщинку, как всматриваются перед долгой разлукой в любимый ландшафт.
И вдруг заметила, что его губы дрожат. Безмерная нежность пронзила ее. Гэм
робко коснулась губами его крепко сжатых губ. И когда ощутила тепло, все
недавнее прошлое прихлынуло к ней мощным чувством и устремилось в привычное
русло, заплутало и вдруг уверовало, что вечный обман плоти вновь сумеет
перекрыть трещину, высокой волной вскипело желание...
Кинсли воспринял этот ее порыв как последний дар, который нельзя принять,
ведь он возрос уже на другой почве и был всего лишь нежной иллюзией. Его
надо сберечь и унести с собой в пустое время, что лежало впереди... и пусть
его аромат наполнит отвлеченность памяти. Тонкий, едва уловимый аромат
несбывшегося, которого ничто другое уже не достигнет...
Кинсли крепко взял Гэм за плечи и медленно отвел в ее комнату. Неотрывно
глядя на него, она машинально опустилась на кровать. Он погладил ее по
волосам, стал на колени, расстегнул ремешки туфель. Осторожно ее раздел. Она
не сопротивлялась, молча покорно легла под одеяло. Но когда он хотел
подоткнуть москитную сетку, воспротивилась, отодвинула ее. Потом притянула
его руку к себе, подложила под щеку. И так уснула.
Гэм проснулась в счастливом покое. Кожа у нее была теплая, гладкая. Спала
она крепко и прекрасно отдохнула. Воспоминание ушло, отодвинулось
далеко-далеко. Она закрыла глаза и погрузилась в грезы. Веселые, мимолетные
фантазии полусна. Не обремененные мыслями и понятиями. Невесомые, как она
сама, мягкие и слегка тягучие. Изредка она поглядывала на дверь. Наконец
оделась и пошла в комнаты. На полу были рассыпаны орхидеи. Но письма нигде
не было. В офисе она спросила о Кинсли. Ей сказали, что рано утром он
куда-то уехал и надеется вернуться после обеда. Он так никогда и не
вернулся...
Час спустя ей доложили о креоле. Он вошел не один, вместе со слугой.
Очень учтиво извинился перед Гэм и попросил принять в подарок один из его
ковров. Гэм попыталась выяснить, знает ли он об отъезде Кинсли.
Она попросила, чтобы креол сам выбрал в ее комнате место для ковра. По
его знаку слуга раскатал подарок - ведь нужно было уточнить размеры. Это был
зеленый молитвенный ковер.
- К чему это? - спросила она с внезапной холодно-стью. - Отчего вы не
принесли другой ковер? Отчего именно этот?
Он молчал, покусывая губы. Гэм знала его ответ и не хотела слышать.
Прошла мимо него вон из комнаты.
- Какое нынче прекрасное утро...
Под окном ветер вздымал волнами водный простор. Море кипело белыми
барашками пены. Птицы на берегу то с криком взлетали, то снова садились.
Местные жители таскали чемоданы. Завывали сирены. Откуда-то сбоку в картину
вдвинулся нос отплывающего парохода. Широко и мощно корабль бороздил воды.
Убегая за корму, волны шумно плескали и вихрились. Команда суетилась на
палубе. Сверкал на солнце рангоут. Густой черный дым клубами выползал из
труб. Судно совершило поворот и направилось в открытое море. Под огромными
дымовыми стягами уходило вдаль, навстречу чужим краям.
Гэм проводила пароход взглядом. Горизонт обнимал землю золотым обручем,
который заключал в себе море и солнце. С протяжным гулом накатывали волны,
обрушивались на каменные глыбы волноломов, дыбились летучей пеной и белым
прибоем. Дул ветер, земля раскинулась необъятной ширью, в дыханье было
счастье, и всюду - начало мира.
V
Жидкий свинец зноя висел над Суэцким каналом. По утрам безжалостный свет
метался меж зеркал пустыни и неба, а в полдень, густея, оседал дрожащей
ослепительной жижей и липнул к палубе корабля.
