Жанр: Драма
Кукла
...учил случай. В
начале русско-турецкой войны через Варшаву проезжал богатый московский купец
Сузин, приятель Вокульского еще по Сибири. Он навестил Вокульского и
настойчиво уговаривал принять участие в военных поставках.
- Станислав Петрович, - говорил он, - собери свои денежки и, вот тебе
честное слово, наживешь круглый миллиончик.
И он изложил ему свои планы.
Вокульский выслушал. Одни проекты он отклонил, другие принял, но все
еще колебался. Ему было жаль оставлять город, где он, хоть изредка, мог
видеть панну Изабеллу. Но когда в июне она уехала к тетке, а Сузин стал
торопить его телеграммами, Вокульский наконец решился и забрал все
доставшиеся ему в наследство наличные деньги - те неприкосновенные тридцать
тысяч рублей, которые покойница держала в банке.
За несколько дней до отъезда он зашел к знакомому доктору Шуману, с
которым, несмотря на взаимную симпатию, виделся редко. Доктор Шуман - еврей,
старый холостяк, маленький, желтолицый, чернобородый человечек - слыл
чудаком. Располагая состоянием, он лечил бесплатно, да и то лишь поскольку
это было необходимо для его этнографических исследований, а друзьям своим он
раз навсегда дал один совет:
- Принимай все лекарства - от минимальной дозы касторки до максимальной
дозы стрихнина - авось что-нибудь да поможет даже от сапа.
Когда Вокульский позвонил, доктор был занят тем, что сортировал волосы
разных особей славянской, германской и семитской расы и с помощью микроскопа
измерял разницу в диаметре их поперечных разрезов.
- А, это ты... - сказал он Вокульскому, повернув к нему голову. -
Хочешь, набей трубку, а уместишься - так ложись на диван.
Гость раскурил трубку и лег, как ему было велено; доктор продолжал
заниматься своим делом. Некоторое время оба молчали; наконец Вокульский
спросил:
- Скажи мне: известно ли в медицине такое состояние ума, когда человеку
кажется, будто его прежде разрозненные знания и... чувства слились как бы в
одно целое?
- Конечно. При постоянной умственной работе и хорошем питании в мозгу
могут образоваться новые клетки или соединиться старые. Тогда в различных
разделах мозга из отдельных областей знания создается единое целое.
- А что означает такое состояние ума, при котором человек становится
равнодушным к смерти, зато начинает увлекаться мифами о вечной жизни?
- Равнодушие к смерти, - отвечал доктор, - характеризует зрелость ума,
а влечение к вечной жизни - это предвестник приближающейся старости.
Оба снова замолчали. Гость курил, хозяин возился с микроскопом.
- Как ты думаешь, - спросил Вокульский, - можно ли... полюбить женщину
идеальной любовью, не желая ее физически?
- Разумеется. Это одна из масок, которой нередко прикрывается инстинкт
продолжения рода.
- Инстинкт - род - инстинкт продолжения чего-то, продолжение рода, -
повторил Вокульский. - Три определения и четыре глупости.
- Сделай шестую, - отвечал доктор, не отрывая глаз от стеклышка, - и
женись.
- Шестую... - сказал Вокульский, вставая с дивана. - А где же пятая?
- Пятую ты уже сделал: влюбился.
- Я? В мои годы...
- Сорок пять лет - пора последней любви, самой опасной, - отвечал
доктор.
- Знатоки говорят, что опаснее всего первая любовь, - тихо сказал
Вокульский.
- Неправда. После первой нас ждет сто других, а после сто первой - уже
ничего. Женись - это единственное лекарство от твоей болезни.
- Почему же ты не женился?
- Да потому, что моя невеста умерла, - отвечал доктор, откидываясь на
спинку кресла и глядя в потолок. - Ну, я сделал все, что мог: отравился
хлороформом. Дело было в провинции. Но тут господь послал мне доброго
коллегу, который взломал двери и спас меня. Самый подлый вид милосердия... Я
заплатил за починку двери, а коллега переманил к себе моих пациентов,
объявив меня сумасшедшим.
