Жанр: Драма
Форпост
...е купить, - ответил Гроховский.
- Может, и мы купим.
- Так бы оно и следовало, - вмешался Слимак, - девка у нас, пускай бы была
и ее корова.
- А ведь верно, Мацек, так бы оно и следовало? - повторила за мужем
хозяйка, обращаясь к батраку.
- Ого-го! - засмеялся Мацек, причем горячая похлебка потекла у него по
подбородку.
- Что правильно, то правильно, - вздохнул Гроховский. - Это и сам Гжиб так
же рассудил бы: туда, дескать, и идти корове, где живет девка.
- Вот и продайте ее нам! - подхватил Слимак.
Гроховский опустил ложку на стол, а голову на грудь. С минуту он
раздумывал, наконец произнес, словно покоряясь судьбе:
- Ну, так и быть! Раз уж вы решили, придется вам корову отдать, ничего не
поделаешь. У кого девка, у того и корова - тут и толковать нечего.
- Только вы сбавьте хоть сколько-нибудь, - поспешила вставить хозяйка
заискивающим тоном.
Староста снова призадумался.
- Видите дело-то какое, - проговорил он. - Кабы скотина была моя, я бы
сбавил. А ведь это добро убогой сироты, что осталась без отца, без матери. Как я
ее обижу? Вы, стало быть, дайте мне тридцать пять рублей бумажками да рубль
серебром за повод, и пускай корова остается у вас.
- Уж очень деньги большие, - вздохнул Слимак.
- Но и корова - заглядение, - возразил староста.
- Деньги-то лежат себе в сундуке и есть не просят.
- Но и молока не дают.
- Ради этой коровы придется мне у пана луг заарендовать.
- Оно и выгоднее, чем покупать сено.
Наступило долгое молчание, неожиданно прерванное Слимаком:
- Ну, кум, говорите последнее слово...
- Я сказал: тридцать пять рублей бумажками да рубль серебром - и забирайте
корову. Гжиб будет в обиде на меня, ничего не поделаешь, но вас-то я должен
уважить. Девка у вас, пускай и корова у вас.
Хозяйка убрала со стола посуду и вышла в чулан. Через минуту она
вернулась, неся бутылку водки, две рюмки, а на тарелке копченую колбасу и вилку
с выломанным зубом.
- Будьте здоровы, кум, - сказал Слимак, наливая водку.
- Пейте с богом.
Выпили, затем молча принялись жевать сухую колбасу, отложив вилку на
тарелку. При виде водки Мацеку стало до того приятно, что он даже потихоньку
вздохнул. Потом сунул обе руки за пазуху и чуть заметно выдвинул ноги из-под
лавки. Ему пришло в голову, что в эту минуту староста и хозяин, должно быть,
очень счастливы, и он тоже почувствовал себя счастливым.
- Право, не знаю, как быть, - говорил Слимак, - брать ли корову или не
брать? Цену вы заломили такую, что у меня всякая охота пропала.
Гроховский беспокойно заерзал на стуле.
- Кум, голубчик, - сказал он, - золотой мой, как мне быть: ведь добро-то
сиротское. Магде я непременно должен купить землю, хоть того ради, что баба
блажит.
- За морг с вас не возьмут тридцать пять рублей, земля теперь дешевая.
- Стала дорожать. В нашей волости хотят какую-то новую дорогу
прокладывать, так немцы скупают землю.
- Немцы? - повторил Слимак. - Да они уже купили Вульку.
- Что ж, продадут ее другим немцам, а сами перейдут поближе к нам.
- Были у меня нынче в поле два немца и все что-то выспрашивали, да я не
понял, чего им надо, - сказал Слимак.
- Вот видите! Сюда норовят залезть. А стоит осесть одному, как за ним
потянутся другие, словно муравьи на мед, - вот земля и дорожает.
- Да они знают ли крестьянскую работу?
- Еще как знают! .. Барышей-то немец больше получит, чем мужик, хоть он
тут и родился, - ответил Гроховский.
- Чудно!
- Ого! .. Немцы - они умные. Они скота много держат, клевер сеют, а зимой
ремеслом промышляют. Нет, мужику против них не устоять.
- Любопытно бы знать, какой они веры. Говорят они между собой, как евреи.
