Жанр: Драма
Гэм
... кивнул.
- Тогда все будет кончено?
- У вас есть автомобиль?
- Да.
- Надеюсь, через час он будет готов к отъезду.
- Пожалуй, это возможно. Я сам его подготовлю.
- Отлично. Проселки в хорошем состоянии?
- При некотором шоферском опыте проехать можно.
- Автомобиль будет наготове?
- Тоже при одном условии.
- Я знаю это условие и не считаю нужным говорить о нем.
- Не совсем. Что может помешать вам уехать с ним?..
- Вы быстро соображаете. Автомобиль в порядке?
- Я же сказал. Нужно только залить полный бак.
- Ладно. Положите в багажник провиант, одеяла и оружие.
Шотландец молчал, переставляя какие-то вещицы на столе.
- А что потом?
- Автомобиль будет угнан. Подозревать вас в пособничестве абсурдно, ведь
именно вы содействовали аресту. Пропажу вы обнаружите завтра утром.
- Завтра утром, вместе с вами, - хрипло сказал шотландец.
- Не забудьте про карту. Вы отправитесь со мной к лейтенанту Брауну. Я
найду способ предупредить Лавалетта. Он уйдет к себе. А чтобы его уход не
вызвал подозрений, вы скажете, что у него приступ болотной лихорадки. Два
часа спустя вы уведете меня в свой дом... Два часа спустя. К тому времени
они еще могут поднять солдат по тревоге... Как видите, я рассуждаю логично.
- Согласен.
Шотландец собрал солидный запас провизии, заправил автомобиль горючим и
смазкой. Потом уложил в кабину ружье, сказав Гэм: "Это у меня самое лучшее".
Принес патроны и бинокль.
- Поймите, все это было для меня очень нелегко. В иные времена такие
понятия, как подлость или предательство, мало что выражают, а здесь, в
джунглях, на собственной шкуре постигаешь, что все средства хороши.
- Мы поговорим об этом позже, - ответила Гэм и заторопила его.
Шотландец снял с руля цепь, проверил зажигание. Неуемная радость
захлестнула Гэм, когда послышался рокот мотора.
- Идемте, - быстро сказала она и, не оглядываясь, зашагала по дорожке.
Ей удалось ненадолго остаться с Лавалеттом наедине и шепнуть ему, что все
готово к побегу. Он изумился:
- Кто вам сказал, что я хочу бежать?
- Молчи! Иначе нельзя.
- Хорошо! Бумаги я возьму с собой.
- Тебе их не заполучить. Езжай без них!
- Нет. Добыть их - минутное дело. У меня есть второй ключ от чемодана, я
выну бумаги, а чемодан оставлю. Это заметят не так скоро, как побег. Когда я
уйду к себе, вы немного подождите, а затем под каким-нибудь предлогом
выходите на улицу и со всех ног бегите ко мне. Я приторможу на краю поселка.
- Это невозможно. Я остаюсь.
- Ты обещала врачу...
- Нет-нет... Просто каждая минута на счету...
Лавалетт смотрел прямо перед собой.
- Ну что ж, увидим.
Он вошел в бунгало, Гэм последовала за ним. Врач с лейтенантом пили
виски. При появлении Гэм шотландец облегченно вздохнул. Лавалетт с
рассеянным видом устроился в плетеном кресле. Гэм стояла подле офицера и
была совершенно обворожительна.
Лавалетт встал и попрощался.
- Я неважно себя чувствую, пойду приму пару таблеток и лягу, ведь к
завтрашнему дню надо хорошенько отдохнуть.
- Может, дать вам порошки от лихорадки? - спросил врач. - Они у меня с
собой.
- Надеюсь, это поможет, - сказал Лавалетт.
- Ручаюсь, - ответил шотландец, протягивая ему белую коробочку.
Лавалетт вышел, а лейтенант тотчас завел разговор о его персоне. Гэм не
поддержала эту тему и принялась с ним флиртовать. Немного погодя лейтенант
уже зарделся как гимназист и весь горел восторгом. Врач был немногословен.
