Жанр: Драма
Гэм
... тоже.
Пожалуйста, возьмите ваши деньги.
Он положил их в открытый чемодан, включил вентилятор.
- Ночь теплая, прямо-таки душная. Но понемногу с гор идет прохлада.
Откройте окна и еще часок не выключайте вентилятор. - Он обошел вокруг
чемодана и на секунду остановился перед нею. - Вижу, я помешал вам... Вы
заняты... Желаю вам доброй ночи...
Гэм не ответила. Машинально отложила деньги в сторону. Сидела и смотрела
в чемодан. Лавалетт застал ее за сборами и даже не обратил на это внимания.
Что-то неотвратимое витало над нею, облако, рука, обруч. Что-то
надвигалось, бурлило, стремилось поглотить и не терпело рядом с собою
ничего. Она вся была в напряжении и притом чувствовала собственную слабость,
хотела идти напролом и все же ему навстречу, надо обязательно выиграть
время, ей хотелось увильнуть и затаиться, выждать, выбраться из опасной
зоны, которая парализовала и уничтожала, разъедала ее сопротивление и уже
торжествовала.
Уложив чемоданы, Гэм заперла их и попросила узнать, когда будет ближайший
поезд. Ночной экспресс отходил через час. Она заказала билет и с облегченным
вздохом быстро спустилась вниз.
В холле царил полумрак. Коридорные в белом сновали туда-сюда. Какой-то
человек пил за столиком виски. Взглянул на нее красными глазами. Когда парк
остался позади, Гэм внезапно подумала: бегство, - но это слово уже никак не
подействовало на нее.
От услуг рикши она отказалась, ей нужно было пройтись - слышать шаги,
твердые и ритмичные, чувствовать движение, руки, тело.
Напряжение отпустило, она спокойно размышляла. Но в голове кольцом
свернулась темная полоса - петлей грозило дерево на пути, не желавшее
отступить... железно, крепко держало оно ее.
Поезд въехал в дебаркадер. Перронная суета действовала благотворно. Когда
экспресс тронулся, Гэм опустила окно в купе. Теплая и бесконечная
раскинулась вокруг азиатская ночь.
VIII
- Не спорю, - сказал Сежур, - это состояние можно назвать смирением. Но
такое суждение однобоко. Я бы скорее счел его попыткой эстетического
мировоззрения. Это просто картина бытия без примитивной жажды обладания. А
потому она прекрасна и объективна, в меру возможностей этого мира, целиком
ориентированного на познание. Субъективные намерения - самое в жизни
мучительное. Они замутняют картину, а покой всегда больше бури - такова
мудрость Лао-цзы. Не покидая дома, можно познать весь мир; а чем дальше
идешь, тем меньше становится знание.
- Но разве это не делает жизнь ограниченной?
- Наоборот, она расширяется. Когда более не жаждешь обладать, тебе
принадлежит весь мир. Вот я сейчас вижу вас: вы стоите на носу сампана1,
молодая, стройная, ветер шевелит ваши волосы, порой сбрасывая их на лоб, как
дивно облекает летний шелк ваше тело, ваши члены, как красиво проступает под
ним изгиб бедер, как вздымается ваша грудь навстречу светлому горизонту, как
восхитительно дерзновенна и прелестна линия, идущая от ноздрей к ямочкам на
щеках, когда вы, вытянув шейку, всматриваетесь в морской простор и в глазах
у вас даль и исканье. Если бы вы знали, как изящны очертания вашей головки
на фоне массивной надстройки. Ваш силуэт на фоне моря; дышащий, цветущий,
красивый человек и самые могучие откровения природы - небо и море. Это
симфония жизни, жизнь в самой благородной ее форме... Точно ли так же было
бы все, если бы я желал вас? Разве мука желания не замутила бы это
впечатление, как порыв ветра замутняет зеркало вод под нами...
Гэм спрыгнула обратно в лодку.