- Вера у них получше еврейской, - сказал староста, подумав, - но не то что
католическая, куда там! Костел у них такой же, как у нас, с органом и
скамейками. Только ксендз у них женатый и ходит в сюртуке, а в главном алтаре,
где место богу-отцу, у них стоит один распятый Христос, как у нас на паперти.
- Стало быть, вера их хуже нашей.
- Хуже, - подтвердил Гроховский, - они и царице небесной не молятся.
- Ох, царица небесная! - прошептала хозяйка.
Слимак и Гроховский набожно вздохнули, а Мацек перекрестился.
- Как их еще господь бог милует! - заметил Слимак. - Пейте, кум.
- За ваше здоровье. А что ж господу их не миловать, раз у них скота много?
Скот - он всему основа!
Слимак задумался и вдруг хлопнул ладонью по столу.
- Кум, староста! - воскликнул он с воодушевлением. - Продайте мне корову!
- Продам! - ответил Гроховский и тоже хлопнул по столу ладонью.
- Даю вам... тридцать... один рубль... ей-богу, только по дружбе.
Гроховский обнял его.
- Кум, дайте мне тридцать... ну, хоть тридцать четыре рубля бумажками да
рубль серебром за повод.
В горницу осторожно скользнули набегавшиеся вволю ребята. Хозяйка налила
им похлебки и отвела в дальний угол, велев сидеть смирно. Они и в самом деле все
время сидели смирно, только Стасек один раз свалился с лавки, а Ендрек получил
от матери тумака. Зато Магда притаилась, как мышка, а вздремнувшему Мацеку
привиделось во сне, будто он сидит в боковушке на стуле со спинкой и пьет водку.
Батрак чувствовал, как водка ударила ему в голову, как, захмелев, он развалился
не хуже Слимака и во что бы то ни стало хотел поцеловать старосту! .. Вдруг он
вздрогнул и, смущенный, очнулся.
Из боковушки доносился запах водки, чадила догорающая плошка. Слимак и
Гроховский сидели рядышком.
- Кум... староста... - говорил Слимак, стуча кулаком по столу. - Я дам
тебе, сколько ты пожелаешь, говори, стало быть... последнее слово. Твое слово
для меня дороже денег, потому что ты голова. На всю волость ты один голова.
Старшина - он свинья. Для меня ты старшина, да какой там старшина, ты лучше
самого комиссара, потому что ты - голова... Один ты голова на всю волость, убей
меня гром!
Они обнялись, и Гроховский заплакал.
- Юзек! .. Брат! .. - говорил он, - не зови меня старостой, зови братом,
потому что я тебе брат и ты мне брат...
- Войцех... староста... Говори, сколько хочешь за корову? .. Я столько и
дам, кишки из себя вымотаю, а дам.
- Тридцать пять рублей бумажками да рубль серебром за повод.
- Господи помилуй! - ахнула хозяйка. - Да ведь вы только что отдавали
корову за тридцать три рубля?
Гроховский поднял мокрые от слез глаза сперва на нее, потом на Слимака.
- Отдавал? - спросил он. - Юзек, брат, отдавал я тебе корову за тридцать
три рубля? .. Ладно! Отдаю... Бери... Пусть сирота погибает, зато уж у тебя,
брат, корова будет что надо.
Слимак еще сильней стукнул кулаком по столу.
- Как, чтобы я сироту обидел? .. Не желаю! .. Даю тридцать пять рублей и
рубль за повод.
- Что ты болтаешь, дурень? - урезонивала его жена.
- Не дури, - поддержал ее Гроховский. - Ты меня так угостил, так
употчевал, что тебе я отдам корову за тридцать три рубля. Аминь, вот мое
последнее слово.
- Не желаю! .. - орал Слимак. - Я не еврей и за угощение не беру.
- Юзек! .. - уговаривала его жена.
- Пошла вон! - крикнул Слимак, с трудом поднимаясь со стула. - Я тебе
покажу, как мешаться в мои дела...
И вдруг упал в объятия плачущего навзрыд Гроховского.
- Тридцать пять рублей бумажками и рубль серебром за повод! - кричал он.
- Чтоб мне из пекла не вылезть, не возьму! Тридцать три, - всхлипывал
Гроховский.