По берегу средь раскаленных песков медленно брели караваны. Казалось, им
никогда не дойти до цели, так близко обступала их тонкие нити песчаная
смерть. Вечером от горизонта слетались синие тени. Подкрадывались из-за
барханов, ползли по узким бороздам между ними, вгрызались в зыбкое оранжевое
сияние, которым заливало равнины закатное солнце. И тогда, в этой беззвучной
толчее тьмы и света, оцепенелый ландшафт вдруг оживал. Полчища теней
неотвратимо наступали. Их передовые отряды уже занимали берег, по краю еще
окаймленный светом, а от горизонта нескончаемыми темными громадами
подтягивались подкрепления. Секунда - и солнце исчезало на западе за
песчаными горами. И тени устремлялись на штурм корабля, за-владевали водой,
брали пароход на абордаж, разбегались, таясь за трубами и надстройками,
росли, срывали с кромки труб последнее золото, погружали весь мир в свою
синюю бесплотность. Но духота каплями просачивалась между ними и скоро опять
немо и грузно расползалась повсюду.
Гэм лежала в шезлонге на палубе, ждала ветра. Из кубрика приглушенно и
невнятно доносились протяжные звуки гармоники. Они напомнили Гэм затерянные
мелодии волынок в рощах у итальянских озер, сентиментальные и тоскливые,
переполненные рыдающей, первозданной сладостью. Гэм прислушалась, стараясь
узнать мелодию. А потом налетел ветер, засвистел в снастях. Деревяшки
постукивали в ночи - временами тихая музыка тонула в шумах и шорохах, и
вновь средь краткой тишины, словно заблудившийся мотылек, прилетал нежный
аккорд.
Пароход чуть накренился, маневрируя, и скользнул в шиферную серость
соляных озер. Ветер опять стих. Матросы тоже легли спать - музыка умолкла.
Гэм лежала в легкой полудреме, из которой очень мягко вернулась в
реальность, едва только ровное пыхтенье машин стало слабее. Судно вошло в
расширение канала и в ожидании застопорило машины. Через час подошел
встречный пароход. Ярко освещенный, он медленно, беззвучно, как видение,
скользнул мимо. Лишь волны шумели и пенились у бортов. На мостике темнела
какая-то фигура. Гэм почудилось, будто она помахала рукой, но только
почудилось, уверенности не было.
Вот таковы все встречи, с щемящей грустью подумала Гэм, привет из тьмы во
тьму... скольжение мимо друг друга... быть может, взмах руки на палубе...
прощай навек... кажется, огни совсем близко, а они уже начинают удаляться
друг от друга. И вскоре каждый вновь одинок на своем пути.
В памяти ожили события последних месяцев. Гэм склонила голову - в
символическом видении встречи пароходов она вдруг узнала себя и Кинсли,
узнала свое с ним расставание. Теперь она понимала: он был прав, как всегда.
Корабли еще шлют друг другу привет, но уже расходятся, удаляются... или,
быть может, Кинсли оказался в гавани, где у причала стоял ее корабль...
теперь же ветер наполнил паруса, и корабль покачивался, тревожно дергая
якорную цепь... и Кинсли не хотел дожидаться, пока цепь лопнет... хотел
избежать крушения. Может быть, действительно гавань... Мягкая волна утешения
плеснула в душу - а разве гавани существуют не затем, чтобы снова и снова
заходить в них после долгого плавания? Но Гэм не поддалась этому ласковому
обману, ведь манит лишь неведомое - и лишь неведомые гавани чреваты
прибытием... Так среди душной суэцкой ночи на Гэм снизошла ясность, и
понимание замкнуло кольцо минувшего.