- Давайте-ка посмотрим! - И она перегнулась через поручень.
Под лодкой раскинулась сказка: коралловые сады. Море, прозрачное как
хрусталь, мерцало в глубинных бликах света мягкой синевой. Коралловый город
доставал почти до самого днища лодки, и временами под килем хрустела
обломанная ветка.
Безмолвный, искрящийся мир вырастал из белого донного песка - холмы и
долины, мощные, причудливые взгорбья и отростки, яркие деревья и кусты всех
оттенков синей и красной глазури. Актинии, эти морские цветы, раскрывали там
на волшебных деревьях свои плоские бахромчатые блюдца; какие-то колючие
воронки, о которых неведомо, животные это или растения, свободно парили
между ними. Поспешно открывая и закрывая пасти, плыли в никуда.
В белом песке копались ультрамариновые офиуры; бурые и красные морские
звезды лежали на дне; серые голотурии ползли вперед, медленно выгибая свои
длинные, червеобразные тела; фиолетовые крабы раздвигали пестрые раковины, и
среди всего этого искрились и сверкали, то и дело кидаясь наутек, мерцающие
стайки крохотных бирюзовых и карминно-красных рыбок - щедрая россыпь
самоцветов среди цветущих нежно-лиловых ветвей.
Лодка медленно скользила по недвижной глади моря. Смуглые матросы поймали
молодую акулу и трех гигантских серо-зеленых лангустов, которые теперь
трепетали на дощатом дне. Гэм велела отпустить их на волю.
- Вы пришли ко мне, потому что вас сорвала с места и умчала буря, которой
я не знаю, - сказал Сежур, - и о которой никогда не стану расспрашивать. Вы
со мной, а ваши корни все-таки не здесь, потому-то эти дни, пока вас не
унесло прочь от меня, подарят вам почти то же, что и мне, - я называю это
зеркальным существованием. Бытием без рефлексии и желаний... Как дивная
фата-моргана будет оно витать над всем беспокойством вашего будущего.
Позднее, когда вы приблизитесь к нему, оно станет частью вашего "я".
- Никогда, - сказала Гэм.
- Никогда не говори "никогда"...
Сежур посмотрел на Гэм, она плакала. И он отвернулся, словно ничего не
заметил.
- Можете спокойно смотреть. Эти слезы не мои. Так часто бывает, когда я
вижу что-нибудь вроде вон того, внизу, или когда время вдруг застает меня
врасплох и неумолимо высится передо мною, когда я так же близка жизни, как
корню... когда что-то трогает меня и внутри тихо отворяется дверца и я в
смятении или в задумчивости прислушиваюсь, - тогда являются беспричинные
слезы, о которых я ничего не знаю... Может быть, в такие минуты я такая же,
как вы... и счастлива... А теперь давайте проплывем через прибой, вон он,
точно белое кружево перед пальмовыми атоллами.
В шесть утра Гэм, в батиковом саронге на бедрах и в расшитой серебром
яванской кофточке, поспешила из своей комнаты в хижину, где была устроена
импровизированная ванная. Ночью прошел дождь, но земля уже успела
просохнуть. В "ванной" она широким черпаком лила на себя воду - брызги
дождем сыпались ей на плечи и в неглубокий таз, в котором она стояла.
Освеженная, она явилась на террасу завтракать. Местные юноши-слуги
сервировали чай на широких подлокотниках мягких кресел; от неожиданности Гэм
вздрогнула: один из юношей был похож на тамила.
И тотчас окоем ее бытия опять заволокло белесыми тучами, от которых она
бежала и которые в последние дни, казалось, исчезли без следа. В странной
робости она ощутила, что не сумела скрыться от них, наоборот, они подступили
ближе. Они неудержимо надвигались, и она ждала их, ждала с легким внутренним
трепетом, хотя и отворачивалась в сторону.