Он снова занялся микроскопом и волосами.
- А какая же отсюда мораль относительно последней любви? - спросил
Вокульский.
- Мораль такая, что не следует мешать самоубийцам, - отвечал доктор.
Вокульский пролежал еще с четверть часа, потом встал, поставил трубку в
угол и, наклонившись к доктору, поцеловал его.
- Будь здоров, Михал. Доктор вскочил.
- Что ты?
- Я уезжаю в Болгарию.
- Зачем?
- Займусь военными поставками. Мне необходимо нажить большое
состояние...
- Или...
- Или я не вернусь совсем. Доктор посмотрел ему в глаза и крепко пожал
руку.
- Sit tibi terra levis*, - спокойно сказал он. Затем проводил его до
двери и снова взялся за работу.
_______________
* Да будет земля тебе пухом (лат.).
Вокульский уже спускался по лестнице, как вдруг доктор выбежал из
комнаты и закричал, перегнувшись через перила:
- Если ты все же вернешься, не забудь привезти мне волос: болгарских,
турецких и так далее, обоих полов. Только запомни: в отдельных пакетиках, с
пометками. Ну, да ты знаешь, как это делается...
...Вокульский очнулся. Все это было далеко позади. И доктора, и его
квартиру он не видел уже десять месяцев. Перед ним грязная Радная улица,
дальше - Броварная. Вверху, из-за обнаженных деревьев, виднеется желтое
здание университета; внизу - одноэтажные домики, пустыри и заборы, а еще
ниже - Висла. Возле него стоял какой-то человек, рыжий, обросший щетиной, в
линялой куртке. Он снял шапку и поцеловал у Вокульского руку. Тот пристально
посмотрел на него.
- Высоцкий? Что ты тут делаешь?
- Мы живем здесь, ваша милость, вон в том доме, - отвечал человек,
показывая на низкую лачугу.
- Почему ты не приезжаешь за грузами?
- А на чем, ваша милость, если лошадь у меня пала еще под Новый год?
- Чем же ты занимаешься?
- Да так - вроде ничем. Перезимовали мы у брата, он стрелочником служит
на Варшавско-Венской дороге. Только и ему теперь туго приходится, перевели
его из Скерневиц под Ченстохов. В Скерневицах у него три морга земли, он и
жил богачом, а теперь и сам бедствует, и земля без присмотра пропадает.
- Ну, а вы как?
- Баба моя белье стирает, да все таким, что сами еле перебиваются, а я
- так вот... Совсем пропадаем, ваша милость... Ну, да не мы первые, не мы и
последние. Еще покуда великий пост - крепишься, думаешь: сегодня попощусь за
усопших, завтра - чтоб помнить, что господь наш Иисус Христос тоже ничего не
ел, послезавтра - того ради, чтобы господь зло поборол. Ну, а после поста и
не придумаешь, как ребятишкам растолковать, чего ради им есть не дают... Да
что это и ваша милость словно в лице переменились? Видать, уж время такое
пришло, что всем погибать, - вздохнул бедняк.
Вокульский задумался.
- За квартиру у вас заплачено?
- Да чего уж там, ваша милость, платить, и так выгонят нас.
- Почему же ты не пришел в магазин, к пану Жецкому?
- Не посмел я. Лошади нету, телегу я заложил у еврея, куртка на мне,
как у нищего... Чего и приходить, людей без толку беспокоить!
Вокульский вынул кошелек.
- На вот, - сказал он, - десять рублей на праздник. Завтра днем приходи
в магазин, получишь записку на Прагу. Там выберешь у барышника лошадь, а
после праздника выезжай на работу. Заработаешь у меня рубля три в день,
понемногу выплатишь долг и станешь на ноги.