- Юзек! - унимала Слимака жена. - Да уважь ты гостя... Ведь он постарше
тебя, он староста, его тут воля, а не твоя... Мацек, - обратилась она к батраку,
- ну-ка помоги мне отвести их в ригу.
- Сам пойду! .. - заревел Слимак.
- Тридцать три рубля, - стонал Гроховский. - Хоть ты убей меня, разруби на
мелкие кусочки, ни гроша больше не возьму... Иуда я, пес поганый, хотел тебя
надуть, как немец, для того и говорил, будто веду корову к Гжибу... А я к тебе
ее вел, потому что ты мне брат...
Обнявшись, они вышли из боковушки, но сразу же ткнулись в окно. И только
когда Мацек отворил им дверь в сени, они - после нескольких более или менее
удачных попыток - все-таки попали во двор.
Хозяйка зажгла фонарь и достала из клети рядно и подушку, чтобы постелить
Гроховскому в риге. Проходя по двору, она увидела странную сцену: Слимак, лежа
на навозной куче, убеждал Гроховского лечь спать, а староста опустился подле
него на колени и, вытирая слезы полой зипуна, читал молитвы. Над ними с
озабоченным видом стоял батрак.
- Верно, вы чего-то крепкою им дали, - сказал он хозяйке.
- Бутылку очищенной выпили.
- Ого-го! ..
- Ну, вставай, пропойца! - прикрикнула она на мужа.
- Не встану! - рассердился Слимак. - А ты, баба, убирайся, пока цела!
Покомандовала - и хватит... Я тут теперь хозяин. Я корову купил, я у пана луг
арендую...
- Поднимайся, Юзек, - говорила хозяйка, - не то, смотри, водой окачу.
- Я тебя окачу, вот только возьму кнут! .. - ответил Слимак.
Гроховский бросился ему на грудь и стал его целовать.
- Вставай, брат, - молил он, - не озорничай, не то нам обоим будет худо.
Батрак только диву давался, видя, как водка меняет людей. Староста,
слывший на всю волость суровым человеком, плакал, как дитя, а Слимак ни за что
не хотел подняться с навоза, орал, как эконом, да еще стращал жену, что теперь
он тут хозяин! ..
- Пойдемте-ка, староста, в ригу, - сказала Слимакова, беря Гроховского за
руку.
Великан поднялся; кроткий, как овечка, позволил Мацеку и Слимаковой взять
себя под руки и покорно пошел с ними. Хозяйка выбрала самую большую кучу сена и
устроила ему отличную постель; тем временем старосту совсем разморило, он
повалился на ток, и не было никакой возможности сдвинуть его с места; так он там
и остался.
- Ты, Мацек, ступай к себе, - приказала батраку Слимакова. - А этот
пьяница, - показала она на мужа, - пусть валяется в навозе, в другой раз не
будет бунтовать.
Мацек, как и следовало смиренному батраку, тотчас исчез в глубине конюшни.
Но когда во дворе все затихло, он развлечения ради стал воображать, будто он сам
напился пьяным.
- Здесь буду спать, - бормотал он, подражая Слимаку. - Теперь я тут
хозяин...
Потом он вообразил себя старостой, опустился на колени возле своей убогой
постели и заговорил с ней растроганным голосом, совсем как староста со Слимаком:
- Вставай, брат, не озорничай, а то нам обоим будет худо...
Чтобы больше походить на Гроховского, он силился заплакать. Вначале ничего
не получалось, но как пришло ему на ум, что нога-то у него перешиблена и что
разнесчастней его и не сыщашь на свете, что хозяйка даже рюмки водки ему не
дала, Мацек залился самыми настоящими слезами. Так и уснул он, заплаканный, на
своей подстилке, как дитя у матери на коленях.
Около полуночи Слимак очнулся. Болела голова, вокруг все намокло. Он
открыл глаза - темно; прислушался, вытянул руку и понял, что идет дождь;
попробовал было сесть, но убедился, что лежит головой вниз.
Постепенно к нему стала возвращаться память. Он вспомнил старосту, корову
в черных пятнах, пшенную похлебку и большую бутыль водки. Что сталось с водкой,
он в точности не представлял себе, но ощущал какое-то недомогание и не
сомневался, что повредила ему чересчур горячая похлебка.