Сежур заметил беспокойство в ее глазах и, угадав причину, сказал:
- Сегодня мы едем ко двору султана в Джокьякарту.
Гэм облегченно кивнула.
- Да, и скоро.
Автомобиль ехал по островному плоскогорью, перегоняя на хорошей дороге
многочисленные садо, маленькие тележки с единственным пассажиром, который
сидел спиной к вознице. На ходу тележки сильно раскачивались и пружинили на
рессорах, запряжены они были тиморскими пони, которые, звеня бубенцами,
бежали бодрым галопом. Смугло-желтые, обнаженные до пояса китайцы с
жилистыми спинами терпеливо мчали свои коляски-рикши, в которых солидно
потели пухлые голландки. Воловья упряжка меланхолично стояла на обочине. У
вола были красивые, широко расставленные рога; он безучастно стоял подле
жестикулирующих чернозубых мужчин, которые, не переставая жевать сири1,
обозревали сломанное колесо. В телеге теснились яванки в ярких цветастых
нарядах из батика и щебетали между собой, как стайка жаворонков. Автомобиль
вызвал у них живейшее любопытство и бурю восклицаний. Некоторые женщины были
в золототканых покрывалах, с большими серьгами в ушах.
Автомобиль свернул в аллею чечевичных деревьев. Крупные ярко-алые цветы
покачивались на верхушках, свисали с ветвей, точно небрежно наброшенная
накидка. Дорога широкими витками пошла вверх. Вокруг высились вулканы,
похожие на громадные кротовьи кучи. Из кратера Бромо1 тянулась к небу дымная
спираль.
Темно-зеленые леса взбирались по склонам белесо-розовых и серых гор. На
полпути к вершине они устало останавливались, выпуская голый конус из своих
объятий. Повсюду огромные плантации кофе, табака, кокосовых пальм. Блеклые
террасы рисовых полей припорошены серебряной дымкой. Средь зелени рощ
глядятся в спокойную гладь водоемов трехэтажные кровли мусульманских
молелен.
Прячась за тамариндами и хинными деревьями, дремали, словно забытые
временем, белые бунгало. Но вот вдоль дороги замелькали изящные, крытые
почерневшими пальмовыми листьями домики на сваях, перемежаясь
разрисованными, сплошь резными рисовыми амбарами с широкими изогнутыми
крышами. Приближался город.
Хрупкие индийцы в белых одеждах бесшумно шагали в толчее суетливых
китайцев. Сежур свернул в сады предме-стья и затормозил у дома своего друга.
Дородный голландец вышел навстречу. Белоголовые ребятишки обступили Гэм, с
любопытством разглядывая ее. Супруга голландца страдала одышкой; курчавые
волосы выдавали примесь негритосской крови2. Она просияла от радости и
пригласила гостей на веранду обедать.
Там хозяйка с таинственным видом принялась готовить для Гэм какое-то
особенное блюдо: наполнила тарелку рисом и перемешала с мелко нарезанными
кусочками сушеной и свежей рыбы, рубленой курятиной, утятиной, омлетом и
по-всякому приготовленными яйцами, добавила чатни3, бомбейской пшеницы,
имбиря, луку, перцу, каких-то яванских пряностей. Потом ободряюще кивнула.
Гэм нерешительно принялась за еду и в конце концов храбро съела всю порцию.
Смуглая босоногая девочка принесла фрукты. Гэм обрадовалась сочной свежести
мясистых, нежных, только что со льда слив, ароматным дыням, красной хурме,
роскошным папайям, манго, колючим рамбутанам, но, когда подали дуриан,
пришла в ужас и едва не сбежала от жуткого смрада этого маслянистого плода,
которым в джунглях лакомятся тигры. Впрочем, скоро она взяла себя в руки,
отведала и поразилась - вкус был изумительный, что-то вроде тающего во рту
орехового крема, кофе и сбитых сливок.