Лишь изредка ронял словечко-другое. Его сверкающий взгляд неотрывно следил
за Гэм. Неожиданно он встал.
- Поздно уже, лейтенант Браун. Я, пожалуй, пойду, заодно подышу
прохладным воздухом.
Гэм улыбнулась.
- Вы угадали мое желание. Будьте добры, проводите меня, наверное, так
надежнее... - И, не давая лейтенанту раскрыть рот, она пожелала ему доброй
ночи.
Лейтенант надолго склонился к ее руке. Врач наблюдал за этой сценой с
насмешливым волнением.
Они молча шли рядом. Ярко светила луна, и залитый тусклым серебром
ландшафт казался зыбкой волшебной грезой, парящей средь черных теней. Но вот
наконец и дом шотландца, с ярко освещенными окнами, огромный, точно судьба,
точно конец.
Дверь гаража распахнута настежь - автомобиля нет. Шотландец прямо-таки
величественным жестом указал на зияющий пустотой гараж и чуть ли не покорно
отворил перед Гэм дверь своего бунгало. Она вошла внутрь, звука шагов не
слышно, он словно тонул в мягкой вате. Врач вошел следом, громко и
возбужденно дыша. Гэм была уже почти у окна и тут только заметила, что в
комнате находится Лавалетт. Он стоял, скрестив руки на груди, потом быстро
шагнул к двери, прислонился к косяку, вскинул вверх никелированный ствол
оружия.
- Простите сей романтический эффект, но в моем положении без него никак
не обойтись. Ваш уговор нуждается в поправке, которую можно внести только
таким способом. Я и в самом деле выстрелю, так что не шевелитесь.
Врач посерел лицом. Взгляд забегал. Белки глаз призрачно светились на
сером лице. Рот свело судорогой. Губы лепетали что-то бессвязное. Потом по
всему телу прошла конвульсивная дрожь. Хрипя от ярости, он ринулся было
вперед, но тотчас пошатнулся. Лавалетт легонько толкнул его - и он рухнул на
пол. Лавалетт быстро связал ему руки и ноги, сунул в зубы кляп.
- К сожалению, без этого нельзя, - спокойно сказал он, - ведь я уже имел
случай узнать ваши замашки. Вы знаете, мне необходим час форы, у лейтенанта
автомобиль потяжелее вашего.
Он тронул Гэм, которая стояла оцепенев.
- Ты еще здесь... - пролепетала она.
Лавалетт потянул ее за собой, на улицу. Они бежали по тропинкам, спешили
на край деревни. По серебряному диску луны скользили облака, кругом была
неизвестность, волнующее приключение, полное ветра, и ночи, и аромата
свободы. Словно мощная опора, темнел на фоне черноватого сумрака лунного
ландшафта силуэт автомобиля.
Лавалетт усадил Гэм в машину, включил фары. Кипящие конусы света
рванулись во тьму, указывая дорогу, мотор взвыл, автомобиль дернулся и
помчался вперед.
Бамбуковые хижины вихрем пролетали мимо, перепуганные обитатели
шарахались от света фар, огромная пестрая шляпа из соломки угодила под
шуршащие шины, аллея ангсеновых деревьев оплеснула автомобиль волнами
благоухания и золотистой цветочной пыльцы.
Затем к дороге подступили джунгли, побежали по сторонам тысячами гибких
бамбуковых стволов. Вначале они перемежались рисовыми полями и чайными
плантациями, но скоро автомобиль очутился в мрачном лесном туннеле, который
зверем напрыгнул на него и накрыл своим тяжелым черным брюхом.
Серые пятна просек наливались по краям лиловостью. Потом тени уходили
ввысь, срывали с неба тьму. Влажным удушливым покровом она падала в спертый
воздух чащобы, пресекая дыхание.
Рев мотора эхом отдавался со всех сторон. Стаи обезьян с воплями
мельтешили в кронах деревьев. Перепуганные попугаи, пытаясь взлететь,
продирались сквозь листву. Какая-то тень метнулась через дорогу. Колеса, эти
ненасытные разбойники, ухватили ее и оставили позади - плоскую, темную,
недвижную. Гэм подалась вперед.