- Сколько раз я говорил, чтоб пшена не варили на ночь; известное дело, что
пшено дольше всего держит в себе жар! - проворчал мужик и с трудом поднялся.
Теперь он уже твердо знал, что находится у себя во дворе, возле навозной
кучи.
- Эк куда меня занесло! - крякнул он. - И не мудрено. Хуже нет: водку
мешать с горячим. Пшено-то ведь - чистый огонь...
Ночь была темная, так что он едва разглядел свою хату. Он побрел к ней, но
очень медленно, словно колеблясь, и даже с минуту посидел на пороге, опустив на
руки отяжелевшую голову. Но дождь становился все назойливее, и Слимак отважился
войти.
В сенях он снова постоял, послушал, как храпит Магда. Потом осторожно
отворил дверь в горницу, но дверь не просто заскрипела, а, казалось ему,
заревела, как корова. Сразу его обдало жаркой духотой, от которой еще больше
захотелось спать, и он решил - будь что будет - добраться до постели.
В первой горнице на лавке у окна дышал Стасек, но в боковушке было тихо.
Слимак понял, что жена не спит, и ощупью стал пробираться к кровати.
- Подвинься-ка, Ягна, - сказал он, силясь говорить сурово, хотя сам
замирал от страха.
Молчание.
- Да ну... подвинься малость...
- Пошел вон, пьяница, пока я добром говорю! ..
- А куда я пойду?
- В хлев иди или на навозную кучу, там тебе место! - сердито ответила
жена. - Хозяином тебе захотелось быть, вот и хозяйствуй, а от меня уходи прочь,
пропойца! .. Кнутом вздумал мне угрожать; погоди, я тебе это попомню...
- Эх, да что зря болтать, раз ничего с тобой не сделалось, - прервал ее
муж.
- Ничего не сделалось? А кто уперся и надумал платить за корову тридцать
пять рублей да еще рубль за повод, когда сам Гроховский вот-вот отдал бы за
тридцать? .. Я насилу вымолила у него, чтобы взял тридцать три... Видать, три
рубля для тебя ничего не стоят?
Но Слимак ее не слушал. В отчаянии он схватился за голову, хоть в
боковушке было темно, и попятился назад, в горницу, где спал Стасек. Там он
бросился на лавку и нечаянно придавил мальчику ноги.
- Это вы, тятя? - проснувшись, спросил Стасек. - Да, я.
- А что вы тут делаете?
- Так, просто присел; что-то меня мутит.
Мальчик поднялся и обнял его за шею.
- Хорошо, что вы тут, - сказал он, - а то по мне все ходили эти немцы.
- Какие немцы?
- Да те двое, что были в поле: старик и бородатый. Ничего не говорят, чего
им надо, а сами все топчут меня, топчут.
- Спи, сынок, нет тут никаких немцев.
Стасек еще крепче прижался к отцу, но Слимака совсем разморило, до того
ему хотелось спать, и они оба повалились на лавку; однако вскоре мальчик снова
заговорил:
- Тятя, а правда, - спросил он вполголоса, - правда, что вода видит?
- Что ей видеть?
- Все, все... Небо, наши холмы и вас тоже она видела, когда вы шли за
бороной.
- Спи, сынок, а то ты невесть какую несуразицу понес, - успокаивал его
Слимак.
- Видит, видит, тятя, я знаю, - прошептал мальчик и уснул.
В хате было очень жарко; Слимак, вконец разомлев, поплелся во двор и, с
трудом передвигая неповиновавшиеся ноги, добрался до риги. У входа он едва не
наступил на Гроховского, затем после нескольких неудачных попыток наткнулся на
скирду соломы и весь зарылся в ней, так что не видно было даже сапог.
- А корову-то я купил, все-таки купил, - буркнул он, засыпая.
* IV
На другой день Слимака разбудил окрик жены:
- Долго ты еще будешь валяться?
- А что? - спросил он из-под соломы.
- Пора в имение идти.
- Звали меня?
- Чего тебя звать? Сам должен идти насчет аренды.
Мужик заохал, но поднялся и вышел на гумно. Вид у него был сконфуженный,
лицо отекло, в волосах торчала солома.