Бедняк, почуствовав в руках деньги, задрожал. Он слушал Вокульского, не
проронив ни слова, а слезы так и текли по его изможденному лицу.
- Может, вашей милости кто говорил, что у нас... неладно? - спросил он,
помолчав. - Уже с месяц назад к нам кто-то присылал сестру милосердия. Она
попрекнула меня бездельем и дала квиток на пуд угля - это, значит, в лавку
на Желязной улице. А может, ваша милость, так это, сами по себе?
- Ступай домой, а завтра приходи в магазин.
- Иду, ваша милость, - отвечал Высоцкий, поклонившись - до земли.
Он пошел, но поминутно останавливался, по-видимому раздумывая о
нежданном счастье.
В Вокульском шевельнулось нечто вроде предчувствия.
- Высоцкий! - окликнул он. - А как зовут твоего брата?
- Каспер, - подбегая, ответил бедняк.
- На какой он станции работает?
- Под Ченстоховой, ваша милость.
- Ступай домой. Может быть, Каспера переведут в Скерневицы.
Но тот не уходил, а подошел еще ближе.
- Позвольте спросить, ваша милость, - робко начал он, - ежели кто
придерется: откуда, мол, у тебя столько денег?
- Скажи, что взял у меня в счет заработка.
- Понимаю, ваша милость... господь... пусть господь бог...
Но Вокульский уже не слушал его. Он шел к Висле и размышлял.
"Как счастливы те, кого только голод погружает в апатию и лишь холод
заставляет страдать! И как легко их осчастливить! Даже при моих скромных
средствах я мог бы спасти от нищеты несколько тысяч семейств. Невероятно, а
между тем это так".
Вокульский вышел на берег Вислы и остановился, пораженный. Занимая
пространство в несколько моргов, высился холм омерзительных зловонных
отбросов, чуть ли не шевелившихся под лучами солнца, а в сотне шагов от него
находилось водохранилище, откуда подавалась вода во все кварталы Варшавы.
"Вот, - подумал он, - очаг всевозможной заразы. Сегодня выбросят
нечистоты, а завтра сами их пьют, потом отправляются на Повонзки{106}, и в
другой части города заражают своих ближних, еще оставшихся в живых.
Бульвар бы сюда, а выше по течению водопровод бы проложить с чистой
водой, и тысячи людей ежегодно были бы спасены от смерти, десятки тысяч - от
болезней... Работы немного, а выгода неисчислимая; природа умеет
вознаграждать за труд".
В канаве и в ямах на отвратительном холме он заметил жалкие подобия
людей. Несколько пьяниц или воров, дремавших на солнце, две тряпичницы и
влюбленная пара - женщина с лицом в прыщах и чахоточный мужчина с
провалившимся носом. Казалось, то были не люди, а призраки гнездящихся тут
болезней, которые облачились в подобранное на свалке тряпье. Все они сразу
учуяли чужого; даже спавшие подняли головы и поглядывали на него, словно
одичавшие псы.
Вокульский усмехнулся.
"Приди я сюда ночью, они бы наверняка вылечили меня от меланхолии. А
завтра покоился бы я здесь под кучей мусора - что ж, могила, как всякая
другая. Там, наверху, поднялась бы шумиха, начали бы преследовать и
проклинать этих добрых людей, между тем как они, быть может, оказали бы мне
великую милость.
Ведь чужды волненья житейских забот
Почившим в приютах могильных,
Их дух успокоился, сбросивши гнет
Тоски и желаний бессильных...
Однако я в самом деле становлюсь сентиментальным... По-видимому, нервы
мои порядком расстроены. Бульварами не уничтожишь таких могикан; отсюда они
переберутся на Прагу или еще дальше и по-прежнему будут заниматься своим
ремеслом, наслаждаться любовью, как эта парочка, - и даже размножаться! Что
за прекрасное потомство ты получишь, отчизна, - потомство, рожденное и
выросшее на свалке, от покрытой струпьями матери и безносого отца!..