Под вечер Гэм и Сежур отправились на прием во дворец султана. Через сады
с цветочными клумбами, мимо бассейнов, где обычно купались султанские жены,
они добрались до дворцовой террасы, возле которой стояли два слона, которые
вдруг подняли хоботы и оглушительно затрубили. Множество яванцев высыпали из
дворца и пали ниц. Важный церемониймейстер провел гостей в зал со стенами,
затянутыми яркими индийскими тканями. По краю теснились яванцы в праздничных
нарядах - ярко-красных штанах и зеленых или белых куртках. Несчетные принцы,
присев на корточки и согнувшись в низком поклоне, скользили по плиточному
полу к трону султана, скрытому за бисерным занавесом.
Следом за церемониймейстером Гэм и Сежур прошли к султану, который тотчас
узнал Сежура и, раздвинув бисерные нити, оживленно с ним заговорил. Лицо у
султана было крупное, выразительное, брови густо подведены черной тушью. Он
повернулся к Гэм и о чем-то спросил Сежура по-малайски. Тот отрицательно
покачал головой и ответил, тоже по-малайски. После чего султан пригласил Гэм
навестить его еще раз, вечером: будут играть гамеланы1.
Султанские жены почти все были родом из провинции Преангер. Хрупкие,
меланхолически грациозные, с прекрасными глазами ланей. Гэм впервые видела
кожу такого теплого золотистого оттенка.
В чистых денниках султанских конюшен, которыми управлял седобородый
немец, стояли австралийские вороные и роскошные соловые жеребцы. Во
внутренних двориках кратона2 играли чумазые ребятишки. Прислоненные к стене
зелено-золотые почетные зонтики свидетельствовали об их королевском
происхождении. По соседству от детей слонялись жующие бетель3 слуги.
Ночь настала быстро. Точно остров света, сиял во тьме сада дворцовый зал.
Придворные сидели на корточках, прямо на выложенном плиткой полу. Только
султан гордо восседал на троне. Но вот в размеренных дерзких ритмах древнего
танца воинов вступил гамелан.
В зал медленно вошли танцовщицы. Обнаженные до пояса, лишь с узенькой
золотой повязкой на груди. Роскошные бедра обтянуты персиковыми и
изумрудными шелками. Под туго натянутой тонкой тканью каждое движение было
немыслимо соблазнительным.
Девушки исполнили сцену из героического эпоса и танец масок - топенг.
Потом музыка изменилась, гамелан заиграл тише, мягче. Гэм вся обратилась в
слух. Печальные звуки медных тимпанов, глухая дробь барабанов, аккорды
сионгов и арф, рыдающий напев каких-то незнакомых инструментов, похожих на
цитры и скрипки. Мелодия была исполнена такой сладостной певучести, что
казалось, странная эта музыка рождается не под пальцами двух десятков
туземцев, а просто каплет откуда-то из ночи, из благоуханных садов, с
темного звездного неба, изливаясь в трепетную меланхолию замирающих
созвучий. Когда почти все инструменты умолкали и внезапно обозначалась
синкопированная, дрожащая, живая мелодия, а потом тихо вступали гудящие,
словно пчелиный улей, гонги, звонко откликались медные тимпаны, рассыпалась
серебряными арпеджио арфа и на фоне этого вихря то взлетали, то опадали
голоса струнных, - ты будто внимал концерту сам?ой южной ночи, пробужденной
музыке сфер с ее серафимской песнью.
Султан встал и вместе с тремя стройными танцовщицами-бедайо исполнил
лирическую импровизацию. Широко раскинув руки, точно порхающие бабочки,
девушки мягко кружили подле него. Мало-помалу движение замедлялось,
успокаивалось, шаги становились все мельче, пока танцовщицы наконец не
замерли на цыпочках, чуть вздрагивая и покачиваясь. Но все чувство, вся
выразительность сосредоточились в запрокинутых лицах и руках. Ладони ожили,
руки, словно цветущие ветви на ветру, со змеиной грацией выписывали плавные
круги и спирали, пальцы неуловимо играли, танцевали одни только руки - одни
только запястья, красивые узкие ладони и пальцы, только в них струилась
выразительность, тогда как тело было недвижно.