- Ого! На что стал похож, - брюзжала жена. - Зипун мокрый, весь
замызгался, сапожищи небось всю ночь не снимал, а теперь смотрит на людей, как
разбойник какой. Пугалом в конопле тебе стоять, а не с паном толковать. Обрядись
хоть, - куда ты такой пойдешь?
Не сказав больше ни слова, она опять пошла к коровам в закут, а у Слимака
от сердца отлегло, что на том все и кончилось. Он-то думал, что она полдня будет
его теперь пилить.
Он вышел во двор. Солнце уже высоко поднялось, и земля успела обсохнуть
после ночного дождя. Подул ветерок и принес из оврагов птичий щебет и какой-то
запах, влажный и веселый. За ночь зазеленели поля, на деревьях распустились
листочки, небо синело, словно вымытое, и мужику показалось, что даже хата его
побелела.
- Ох, и хорош денек! - пробормотал он, ощущая прилив бодрости, и пошел в
горницу одеваться.
Вытряхнув из волос солому, он надел чистую рубашку и новые сапоги. Но, на
его вкус, они недостаточно лоснились; он взял кусок сала и смазал им сперва
волосы, а затем сапоги - от голенищ до каблуков. Наконец, подошел к зеркалу и,
взглянув сначала на ноги, а потом на свое отражение, ухмыльнулся от
удовольствия, такое яркое сияние исходило от его головы и сапог. К тому же чтото
нашептывало ему, что при виде столь великолепно напомаженного мужика пан не
устоит и отдаст ему луг в аренду.
В эту минуту вошла жена и, окинув его презрительным взглядом, сказала:
- Ты чего вымазался? Салом от тебя разит - не продохнешь. Что бы тебе
умыться да волосы причесать?
Признав справедливость ее замечания, Слимак достал из-за зеркальца частый
гребень и до тех пор расчесывал и приглаживал волосы, пока они не заблестели,
как стеклышко. Потом взял мыло и умылся с таким усердием, что от жирных пальцев
на шее остались темные полосы.
- А где Гроховский? - уже смелее спросил он жену, повеселев от холодной
воды.
- Ушел.
- А деньги как же?
- Я заплатила. Только он не захотел брать тридцать три рубля, а взял
тридцать два: раз, говорит, Иисус Христос прожил тридцать три года на свете, не
годится брать столько же за корову.
- Это правильно, - подтвердил Слимак, надеясь теологической эрудицией
снискать расположение жены.
Но она повернулась к печке, вытащила горшок ячневой похлебки на молоке и,
небрежно сунув его мужу, проговорила:
- Ну, ну... Ты не болтай, перекуси да ступай в имение. И поторгуйся с
паном, вроде как вчера со старостой, я тебе скажу спасибо! .. - прибавила она
насмешливо.
Мужик, присмирев, молча принялся за еду, а жена тем временем достала из
сундука деньги.
- На вот десять рублей, - сказала она. - Отдай их пану в задаток, а
остальные снесешь завтра. Ты, главное, слушай: как только скажет пан, сколько за
луг, сейчас же целуй ему руку, кланяйся в ноги и проси, чтобы он хоть рублика
три уступил. Не скинет три рубля, выторгуй рубль, но до тех пор кланяйся и ему и
пани, пока сколько-нибудь не уступят. Ну что, будешь помнить?
- Чего тут не помнить? - ответил мужик.
Он сразу перестал есть и ложкой легонько отстукивал такт, видимо, повторяя
про себя наставления жены.
- Ты много не раздумывай, а надевай зипун, - снова заговорила жена, - да
ребят прихвати с собой.
- Их-то для чего?
- Для того, чтобы просили с тобой вместе, и еще для того, чтобы Ендрек мне
рассказал, как ты там торговался. Теперь понял, для чего?
- Холера с этими бабами! - буркнул Слимак, видя, что жена уже все заранее
обдумала, а про себя добавил: "Вот чертова баба, как она все смекнет да
распорядится! Сразу видно, что отец ее служил экономом".
С большим трудом влез он в новенький зипун, расшитый вдоль карманов и по
воротнику разноцветными шнурками, и подпоясался великолепным кожаным ремнем,
шириной без малого в две ладони. Потом завязал в тряпицу десять рублей и спрятал
за пазуху. Мальчики давно уже были готовы, и все втроем они направились в имение
прямо по большаку.