- Зачем ты ждал?
Лавалетт склонился к разноцветным лампочкам и коленями прижал карту к
приборной доске, чтобы сориентироваться.
- А разве так не лучше?
- Побег могли обнаружить слишком быстро, а тогда пиши пропало.
Он пожал плечами.
- Чуть больше вероятности или чуть меньше - от этого ничего не меняется.
У кого есть чутье, тот подчиняет себе случайность.
Конусы огня летели впереди точно гончие псы, оплескивая дорогу блеклым
коварным заревом, которое за автомобилем смешивалось с оскопленной тьмой и
клубилось пеной света и тени. Безмолвными часовыми стояли вдоль дороги
оцепенелые стволы пальм.
Что-то серебристо-белое, мерцающее ворвалось в зарево фар и, как
завороженное, бесшумно парило перед ними - какая-то птица с широкими
крыльями. Точно волшебная сказочная пристяжка, она сопровождала машину,
пленница в завороженном бегстве. А вокруг узкой полосы света и мчащегося
автомобиля царила ночь - и лес с его хищной жадностью, огромными пестрыми
кошками, духотой и тайнами, с убийством и внезапным криком, с бегством и
алчной погоней.
- Ты не хотел оставлять меня?
Сердце у нее замерло, так она ждала ответа. Потом оно забилось вновь,
болезненно, где-то в горле, громче мотора. Лавалетт полуобернулся и ясным
голосом сказал:
- Да.
Кровь с такой силой ударила Гэм в голову, что едва не сбросила на пол.
Пронзительно отчетливо и выпукло в мозгу вспыхнула картина, застыла в
неестественной яркости, целиком заполнила все ее существо - озаренная свечой
ветка тамаринда, теплая аннамитская ночь за окнами, спокойные руки, голос:
"Я остался... проиграл и был вынужден под конец поставить на вас. Коллин
выиграл... Все равно завтра вы будете играть с ним в поло..." Поезд катил
сквозь темную кашу ночи - в углу купе она сама, бегущая от этой власти и в
своем бегстве, как никогда, ей покорная...
Потом картина исчезла, утонула в клокочущей, кипящей массе, которая
поглотила все мысли и поспешно вытолкнула наверх уверенность: он поставил на
карту свою свободу, чтобы не бросать ее... чтобы спасти от ее собственного
обещания...
В безмерном волнении Гэм чувствовала только одно: он скован по рукам и
ногам, он более не свободен, что-то перебороло его, вцепилось мертвой
хваткой, властвовало над ним, даже больше чем властвовало, и это была
реальность мира. Гэм рванулась к Лавалетту, схватила за плечи, жарко дохнула
в лицо:
- Ты... Ты...
Когда он обернулся, его черты были напряжены до предела. Потом он услышал
и преобразился. Лихорадка бегства всем своим накалом ударила по нервам,
отбушевала в могучем порыве инстинктов, сменилась ни с чем не сравнимым
облегчением и повергла его в хмельной дурман, где уже не было места
бдительности.
- Да, - выкрикнул Лавалетт, - да, я не хотел, чтобы он прикасался к
тебе... этот липкий слизень...
Тормоза взвизгнули, как пилы, автомобиль лязгнул, пошел юзом, стал, с
кипящим мотором, захлебнувшийся, задушенный бурей. Лавалетт выскочил на
дорогу и, как одержимый, начал обрывать на обочине ветки с листьями,
цветами, путаницей гнезд - все подряд, он швырял их в машину, осыпал ими
Гэм, возвращался, срывал еще и еще, осыпал Гэм снова и снова, кричал:
- Я бросаю тебе лес... опрокидываю на тебя весь мир... - Он подтащил к
машине вырванный с корнями куст, тяжело дыша, зарылся в него лицом и вдруг
взревел, как тигр.