Гамелан звенел, как потонувший в море колокол, - звуки были совершенно
неземные, словно тихая смутная греза. И точно яркие, причудливые сказочные
существа - не то растения, не то животные, - точно морские цветы в глубинах,
двигались танцовщицы и султан в едва уловимом текучем ритме - сплетение
света, красок, женщин и звуков.
На обратном пути Гэм и Сежур молчали. Вернувшись в голландский дом, они
еще некоторое время посидели с хозяевами под пологом серых воздушных корней
священного дерева варинг. Разговор шел о диковинных уловках влюбленных
яванок: они наматывают волос любимого на кусочек кости от тигриного черепа и
носят с собой до тех пор, пока волос не соскочит, - тогда мужчина, считай, у
них в сетях. Голландец рассказывал о белых, которые снова и снова поневоле
возвращались к своим цветным женам - никакое сопротивление не помогало. Гэм
почти не участвовала в разговоре... Когда собеседники ненадолго умолкали, из
дворца доносились тихие звуки гамелана, и гонги гудели, будоража ее сердце
воспоминанием, которое не хотело блекнуть.
В десять часов вечера французский пароход отплыл в Гонконг и взял курс на
Жемчужную реку. Стоя на второй палубе, Гэм любовалась морем огней в гавани.
Будто светящиеся ночные мотыльки, тысячи сампанов шныряли по воде, кружили
вокруг судов. Длинные гирлянды их фонариков парили над волнами. Чуть поодаль
ярко горели разноцветные топовые огни бесчисленных парусников, пароходов и
военных кораблей. Еще дальше сияли три полностью освещенных пассажирских
лайнера. Вдоль берега тянулись по набережной неподвижные цепочки
электрических фонарей, а между ними плыли фонарики рикш и снопы
автомобильных фар. На заднем плане темнел силуэт Прака - европейские домики,
словно мерцающие ласточкины гнезда. Сиротливо и зыбко витал в ночи весь этот
свет, а ночь казалась жуткой, разверстой бездной, которая намного сильнее
всего и вся. Придет время, и грянет взрыв, и потоки тьмы ринутся вверх и
поглотят беззащитные венцы огней.
Среди ватно-белесых красок раннего утра высились позлащенные солнцем
башни белого католического собора. На реке пыхтели колесные пароходы,
паровые буксиры тянули вниз по течению китайские джонки, битком набитые
оживленными, шумными пассажирами. Рыбаки выбирали сети с ночным уловом и
снимались с якоря, чтобы доставить на рынок свой товар. Потом вокруг опять
появилось множество сампанов.
Казалось, огромные полчища человеческих грызунов соорудили себе эти
жилища из бамбукового плавника. Нос и корма у сампана были крытые, там
располагались комнаты, середина - единственное место, где обитатели могли
вы-прямиться во весь рост, - крыши не имела. И все лодки кишмя кишели
народом. Желтые лица глядели изо всех комнат, с паучьей деловитостью люди
копошились на открытом пространстве, ловко переползали друг через друга,
словно руки и ноги у них имели куда больше суставов, чем у других
человеческих рас. Дети, привязанные веревками - на всякий случай, чтобы не
упали в воду! - возились среди взрослых; грязные кудлатые собаки, лежа на
круглых кровлях, перебрехивались с лодки на лодку, тут же рядом, на краешке
борта, восседали кошки, не обошлось в этом сумбуре и без кур, которые
прилежно склевывали нечаянные зернышки.
Прямо у себя под ногами Гэм увидела на сампане наседку с целым выводком
пушистых цыплят, - кудахча и размахивая крыльями, она бесстрашно искала корм
для своих малышей.