Не успели они уйти, как Слимаковой стало не по себе; она выбежала за
ворота - поглядеть им вслед.
Посредине дороги, засунув руки в карманы и задрав голову кверху, шел ее
муж; чуть позади, слева от него - Стасек, а справа - Ендрек. Потом ей
показалось, будто Ендрек стукнул по голове Стасека, вследствие чего очутился по
левую руку отца, а Стасек по правую. А затем все как-то смешалось... Как будто
Слимак дал подзатыльник Ендреку, после чего Стасек снова очутился слева от отца,
да и Ендрек тоже шел слева, но уже по краю канавы и оттуда грозил кулаком
младшему брату.
- Вишь, какую забаву нашли, - усмехнулась женщина и вернулась домой
стряпать обед.
Пустив в ход кулаки, Слимак уладил возникшие между сыновьями недоразумения
и сперва замурлыкал себе под нос, а потом запел вполголоса:
При дворе не сыщешь
Ни храбрей, ни краше,
На коне гарцует,
Сабелькою машет.
С минуту подумав, он снова запел, но уже протяжно:
Ой, ду-ду-ду, ду-ду-ду,
Завлекли меня в беду,
Да в какую же беду! ..
Он приумолк и вздохнул, чувствуя, что, верно, нет такой песни, которая
могла бы заглушить его тревогу: что-то будет с лугом: отдаст его пан в аренду
или не отдаст?
Они шли как раз мимо этого луга. Слимак поглядел и даже испугался. Таким
прекрасным и недоступным он показался ему сегодня. В памяти его всплыли все
штрафы, которые он платил за потраву, когда помещиковым батракам удавалось
захватить его скотину на лугу, вспомнились все предупреждения и угрозы пана.
Какой-то тайный голос шептал - не то внутри, не то у него за спиной, - что, если
б этот клочок земли был расположен подальше и вместо сена родил бы песок или
сабельник, его, пожалуй, легче было бы получить в аренду. Но луг сулил слишком
много выгод, чтобы не пробудить в нем самые мрачные предчувствия и сомнения.
- И-и-и... чего там! - пробормотал он, сплевывая с большой виртуозностью.
- Сколько раз они сами меня уговаривали арендовать его. Говорили даже, что и для
меня и для них так будет лучше.
Так-то оно так, но когда они навязывали ему аренду? .. Когда он сам не
просил. А теперь, когда луг ему понадобился, они начнут торговаться или вовсе не
отдадут.
Но почему? .. А кто их знает! Потому что мужик барину, как и барин мужику,
всегда сделает наперекор. Уж так оно повелось на свете.
Припомнив, сколько раз он запрашивал с пана лишнее за работу или как
вместе с другими мужиками спорил с помещиком насчет отмены лесной повинности,
Слимак расстроился. Боже мой! А ведь как красиво разговаривал с ними пан: "Будем
жить теперь в мире и, как подобает соседям, будем оказывать друг другу
услуги..."
А они отвечали: "Э, какие же мы соседи! Пан - это пан, а мужики - это
мужики... Пану нужно бы в соседи такого же шляхтича, а нам такого же мужика..."
Помещик им на это: "Смотрите, мужички, еще придете с поклоном..."
Тут Гжиб от всего народа и выпалил: "Да и то приходили, ваша милость,
когда хотели вы лесом распорядиться без мужицкого надзора".
Смолчал шляхтич, только усами грозно задвигал, а, наверное, не забыл этих
слов.
"Сколько раз я говорил Гжибу, - вздохнул Слимак, - чтоб он не лаялся.
Теперь за его гордость мне придется страдать".
В эту минуту Ендрек швырнул камнем в какую-то птицу. Слимак оглянулся, и
его грустные мысли вдруг изменили свое течение.
"Но и то сказать: отчего бы ему не сдать луг в аренду? - думал он. - Пану
известно, что траву частенько топчет скотина и что за ней не углядеть, хотя бы у
него было вдвое больше батраков. А он, шляхтич, - ух, какой умный... Да и
добрый: лучше сам потеряет, а другого не обидит... Ничего себе пан! .."
Вдруг новая волна сомнений хлынула ему в сердце.
"Как-никак, - думал мужик, - а ведь он понимает, что с лугом мне будет
лучше, чем без луга. А ни одному пану не нравится, когда мужик хорошо живет,
ведь сам-то он от этого теряет работника".