В этот миг в мозгу Гэм молнией вспыхнуло: она хотела удержать его,
подавить, но он был сильнее и выскользнул из ее хватки; что-то куда более
мощное, чем весь ее восторг и счастье, швырнуло ее в водоворот неистовых
вихрей, она не хотела, но не могла не подчиниться, оно криком рвалось из ее
существа и было неправдой, она чувствовала, и все же каким-то путаным
образом в нем угадывалась неведомая правда, и Гэм выкрикнула:
- Я бы это исполнила...
Лавалетт схватил ее за плечи, просипел в лицо, сквозь тьму буравя
взглядом ее глаза, задыхаясь от желания, выхлестнул:
- Ради меня!
Автомобиль сотрясался, Гэм чувствовала на плечах железные пальцы, а в
душе у нее взревел голос, могучий, как море, яростное, бушующее от урагана,
с хрипом пробился наружу:
- Нет!.. Ради меня самой... Нет...
Лавалетт отшвырнул ее от себя, грохнул кулаками по капоту, закричал, с
перекошенным лицом, бледный, огромный:
- Ты лжешь!..
Гэм опять подалась к нему. Она цеплялась за эту безудержную стихию, за
этого человека, нащупала его руку и вдруг крикнула, в прозрении мистического
восторга:
- Всё! Игра окончена! Я перешагнула через тебя! Я свободна! Свободна! За
тобой вновь дорога!
Лавалетт резко рванул тормоз и газ. Автомобиль пошел юзом, выровнялся,
помчался по дороге.
- Никогда еще... Никогда... Езда моя и дорога моя! - кричал Лавалетт
сквозь рев мотора.
Гэм невольно оглянулась. Далеко позади ночь пронзили конусы света, два
злобных сверкающих глаза, автомобильные фары - у нее перехватило дыхание:
погоня, машина с военного поста. Она наклонилась к Лавалетту и жестом
показала назад.
- За нами гонятся...
Он обернулся, зарычал, захохотал, закричал - Гэм висела у него на плече,
не сводя глаз со стрелки спидометра.
- Быстрее, быстрее...
Справа и слева на бешеной скорости уносился в Никуда призрачный,
искаженный ландшафт. Захваченные воздушным потоком, летучие мыши падали
прямо на сиденья, ночные мотыльки, точно листья, метались в его вихре,
автомобиль пожирал все, что попадалось на пути, - огромная до-историческая
тварь вломилась в ночь, словно торопливый налетчик в женские покои, который
на бегу размахивает ярким фонарем, выхватывая из темноты смятенные фигуры.
Гэм чувствовала: за спиной мчится смерть, неумолимо приближается, омрачает
мир, туча, гроза, чреватая молниями и погибелью, - опасность... опасность...
опасность!
Короткий взгляд назад - расстояние увеличилось. Она прижалась виском к
виску Лавалетта. Он почти забыл о ней, весь во власти чудовищной силы,
которая увлекала его за собой и которой он без сопротивления уступал, он
чуял и сознавал сокрушительную бурю уничтожения, ничто в жизни не могло
сравниться с этой минутой, когда поток захлестнул его и он, ясновидец,
растворился в беспредельности, сметающей любые преграды; он рывком поднялся
к мистическому самопожертвованию, швырнул свою жизнь в костер, ради огня,
вспыхнул и летел навстречу вершине, кричал, не глядя, и ветер срывал с его
губ клочки слов:
- Что ты знаешь об этом... Ты держала меня в напряжении... и в
опасности... Я сам так пожелал... В сильнейшем напряжении и самой страшной
опасности... Что ты знаешь об этом... И ничего нет более волнующего... чем
это... да-да... чем это поражение...
Позади грянули выстрелы. С дребезжащим звуком пуля ударила по кузову.
Глухо прокатилось эхо. Выстрелы в ночи... и дыхание у виска... Лавалетт
вскочил, с силой выжал сцепление; одной рукой он держал руль, другой
притянул к себе Гэм, прижал ее, безвольную, к себе, продолжая бешеную гонку.