С помощью длинных шестов эти лодки передвигались в разных направлениях.
На палубе горели костерки очагов, на которых готовили еду. В других сампанах
торговцы раскладывали и расхваливали свой товар. Воздух полнился звонкими
гортанными криками, которые летали от лодки к лодке. Порой какой-нибудь
пароход устраивал мимоходом изрядную качку, и тогда целые кварталы плавучего
города разражались отчаянной бранью, перекошенные от злости лица изрыгали
проклятия, тощие руки грозили кулаками, а утреннее солнце бросало трепетные
золотые блики на воду, на коричневые лодки, в крохотные комнатушки, где ярко
взблескивали домашние алтари и пестрые безделушки. Мало-помалу плотное
скопление лодок рассыпалось, сампаны кружили подле парохода, пытались плыть
рядом - гибкие фигуры с кошачьей ловкостью взбирались на борт, предлагая
внаем свои лодки, которые меж тем наперегонки мчались к месту якорной
стоянки: весла трещали и ломались, неизбежная сутолока, оглушительные крики
- женщины-рулевые визгливо осыпали друг друга бранью, друзья-приятели
подначивали их ободряющими возгласами, пока голоса не срывались на хрип, -
чудовищный галдеж.
- Это Азия, - сказал Сежур, обращаясь к Гэм.
Синие и покрытые золотым лаком деревянные таблички с надписями висели по
стенам домов. На прилавках шелкоделов соблазнительно поблескивали табачные и
сизые рулоны шелка. Тут же рядом стояли ткацкие станки, и
мальчишки-подростки, нажимая ногой на ремизку, ловко перебрасывали челнок.
Другие улочки были царством золотых и серебряных дел мастеров, резчиков по
слоновой кости. Ремесленники прилежно и терпеливо создавали роскошную
тончайшую филигрань. Молодые женщины трудились над синими украшениями,
старики с немыслимой осторожностью прикасались узкими резцами к слоновой
кости, превращая ее в ажурное чудо. Курительные свечи тлели у табличек с
именами предков и перед маленькими буддами на углах домов.
На тонких бечевках взвешивали связки огурцов. Огромными ножами
разделывали кровавых рыбин. Чумазый толстяк мыл редьку, бросая ее в чан и
топча там ногами. В одной из лавок ссорились две женщины - шипели друг на
дружку, как змеи. В другой выложили на продажу уток, кур, щенков и крыс. У
мясной лавки забивали лошадь. С ужасным воплем животное рухнуло на колени.
Глаза широко распахнуты, готовы выкатиться из орбит, возле ноздрей
красноватая пена. Замирающий, человеческий, душераздирающий вздох - потом
лошадь обмякла, забила копытами по мостовой.
В уличных цирюльнях трещали на всех языках и наречиях. В игорных домах
шла игра - за несколько часов к?ули спускали в кости годовой заработок.
Служители, звеня кошелями, ходили вокруг, собирали ставки, на длинных
палках передавали деньги в нижний зал, где был "банк", и таким же манером
поднимали наверх выигрыш. По соседству лепились публичные дома - тесные
комнатушки, этаж за этажом, маленькие, пестро расписанные оконца, кресла из
черного дерева с перламутровыми интарсиями, хрупкие чайные столики,
накрашенные, почти эмалевые лица, изящные кукольные фигурки в роскошных
одеждах, танцующие под звуки сямисена1, фальцетное, печально-механическое
пение, неживые, застывшие улыбки.
Нередко в комнатах стояли искусно лакированные, богатые гробы.
Родственники умерших ставили возле этих гробов фрукты и чай, зажигали
курения. В конце концов Гэм и ее спутник вышли к тюрьмам. Сежур бросил
несколько серебряных монеток одному из стражников, у которого лоб был
изъеден какой-то болезнью, и тот показал им тюремные дворы и камеры. Все
узники были в тяжелых деревянных колодках. При виде чужестранцев они
разразились уже совершенно нечеловеческими сиплыми воплями. Среди
за-ключенных были изможденные женщины в лохмотьях, с младенцами у груди.