Мои дети были бы иными; от нее они унаследовали бы красоту, от меня -
силу... Ну, да не будет их. В этой стране только недуг, нищета и
преступление находят себе брачное ложе - и даже приюты для потомства.
Страшно подумать, что будет здесь через несколько поколений... А ведь
есть простое лекарство: обязательный труд, справедливо оплачиваемый. Только
он может укрепить лучшие особи, а нежизнеспособные истребить безболезненно,
и... было бы у нас полноценное население, тогда как сейчас оно измождено
болезнями и голодом".
И вдруг, неизвестно почему, он подумал: "Ну, что плохого в том, если
она немножко кокетничает? Кокетство у женщин то же, что окраска и аромат у
цветка. Такая уж у них натура, - они хотят нравиться всем, даже Мрачевским.
Всем - кокетливые улыбки, а мне: "Заплати этому господину". Уж не
думает ли она, что я обманул их при покупке серебра? Вот было бы забавно!"
На берегу, у самой воды, лежали сваленные доски. Вокульский
почувствовал усталость; он присел и загляделся на реку. На водной глади
отражались уже зазеленевшая Саская Кемпа и пражские домики с красными
крышами; посреди реки неподвижно стояла баржа. Пожалуй, не более
внушительным казался корабль, который Вокульский видел прошлым летом на
Черном море; машина в нем испортилась, и он стоял так же неподвижно.
"Корабль летел как птица и вдруг замер: не хватило сил в моторе. Я
подумал тогда: "Может, и я вот так остановлюсь на ходу?" Ну, и остановился.
Какие же примитивные пружины приводят в движение мир: немного угля - и
оживает корабль, немного чувства - и оживает человек..."
В эту минуту над головой его пролетела в сторону города ранняя
желтоватая бабочка.
"Любопытно, откуда она взялась? - подумал Вокульский. - В природе
бывают капризы и, - прибавил он, - аналогии. Бабочки встречаются и среди
людей, они трепещут прелестными крылышками, порхают над поверхностью жизни,
питаются сладостями, без которых не могут существовать, - вот их труды. А
ты, червяк, рой землю, перерабатывай ее в почву, годную для посева. Им -
забавы, тебе - работа; им - вольный простор и свет, а ты скажи спасибо за
единственное преимущество: за способность оставаться в живых, когда
ненароком тебя растопчут.
Тебе ли мечтать о бабочке, глупец! И удивляться, что она тобой
брезгует... Что же общего может быть между мною и ею?..
Положим, гусеница тоже похожа на червяка, пока не превратится в
бабочку. Ах, так ты собираешься стать бабочкой, ты, галантерейный купец?..
Почему же нет? Постоянное совершенствование - это всеобщий закон, и сколько
купеческих родов в Англии стали дворянскими!
В Англии!.. Там общество еще переживает созидательную эпоху, оно
совершенствуется и поднимается со ступени на ступень. Да, там знать
привлекает к себе новые силы. А у нас высший слой застыл, как вода на
морозе, и не только превратился в обособленную касту, которая не
соприкасается с остальным обществом и сторонится его с отвращением, но
вдобавок еще собственной омертвелостью сковывает всякое движение, идущее
снизу. Нечего обольщаться: она и я - действительно существа разной породы,
как бабочка и червяк. И ради ее крылышек я покину свою нору, покину подобных
мне червяков?.. Мои братья - те люди, что валяются там, на мусорной куче, и,
быть может, потому они нищие сейчас и в будущем ждет их еще большая нищета,
что мне вздумалось тратить по тридцати тысяч в год, чтобы играть в бабочку.
Глупый торговец, низкий человек!
Тридцать тысяч - это шестьдесят мелких мастерских или лавок, на доходы
с которых могли бы кормиться целые семьи. И я решусь уничтожить их
благополучие, высосать из них живую душу и выгнать на эту свалку?