Дорога долго вела по прямой, уносилась прочь под гул мотора, похожий на
органный напев. Автомобиль летел через ухабы, подскакивал, качался,
выравнивался, мчался дальше. А следом - чужие фары и молнии выстрелов в
ночи.
Лавалетт посмотрел на Гэм. Она бессильно обмякла, обхватив его руками за
шею, и что-то лепетала. Буря в нем все нарастала. Он выпустил Гэм из объятий
и схватился за оружие. Рука холодно сомкнулась, палец лег на курок. Он
выстрелил. Грохот отозвался в джунглях, взбудоражил тысячи голосов. Лавалетт
бросил руль, выпрямился в автомобиле во весь рост, крича и стреляя. Гэм
судорожно вцепилась в его ногу, попыталась дернуть книзу, он пинком
отшвырнул ее - и все стрелял, стрелял и кричал, могучий, как песня, стрелял
в приближающиеся огни, в бушующие потоки света, которые сливались в слепящую
стену, стрелял, кричал, пел им навстречу, даже не стараясь пригнуться
(автомобиль уже стоял), швырнул в ту сторону оружие, пошатнулся, отпрянул
назад - и упал, сраженный пулей, голова ударилась об обшивку... на
изодранные руки Гэм потекло что-то теплое... и смертельное. Она поняла: это
кровь... кровь... А потом все исчезло.
ЭПИЛОГ
День пробуждался вместе с утренним ветром и долго-долго поднимался из-за
гор, пока не достигал в зените трепетной яркости, а потом, тускнея, вновь
стекал к горизонтам. На горах еще лежали узкие полосы снега, - правда,
только на вершинах. В полдень снег сверкал так, что глаза слепило, будто он
был самим солнцем, а не его отблеском. И вечером, когда на горы наплывала
ночь, снег какое-то время одиноко блистал среди сумерек и в конце концов
тоже угасал.
Тогда ночь полностью вступала в свои права и совершала то, чего день
совершить не мог, - хватала за сердце. Она была так темна и так огромна, что
ты не видел за нею никаких пределов; беспространственная, она была везде и
всюду, можно предаться ей, без остатка, погрузиться в нее, не глядя, куда
тебя уносит... И чем больше ты сливался с нею, тем больше она приливала к
тебе... и корабли отчаяния, корабли вопросов, которые ты посылал в ее дали,
возвращались от неведомых берегов, груженные успокоением.
Туманы, мягкие, как подушки, вползали меж пониманием и миром, не позволяя
им соприкоснуться. Все утрачивало четкость, контуры стирались, поверхности
отступали. Бегство вещей.
С особенной силой Гэм чувствовала это скольжение вещей из глубин
пространства к поверхности в короткие сумерки, отделявшие день от
тропической ночи. Сумерки приближали вещи друг к другу, отнимали у них
привычный облик, превращали в нечто блеклое, лишенное связей,
призрачно-абстрактное, плоское, чуждое и непостижимое. Они были холодны и
девственны, и даже если жили и двигались, оставались чужды и находились
вовне.
Гэм неподвижно лежала в шезлонге и смотрела на окна. Когда служанка,
поправив подушки, тихонько ушла, вместе с легкими удаляющимися шагами
исчезла всякая причинность. Она чувствовала, как в душе нарастает подъем,
вот сейчас, сейчас откроется редкое видение - больше, чем память, - которого
она днем страшилась и которое пока оставалось в глубине. Гэм не хотела
бежать его, иначе оно завладеет ею. И, зная это, Гэм уступила и предалась
ему.
Однако теперь, когда она была готова, прошлое вдруг отхлынуло назад.
Безостановочной вереницей проносились перед глазами картины, но ни одна не
выпадала из этой цепи и не захватывала ее своею мощью. Эпизоды скользили
друг за другом, по странному закону слагаясь в бытие, которое Гэм
воспринимала как некую параллельную жизнь, а не свою собственную. Что-то в
ней откликалось, чувства вибрировали могучим резонансом - но в глубине еще
оставались области, которые в этом не участвовали и были ей покуда неведомы,
она лишь инстинктивно знала, что однажды они поднимутся к поверхности, как
коралловые атоллы из морских волн, и станут превыше всего. Она доверяла им
слепо и безоговорочно, угадывая, что они и во сне излучают свои сокровенные
силы, а потому с почти спокойной решимостью целиком предалась власти
прошлого.