Гэм обедала за капитанским столом и с любопытством наблюдала за
семейством, которое неизменно вызывало насмешки пассажиров, но пропускало их
мимо ушей, а пожалуй, и не замечало вовсе. Эти люди разбогатели так быстро,
что не успели приобрести хорошие манеры. Глядя на них, Гэм всякий раз очень
скоро начинала испытывать легкое отвращение, но вместе с тем ее привлекала
непринужденная естественность, с какой они удовлетворяли свои аппетиты: эти,
по сути, простые и банальные потребности казались средоточием их бытия,
этакой осью вечности, вокруг которой они вращались. Их отношение к еде
составляло разительный контраст благовоспитанной сдержанности остальных
пассажиров. Суп они встречали бурным ликованием, салфетку разворачивали с
вальяжной усмешкой, точно совершая некий сладостный обряд. Каким поистине
судьбоносным мгновеньем была первая ложка супа, как двигались мясистые рты,
критикуя поданные блюда, какой фейерверк замечаний сыпался на жаркое, с
какой обстоятельностью определялось его качество! Для сравнения привлекались
предшествующие корабельные трапезы, вчерашняя, недельной давности,
обсуждались и иные способы приготовления. О вкусах и предпочтениях каждого
из членов семейства сообщалось громогласно, а с каким восхитительным
простодушием жевание сдабривалось живописным обсуждением сего процесса.
Искреннее огорчение отражалось на лице главы семейства, если при повторном
обносе обнаруживалось, что особенно любимого блюда уже нет, - и какой же
восторг охватывал всю компанию, когда после шумных перешептываний со
стюардом сей славный муж все-таки умудрялся получить в остатках желанный
деликатес. С какой степенной решимостью во взоре дебелая матрона, вооружась
сервировочной вилкой, повергала ниц шеренгу ломтей жаркого и, если передние
были маловаты, соколиным взором высматривала для семейства самые большие
куски. Унизанная перстнями рука щедро лила из соусника коричневую подливу,
нимало не заботясь о том, что ее ждут и другие пассажиры. Мир для этих людей
не выходил за пределы семейства, начинаясь у одного конца стола и кончаясь у
другого. Гэм прекрасно сознавала весь комизм ситуации. Но сейчас она была
настолько свободна от иных симпатий и интересов, что чуткая стрелка ее
внутреннего компаса отзывалась на малейшее притяжение и под тканью
комического невольно угадывала что-то еще, помимо смехотворного, а именно
твердость в формировании бытия, примитивную, но все более резко проступающую
гамму чувств, глухую энергию в таких вещах, которые вообще вряд ли
заслуживали любопытства.
До сих пор Гэм как бы и не замечала людей подобного сорта. Или же видела
в них просто неких полезных существ, которые поддерживали в порядке
многообразную механику бытия. Они сидели в конторах, занимались
бухгалтерскими расчетами, руководили предприятиями практического назначения,
выпускали разные необходимые вещи и заботились о том, чтобы эти вещи всегда
были под рукой.
Они вели бесцельное существование и все же, уступая самообману, этому
утешительному и возвышенному свойству человеческой натуры, упрямо верили в
себя, в свое дело, в свою важность. Без самообмана структура общества
распадалась, ведь все колеса и колесики прилежно вертелись и жужжали лишь по
причине всеобщего самовнушения, всеобщей убежденности, что в этом кое-что
есть, что без колесиков не обойтись. Вот так все эти существа - директора,
чиновники, рабочие и продавцы - вплетались в сети деятельной жизни. Мерилом
их ценности было прилежание, а прилежание - это такой пустяк!
Теперь Гэм открыла в этих существах какую-то собственную живость, упорно
и ожесточенно противостоящую всем нивелирующим влияниям неписаных культурных
норм. Правда, касалась она лишь повседневных привычек, которые в других
слоях общества благодаря воспитанию давным-давно преобразились в красивый
шаблон, но, что ни говори, она была и заявляла о себе с естественностью,
которая прямо-таки вызывала удивление.
Казалось, эти люди так прочно стоят на ногах, что поколебать их
совершенно невозможно. Никакое, даже самое сильное впечатление не могло их
поразить. Они бывали в Бенаресе и на острове Бали, а говорили об этом словно
о воскресном пикнике в загородном ресторане. Они разъезжали по свету, но при
этом как бы и не покидали своего дома и, гуляя по Иокогаме, на самом деле
находились в родном Оснабрюке или в Гааге. Необъяснимые чары ограждали их от
соблазнов чужбины. Они всегда оставались такими, какими были изначально и
всегда. Ничто их не трогало, не выбивало из предначертанной колеи; всё и
всегда соотносилось у них с испытанными, хорошо знакомыми и понятными
принципами, ведь в конце-то концов принцип утилитарности приложим к чему
угодно.