Ну хорошо; а если б не она - разве имел бы я сейчас состояние? Как
знать, что станется без нее со мною и с моими деньгами! Может быть, именно
благодаря ей они обретут творческую силу; может быть, принесут пользу хоть
десяти - двадцати семействам..."
Вокульский обернулся и вдруг заметил на земле свою тень. Он подумал,
что вот тень эта ходит за ним, или волочится сбоку, или бежит впереди всегда
и везде, как мысль об этой женщине - везде и всегда, наяву и во сне, -
преследует его, вплетаясь во все его цели, планы и действия.
"Не могу я отказаться от нее!" - прошептал он, разводя руками, словно
оправдываясь перед кем-то.
Он встал и пошел назад, в город.
Проходя по Обозной улице, он вспомнил возчика Высоцкого, у которого
пала лошадь, и ему почудилось, что перед ним длинная вереница телег и павших
лошадей, над ними горюет вереница возчиков, а возле каждого - кучка
изнуренных детей и жена, стирающая на тех, кто сам еле перебивается.
"Лошадь?" - подумал Вокульский, и сердце его почему-то сжалось.
Однажды в марте, проходя по Иерусалимской Аллее, он увидел толпу,
черный воз угля, стоявший поперек ворот, а в нескольких шагах от него -
выпряженную лошадь.
- Что случилось?
- Лошадка сломала ногу, - весело отозвался прохожий с лиловым шарфиком
на шее, засунувший руки в карманы.
Вокульский мельком глянул на обреченное животное. Тощая лошаденка с
вытертыми боками стояла, привязанная к молоденькому деревцу, держа на весу
заднюю ногу. Стояла смирно, смотрела на Вокульского скошенным глазом и от
боли грызла заиндевелую веточку.
"Почему мне именно сегодня вспомнилась эта лошадь? - подумал
Вокульский. - Почему сердце защемило от жалости?"
Задумавшись, он медленно поднимался по Обозной, чувствуя, что за эти
несколько часов, проведенных у реки, в нем произошла какая-то перемена.
Прежде - десять лет назад, в прошлом году, даже еще вчера, - проходя по
улицам, он не замечал ничего особенного. Сновали люди, проносились пролетки,
магазины радушно раскрывали объятия прохожим. Но сейчас у него появилось как
бы новое, шестое чувство. Каждый человек в потрепанной одежде казался ему
существом, зовущим на помощь, и призыв его был громче оттого, что он молчит
и только робко озирается, как та лошадь со сломанной ногой. Каждая бедная
женщина казалась ему прачкой, которая трудом своих рук, изъеденных мылом,
пытается удержать семью на краю нищеты и падения. Каждый изможденный ребенок
казался ему обреченным на раннюю смерть или на то, чтобы дни и ночи копаться
в мусорной свалке на улице Доброй.
И не одни люди его трогали. Ему казалось, будто он ощущал усталость
изнуренных лошадей, тащивших тяжело груженные телеги, и боль их хребтов, в
кровь стертых хомутами. Казалось ему, будто он ощущал и испуг пса, который
лаял, потеряв на улице своего хозяина, и отчаяние тощей суки с обвисшими
сосцами, которая напрасно перебегала от канавы к канаве в поисках пищи для
себя и щенят. И в довершение всех мук он страдал за деревья с ободранной
корой, за булыжники, похожие на выбитые зубы, за мокрые от сырости стены, за
поломанную мебель и рваное платье.
Ему чудилось, что все вещи больны или ранены, что они жалуются:
"Смотри, как мы страдаем..." - и один он слышит и понимает их жалобы. Эта
необычная способность ощущать чужую боль родилась в нем только сегодня, час
назад.