Несколько недель она провела высоко в горах, в Нувара-Элии1, и не
виделась ни с кем, кроме своей служанки. Вечер за вечером Гэм молча лежала в
шезлонге, наблюдая, как в проеме окна возникал и менялся мир. Молчание было
всем - безмолвный познавал мир, а дышащий постигал смысл происходящего.
И однажды вечером она поняла, что когда-то ей уже случалось ощутить всю
эту мистику вещей. И тотчас почувствовала себя защищенной и вернувшейся -
будто увидела знакомый дорожный знак, говорящий, что путь верен.
Мир отпрянул назад, опять стал прозрачен. Суждения распались, в том числе
и последнее, уже по ту сторону этики. И открылась самая простая из всех
истин: все всегда хорошо и справедливо. Кто следует себе, не блуждает. Кто
теряет себя, находит мир. Кто находит мир, находит и себя. Кто ощущает себя,
тот поднимается над всем и растворяется в вечности. Человек всегда ощущает
только себя самого.
На обратном пути Гэм на несколько дней остановилась в Канди. Жила она
очень уединенно и избегала людей, но в последний вечер отправилась в храм.
Погруженная в свои мысли, слушала однообразные молитвы толпы и медленно шла
по святилищу. Внезапно перед нею возникло шафранное одеяние. Она узнала
настоятеля и вспомнила его слова о том, что когда-нибудь она вернется сюда
еще раз. Гэм не запротестовала - чутьем угадывая безмятежность этого места,
покорилась велению минуты. Лама провел ее в храмовую библиотеку. Она присела
на каменный парапет, а когда взглянула ламе в лицо, ей почудилось, будто
последний раз она была здесь лишь несколько часов назад, и все вещи вокруг
еще сильнее, чем прежде, показались отрешенными, далекими, маловажными.
- У верующих в Тибете, - начал лама, - есть древний молитвенный обычай,
который люди Запада не понимают и потому часто высмеивают. Тибетцы вращают
свои молитвенные мельницы сто, тысячу, несчетное множество раз и при этом
повторяют одни и те же слова: ом мани падме хум. В головах людей Запада
живет неугомонный зверек, который у них зовется мышлением и все же таковым
не является. Потому что и на Востоке мыслят, причем мыслят глубоко - недаром
ведь все религии ведут начало с Востока, - но у людей Востока нет
неугомонного зверька, мешающего им добраться до сути. Зато у них есть
медитация. В однообразии тибетской молитвы, которую человек Запада
презирает, заключена ее сила. Кто наполняет вещи своей волей, тот ускоряет
их ход и тратит собственные силы, а когда эти силы иссякают, наступает
конец. Кто отключает себя и уподобляется вещам, тот становится частью
безмолвной мощи их внутренних законов. Он вступает в круговорот и не может
ни затеряться, ни кончиться... Люди Запада все так высокомерны.
- Я на пороге конца, - сказала Гэм.
- Всякий конец неизменно есть начало. Вы верите в конец и мыслите его,
все люди Запада считают, что если они что-то измеряли этой несовершенной
штукой, разумом, а оно оказалось неделимым и ускользнуло от них, то
наступает конец. Еще они говорят, что смерть, эта самая грандиозная из всех
метаморфоз и переходов, есть конец. Люди Запада хотят все постичь, но им
трудно признать, что разум и логика годятся только для повседневной жизни, а
не для того, что они называют метафизикой и трансцендентальностью. Животные,
о которых ваши бессердечные западные религии даже не упоминают, тоже владеют
разумом и логикой и по-настоящему в них нуждаются - для поисков пищи, для
поддержания и защиты существования. Но реки жизни текут и проникают куда
глубже... Чем был бы мир, будь он по-человечески постижим и понятен?..