Гэм представляла жизнь невероятно огромным событием, которое может и
раздавить ее, и возвысить, и в самом деле возвысит и раздавит; она ничего не
знала о нем и не ведала, только чувствовала порой его мощь и колдовскую
сладость. А для тех, других, жизнь была размеренной рутиной, лишенной каких
бы то ни было потрясений; потребности ее возводились в ранг "цели" и
благополучно удовлетворялись. Гэм очень хотелось узнать, чем объясняются
такая косность и подмена причины следствием. Для нее здесь был неведомый
край мелочной недалекости - какая же пуповина соединяла ее с этим другим?
Кто эти люди? Надо непременно с ними познакомиться.
В Марселе она сошла на берег и некоторое время никак не могла решить,
куда поехать. Потом выбрала Париж. Сняла квартирку в предместье, на узкой
старинной улице с высокими домами, населенными мелкими чиновниками и
конторскими служащими.
Подлинное лицо этих улиц можно было увидеть лишь ранним утром. Днем они
старательно прятались под вуалью видимости, которая совершенно им не шла. А
вот на рассвете жили трезво и уныло, как им и положено. Тени тулились по
углам, как печальные женщины, украдкой забивались в закоулки от беспощадных
глаз утра. В определенное время распахивались окна, заспанные люди
выглядывали из темных комнат - посмотреть, какая погода, а четверть часа
спустя хлопали двери парадных, и первые фигуры покидали дома. Ссутулясь шли
по тротуарам, с пустыми лицами, в которых не было даже досады. Когда ранними
утрами Гэм, гуляя по улицам, всматривалась в лица встречных, она неизменно
обнаруживала именно эту, одну-единственную черту - безучастность, лишь
изредка оживляемую боязнью опоздать или тусклым отсветом хорошего
настроения.
Несколько раз утром у парадной Гэм столкнулась с каким-то невзрачным
человеком. Под мышкой у него была кожаная папка, пустая, только в одном
месте что-то выпирало, - видимо, завтрак. Вскоре он стал с нею здороваться,
а еще через два дня завел разговор.
Он работал бухгалтером в крупной фирме и все свое время на службе
посвящал цифрам, длинным колонкам цифр. Гэм жила в том же доме, и потому
повод для первого вопроса нашелся с легкостью. Неделю спустя он предложил
провести воскресенье вместе. У него было какое-то имя. Но Гэм называла его
Фредом, и он не возражал.
По торжественности, какой он обставил приглашение, Гэм поняла, сколь
долгожданным и любимым был этот день недели. Надеясь, что Фред раскроет свои
человеческие качества, она согласилась.
Он явился в особенном костюме, который носил наверняка только по таким
дням, и выглядел очень трогательно. Высокий воротничок придавал ему
непривычный оттенок скромно-беспомощной представительности. Он и перчатки
прихватил, и тросточку на локоть подвесил.
День выдался погожий, за город устремилось множество народу. Транспорт
был переполнен предвкушающими отдых толпами, которые ехали на природу, они с
громким шумом занимали сидячие места и защищали свое на них право. Гэм в
который раз удивилась, какая масса энергии уходила на такие мелкие склоки.
Если в этих пустячных стычках вы-плескивается столько потаенной силы, то по
серьезному поводу, наверное, следует ожидать поистине взрыва. Однако тут
вдруг обнаружилась граница, которую преступали лишь очень немногие -
вероятно, потому, что после у них не оставалось никаких резервов. Лица опять
стали безучастны, интерес угас - стадо на привычных дорогах... но где же и
как подступиться, чтобы вытолкнуть их на другие пути?
Гэм начала расспрашивать Фреда о его жизни. Мало-помалу он разговорился и
поведал заурядную историю, проникнутую той милой незначительностью, которая
более всего свидетельствует о весьма посредственных дарованиях. Особенно
подробно он изложил семейные обстоятельства и долго распространялся о своей
сестре и ее женихе, снова и снова подчеркивая, что та "хорошо обеспечена".