Странное дело! За ним уже прочно установилась репутация щедрого
филантропа. Члены благотворительного общества, облаченные во фраки,
приносили ему благодарность за пожертвование для вечно алчущей организации;
старая графиня во всех гостиных рассказывала о пожертвовании, которое он
сделал для ее приюта, служащие и приказчики восхваляли его за прибавки к
жалованью. Но все это не доставляло Вокульскому ни малейшего удовольствия,
да он и не придавал этому никакого значения. Он швырял тысячи в кассу
общепризнанных филантропов, чтобы о нем заговорили в обществе, не
задумываясь над тем, что станется с его деньгами.
И лишь сегодня, когда он десятью рублями спас от беды человека, зная,
что никто не будет по этому поводу кричать о его благородстве, лишь сегодня
он узнал, что значит милосердие, лишь сегодня перед его изумленным взором
предстал новый, неведомый ему прежде мир - мир нужды, который взывает о
помощи.
"Что ж, разве я раньше не видел нужды?" - подумал Вокульский.
И он вспомнил множество оборванных, изнуренных людей, искавших работу,
тощих лошадей, голодных собак, деревья с ободранной корой и обломанными
ветвями. На все это он смотрел раньше без всякого волнения. И лишь когда
свое горе, своя большая боль избороздили и распахали его душу, в ней,
орошенное кровью и невидимыми миру слезами, выросло необычайное растение: то
было всеобъемлющее сострадание к людям, к животным, даже к предметам,
которые принято называть неодушевленными.
"Доктор сказал бы, что у меня образовалась новая клетка в мозгу или же
соединилось несколько старых", - подумал он.
"Хорошо, а что же дальше?"
До сих пор у него была только одна цель: познакомиться с панной
Изабеллой. Сегодня появилась другая: спасти от нищеты Высоцкого. "Невелика
трудность!"
"Перевести его брата в Скерневицы", - прибавил какой-то голос.
"Пустяки".
Но за этими двумя людьми стеной встали другие, за ними еще и еще, потом
выросла громадная толпа, борющаяся со всякого рода нуждой, и, наконец, у
него перед глазами разлилось целое море всевозможных страданий человеческих,
которые следовало по мере сил облегчать и, во всяком случае, не допускать,
чтобы они разрастались.
- Призраки... игра воображения... расстроенные нервы, - пробормотал
Вокульский.
Таков был один путь; другой сулил ему вполне реальную и определенную
цель: панну Изабеллу.
"Я не Христос, чтобы жертвовать собой ради всего человечества".
"Тогда для начала забудь о Высоцких", - возразил внутренний голос.
"Ну, это пустяки! Как я ни взбудоражен сегодня, я все же понимаю, что
нельзя быть смешным. Буду помогать, кому удастся, чем можно, но от личного
счастья я не откажусь, об этом нечего и говорить..."
Тут он очутился перед дверьми своего магазина и решил войти.
В магазине была только одна покупательница, высокая дама
неопределенного возраста, вся в черном. Перед нею лежала гора несессеров:
деревянных, кожаных, плюшевых и металлических, простых и нарядных, самых
дорогих и самых дешевых, и все приказчики хлопотали вокруг. Клейн подавал
все новые и новые несессеры. Мрачевский расхваливал товар, а у Лисецкого в
такт его словам двигались руки и бородка. Один Жецкий бросился навстречу
хозяину.
- Прибыли товары из Парижа, - сказал он Вокульскому. - Я думаю завтра
их забрать.
- Как хочешь.
- Из Москвы заказы на десять тысяч рублей к началу мая.
- Я так и знал.
- Из Радома на двести рублей, возчик просил приготовить товар на
завтра.
Вокульский пожал плечами и, подумав, сказал:
- Надо раз навсегда покончить с этими мелкими торгашами. Прибыли на
грош, а претензии непомерные.
- Порвать с нашими купцами? - удивился Жецкий.
- Порвать с евреями, - вполголоса ввернул Лисецкий. - Хозяин прав, что
хочет избавиться от них. Иной раз просто совестно давать сдачу, так и несет
от денег чесноком.