Лама спокойно и кротко взглянул на нее.
- Иные жизни проходят на равнине и сами суть равнина, иные, подобно
холмам и горам, устремлены ввысь, и их вершина - венец долгого подъема, иные
же идут кругами: совершив один круг, замкнув его, они думают, что все
кончено, ничего больше нет, и внезапно, без всякого перехода, оказываются в
новом круге. Это жизни без подлинного прошлого, они возрождаются из
собственного пепла. Для таких жизней опыт, который для других есть основа
основ, не имеет значения, они подчинены мистическим законам, и корни их
много глубже. В вас - именно такая жизнь. Когда вы много месяцев назад были
здесь, я увидел, что до завершения теперешнего круга ваша жизнь еще раз
пройдет мимо меня. И вы пришли - время исполнилось... Начинается новый
круг...
Гэм печально посмотрела на него.
- Я знаю, это невозвратно далеко... и еще знаю: если б все вернулось, я
бы не знала, что с этим делать, и я уже едва помню его... Но отчего на
сердце такая тяжесть?
- Несколько дней назад небо над Коломбо затянули черные тучи. Грянула
буря и разбушевалась так, что волны вздымались выше пальм. Наутро небо опять
было ясное и синее, можно подумать, бури вовсе и не было - но ведь мы
пережили ее. Море, однако, еще катило высокие валы. Кругом теплынь, тишина,
безветрие - поневоле хочется спросить: отчего же море так волнуется? Или
можно спросить иначе: отчего оно еще волнуется? А дело все в том, что моря
успокаиваются не сразу, им нужно время. Быстро успокаиваются только пруды. -
Он встал. - Люди Запада редко навещают меня. Тот, чье бытие пересеклось с
вашим, тоже был отмечен знаком. Он освободился, шагнув от немоты к молчанию.
Немота означает невозможность говорить... Молчание - быть по ту сторону
слов... Вечное - это перемены. Жизнь вечна. Живите той жизнью, что живет в
вас. Это не закон... это начало... но начало - это уже очень много... оно
замыкает кольцо... а что только не замыкается в кольцо.
Ночью в Коломбо Гэм проснулась от какого-то шума. Прислушалась к звону
цикад и подумала было, что ящерица забралась в спальню и упала со стены, но
тут шум повторился. Словно бы в соседней комнате кто-то осторожно, очень
осторожно шагнул, но под ногой скрипнула половица.
Гэм взяла револьвер и тихонько раздвинула полог. В той комнате никого не
было. Но молочная белизна кисейных штор на окне зияла черной щелью. Чья-то
рука отвела их в сторону, просунулась внутрь, за нею голова, потом тело.
Чужак торопливо метнулся к стене и начал снимать и сворачивать ковер.
Гэм присмотрелась, внезапно отложила оружие и прошла в комнату. Незваный
гость вздрогнул, словно хотел ринуться вперед, - по гибкому движению плеч
она поняла, что не ошиблась: это был креол.
Он отпрянул. Она повернула выключатель. Яркий свет залил немую сцену.
Креол машинально схватил наполовину скатанный ковер и попятился к окну,
чтобы выбросить добычу на улицу. Гэм жестом остановила его. Взгляд ее был
серьезен. Под мышкой креол зажал зеленый молитвенный ковер, который когда-то
подарил Гэм.
- Вы меня опередили, - сказала Гэм, - я все равно собиралась завтра
отослать вам этот ковер. Я уезжаю в Европу.
- Вы больше не приедете сюда?
- Не знаю.
- И хотели отослать мне...
- Он всегда был вашей собственностью. Спасибо, что спросили сперва о моем
отъезде, а потом о своем ковре. Я ценю это.
- Вы хотели вернуть его мне? - недоуменно спросил он.
- Да, хотела, ведь он ваш. Нынешняя ситуация - лучшее тому
доказательство...
- Только не думайте, что я решил таким манером в
Закладка в соц.сетях