Гэм и раньше замечала в людях эту сильную инстинктивную связь с семьей,
заключавшуюся не в пространственной близости, а скорее в духовной ориентации
друг на друга - в родственной любви или неприязни. Даже когда люди жили
раздельно, в этом чувствовалась демонстративность ненависти или безразличия,
что более всего свидетельствует о крепчайших узах. У Фреда она нашла этому
объяснение. Такие люди не умели быть одни; чуждые потребности в духовном
одиночестве, они боялись его, цепляясь за хоть какую-нибудь одностороннюю
любовь или ненависть, которую в непостижимой приверженности к схематизму
очень скоро превращали в привычку.
Они пообедали в трактирчике на берегу озера. Над водой разливалась тишина
ранней осени. Чистый августовский воздух, который словно бы дышит золотом и
дарит лесам меланхолические синие тени, прозрачным куполом опрокинулся над
миром. Казалось, все имело свое предназначение, все было четко и ясно.
Неряшливо копались в листьях куры, старая стена, сложенная из дикого
камня, светилась мягкой охряной желтизной, над нею нависал дикий виноград с
красными усиками, островерхая кровля крестьянского дома резко прочерчивала
небесную бесконечность, из открытых кухонных окон доносилось приглушенное
звяканье мытой посуды, старик в выцветшей блузе и полотняных штанах работал
в саду - ничто не нарушало задумчивой веселости здешней буколической
атмосферы. Лодки скользили по озеру, вдали белели треугольники парусов.
Фред обронил что-то по поводу яхт, потом умолк и обстоятельно раскурил
сигару, которая до странности не вязалась с его узким лицом. Сигара тоже
была подарком, который он приберег себе на выходной день. Порой он
мечтательно рассматривал ее, прежде чем снова сунуть в рот. Гэм заметила это
и погладила его по руке.
От легкого деревенского вина он открылся. Поначалу запинаясь, стал
рассказывать о своей конторе. Подробно и по порядку, чтобы Гэм все как
следует поняла, даже начертил тростью план здания и своей комнаты, которая
располагалась неподалеку от кабинета директора Кёстера.
Ему понадобилось около получаса, чтобы со всех сторон осветить характер
своей деятельности. Особо он подчеркнул, что человек в его положении
непременно должен быть надежным, и бойко расписал последствия ошибок в
ведении бухгалтерии. Для наглядности он привел в пример некоего бухгалтера
Пёжо, из-за халатности которого крупной клиентской фирме направили ненужные
платежные требования, приведшие к разрыву отношений. В результате Пёжо,
разумеется, уволили.
Гэм спросила, доволен ли он своей работой. Фред смешался, потом сказал,
что в конце концов это его кусок хлеба и в общем он, пожалуй, доволен. Потом
он начал рассказывать о коллегах. Один из них, некто Бертен, вызывал у него
особое восхищение. С шефом этот Бертен держался иной раз с такой дерзостью,
на какую никто другой нипочем не отважился бы. Даже если был совершенно
прав... И Фред рассказал длинную историю о том, как сам мужественно
отстаивал свои права перед упомянутым директором Кёстером, эльзасцем.
Ситуация была весьма волнительная, Кёстер даже кулаком по столу треснул, но
в конце концов одобрительно похлопал Фреда по плечу.
Гэм слушала, как его слова монотонно падают в полуденную тишину. Она
прекрасно понимала: это всего лишь пошлая болтовня - но ведь, наверное, у
нее тоже есть свое оправдание? И она так под стать прохладному настрою
вокруг. Все каким-то образом находило свое оправдание и свое место. Отчего
же не послушать и рассказ о директоре Кёстере и господине Бертене, который,
по слухам, водил шашни с кёстеровской женой? Ведь слушала же она остроумный
спич у индийского вице-короля, в обществе Мюррея и Сандена, а это разве
хуже? Как ничтож
...Закладка в соц.сетях