Тюремщик словоохотливо рассказывал, что большинство из них толком никогда не
спали, потому что из-за тяжелых колодок могли задохнуться во сне. Потом он
отпер одну из камер - там ожидали казни приговоренные к смерти - и с
дьявольской ухмылкой, обнажившей во рту черные провалы и несколько желтых
пеньков, сообщил, что через три дня эти люди будут обезглавлены, а головы их
засунут в кувшины и бросят в реку.
Содрогаясь от омерзения и любопытства, Гэм смотрела на жалкие людские
отребья, тупо глядевшие в пространство. Какая-то старуха на четвереньках
подползла к ним, непристойным жестом задрала свои лохмотья. Тюремщик
равнодушно пнул ее ногой в живот, так что она едва не захлебнулась
блевотиной, и сказал, что ее казнят как отравительницу. Старуха кое-как
поднялась и опять поползла к двери, но цепи не пускали, она дергала их,
теребила, стонала, кричала, рвала на себе рубище, протягивая руки к тупо
глазеющему на нее молодому китайцу.
Рядом с Гэм кто-то жалобно захныкал. Грязные ладони просили подаяния. Гэм
побледнела: через три дня эта живая, подвижная, покорная чьей-то воле рука
станет скрюченной рукой трупа... со свернувшейся кровью, неподвижной,
мерт-вой... глаза застынут, через считанные часы мир для этого существа
будет уничтожен. Но пока ладонь еще тянется за скудной милостыней, пока эти
существа, для которых мир погибнет, прежде чем солнце в четвертый раз
скроется за рекой, еще просят хоть несколько таэлей1 - бессмыслица...
Ханькоу2. Несколько дней они прожили в немецкой гостинице, старомодном
здании с тесной верандой, но высокими прохладными комнатами и широкими
коридорами. Окна выходили на реку. С утра до вечера Гэм видела белую
канонерку на якоре, силуэты речных пароходов и паруса джонок, а за ними
незамысловатый рисунок китайского ландшафта: плоский берег, серый,
облепленный домами холм Учана, пагода, низкие синие горы у горизонта. Джонки
плыли, словно окаменевшие годы. У многих руль похож на веер. Бамбуковый
парус затеняет кормовую надстройку. Весла - точно растопыренные когти. Возле
борта, скорчившись, сидят на корточках люди, едят рис из красных и синих
чашек.
Гэм и Сежур поднялись вверх по Янцзы до Ичана. В городе царило
возбуждение. Шайка разбойников, державшая в страхе всю округу, была взята
под стражу и приговорена к смерти. Все местные жители от мала до велика были
на ногах. Место казни находилось сразу за городской чертой. Туда и
приволокли осужденных. Они держались совершенно безучастно. Передний
опустился на колени. Косу ему уже отрезали. Сежур и Гэм стояли так, что
могли видеть всю площадь. Гэм до того крепко стиснула губы, что мускулы на
щеках белели жгутами. Зловещее любопытство, которое ужасало ее самое, ползло
по жилам, леденило кровь, цепенило члены. Она хотела отвернуться, но тело не
слушалось, словно окаменело.
На площадку, где были осужденные, вышел палач. Толпа забурлила,
послышались возгласы, угрозы, бранные крики, в воздухе замелькали кулаки.
Среди этого шума остался безучастен только дородный китайский купец. В
пухлых пальцах, унизанных массивными бриллиантовыми перстнями, он держал
длинную черную сигару, временами подносил ее к губам, с наслаждением пускал
дым и поглядывал на часы. Потом обернулся назад и что-то сказал.
Палач взвесил в руке меч и подошел к коленопреклоненным преступникам.
Толпа затаила дыхание. Лишь запоздалый женский смешок в
...Закладка в соц.сетях