Мысли снова переменились; Слимак сообразил, что за аренду можно платить не
наличными, а работой.
- В самом деле! - пробормотал он, повеселев. - Я могу ему сказать: "Разве
я у вас не работаю или отказываюсь работать? " Другие мужики не ходят в имение,
один я хожу, так неужели же для меня он пожалеет один лужок? Мало у него, что
ли, лугов да и всякой другой земли? .. Я ведь как был мужик и батрак, так и
буду, а он так и будет барином, хоть бы он даже подарил мне эти два морга, а не
то что отдал в аренду.
И он снова стал напевать:
Ой, кукушки куковали
На горе, на горке,
Ой, кумушки толковали,
Что я бражник горький!
Последнюю строчку он промурлыкал совсем невнятно, чтобы не уронить свой
авторитет перед детьми.
Вдруг он обратился к Стасеку с вопросом:
- Что это ты все молчишь и тащишься, будто тебя ведут в участок?
- Я? - очнулся Стасек. - Я думаю, для чего мы идем в имение?
- Что ж, неохота тебе идти?
- Нет, только чего-то страшно.
- Чего там страшно! В имении-то хорошо, - внушительно сказал Слимак, но
сам вздрогнул, точно его прохватил мороз.
Однако он поборол тревогу и стал объяснять:
- Видишь, сынок, какое дело. Вчера мы у старосты купили корову за тридцать
два рубля (хотел-то он, старый хрыч, тридцать пять да рубль серебром за повод.
Ну, да я его образумил, он и скинул). Так вот, сынок, для новой коровы нужно,
стало быть, сено, а по этому случаю и приходится просить пана, чтоб он сдал нам
луг в аренду. Теперь понятно?
Стасек кивнул головой.
- Понятно, - ответил он, - а еще я вот чего не знаю: что думает трава,
когда скотина ухватит ее языком и мнет зубами?
- Чего ей думать? .. Ничего она не думает!
- Ну как же! .. - продолжал Стасек. - Быть того не может, чтобы она ничего
не думала. Вот в праздник, когда народ соберется на погосте, издали посмотришь
на людей - будто это трава или кусты: тут и зеленые, и красные, и желтые, и
всякие, как цветы в поле. Так кабы страшное какое чудище пришло на погост да
слизнуло бы всех язычищем, разве они ничего бы не думали? ..
- Люди - те кричали бы, а трава-то ничего не говорит, когда ее косишь, -
возразил Слимак.
- Как - не говорит? Палку сухую станешь ломать, и то она трещит, а
возьмешь свежую ветку, она гнется, да в руки не дается, а траву когда рвешь, она
пищит и ногами держится за землю.
- Э, да тебе все чудеса мерещатся, - сказал отец. - Если всякого
спрашивать, охота или неохота ему идти под косу, так и сам не поешь, и скотину
не покормишь, и все пойдет прахом.
- А ты, Ендрек, тоже не рад, что идешь в имение? - спросил он другого
сына.
- Разве это я иду? Вы идете, - ответил Ендрек, пожимая плечами. - Я бы
туда не пошел.
- А что бы ты сделал? Письмо бы написал? Так пан тебе не ровня, да и
писать ты не умеешь.
- Скосил бы траву, да и свез бы к себе на двор. Пускай бы он шел ко мне, а
не я к нему.
- И ты посмел бы косить господскую траву?
- Какая она господская! Сам он, что ли, ее сеял? Да и луг не возле его
хаты! ..
- Вот и видно, что дурак, потому что луг-то господский и вон те поля - все
господские. - Он показал рукой на горизонт.
- Оно как будто и так, - ответил Ендрек, - покуда никто их не отнял. А я
знаю, что и ваша земля и хата прежде тоже были господские, а нынче стали ваши.
Так же и луг. Чем он нас лучше, ваш пан: работать он не работает, а земли на сто
дворов заграбастал!
- Да вот заграбастал же.
- А у вас почему столько нету, да и у Гжиба и у других?
- На то он пан.
- Велика важность! Вы, тятя, наденьте сюртук, выпустите штаны поверх сапог
- и тоже станете паном. Только земли у вас столько не буд
...Закладка в соц.сетях