Вокульский не отвечал. Сев за конторку, он притворился, будто занят
счетами, но в действительности ничего не делал, у него не было сил. Он
вспомнил свои планы, недавние мечты осчастливить человечество и решил, что
нервы его сильно расстроены.
"У меня разыгралось воображение, чувствительность какая-то напала, -
думал он. - Это плохой знак. Я могу стать посмешищем, разориться..."
Продолжая размышлять, он машинально рассматривал необычную физиономию
дамы, выбиравшей несессер. Она была скромно одета, волосы гладко зачесаны
назад. Изжелта-бледное лицо выражало глубокую печаль, губы были злобно
сжаты, а в опущенных глазах мелькали то гнев, то смирение.
Говорила она тихим, вкрадчивым голосом, но торговалась, как целая сотня
скряг. Одно было слишком дорого, другое слишком дешево; тут плюш вылинял,
там кожа, того и гляди, облезет, а здесь в углах проступает ржавчина.
Лисецкий, рассердившись, отошел от нее, Клейн отдыхал, и только Мрачевский
разговаривал с нею, как со знакомой.
В эту минуту двери магазина распахнулись, и на пороге появился еще
более оригинальный субъект. Лисецкий потом говорил, что он похож на
чахоточного, у которого уже в гробу отросли усы и бакенбарды. Вокульский
заметил, что у субъекта нелепо приоткрытый рот, а за темными стеклами пенсне
большие глаза, изобличавшие крайнюю степень рассеянности.
Покупатель вошел, продолжая разговор с кем-то оставшимся на улице,
затем вдруг выбежал, чтобы попрощаться со своим спутником. Потом снова вошел
и снова выбежал, задрав голову кверху, словно для того, чтобы прочесть
вывеску; наконец вошел окончательно, однако двери за собою не закрыл. Вдруг
он взглянул на даму - и темное пенсне слетело у него с носа.
- Ба... ба... ба... - воскликнул он.
Но дама резко отвернулась от него к несессерам и упала на стул.
К вновь прибывшему подбежал Мрачевский и, двусмысленно осклабясь,
спросил:
- Что вам угодно, барон?
- Запонки, понимаете, обыкновенные запонки, золотые или стальные...
Только, пожалуйста, чтобы они были в форме жокейской шапочки, ну и...
непременно с хлыстом.
Мрачевский раскрыл ящик с запонками.
- Воды... - простонала дама умирающим голосом. Жецкий налил воды из
графина и подал ей с сочувственным видом.
- Вам дурно, сударыня... Не позвать ли врача?..
- Мне уже лучше, - отвечала она. Барон разглядывал запонки, вызывающе
повернувшись к даме спиной.
- А может быть... вам не кажется, что запонки в форме подковок лучше? -
спросил он Мрачевского.
- Думаю, что вам, господин барон, пригодятся и те и другие. Спортсмены
носят только эмблемы спорта, но любят разнообразие.
- Скажите, - вдруг обратилась дама к Клейну, - зачем подковы людям, у
которых нет средств, чтобы держать лошадей?
- Так, пожалуйста, - продолжал барон, - подберите мне еще несколько
безделушек в форме подковы...
- Может быть, пепельницу? - подсказал Мрачевский.
- Хорошо, пепельницу.
- Может быть, изящную чернильницу с седлом и жокейкой?
- Пожалуйста, изящную чернильницу с седлом и жокейкой.
- Скажите, - повышая голос, говорила дама, продолжая обращаться к
Клейну, - как вам не стыдно выписывать такие дорогие безделушки, когда
страна разорена? Как не стыдно покупать скаковых лошадей...
- Милейший, - не менее громко воскликнул барон, обращаясь к
Мрачевскому, - заверните все это - запонки, пепельницу и чернильницу - и
отошлите ко мне на дом. У вас прекрасный выбор товаров. Благодарствую...
Adieu!
И он выбежал из магазина, однако еще раза два возвращался, рассматривая
вывеску над дверьми.
...Закладка в соц.сетях
