Жанр: Драма
Форпост
...ойна добрался до двора
старосты. Его поразило, что в хате не было света. Он постучался, никто не
отвечал. Прождав с четверть часа у порога, он обошел хату кругом и, отчаявшись,
собрался уже уходить, как вдруг перед ним, словно из-под земли, появился
Гроховский.
- Ты здесь зачем? .. - грозно спросил его огромный мужик, стараясь
спрятать за спиной какой-то длинный предмет.
- Зачем? .. - испуганно повторил Иойна. - Я нарочно к вам прибежал от
Слимака... Знаете, они погорели, Слимакова померла, а сам он лежит около нее,
совсем как помешанный... Он говорит такое... В голове у него ходят очень
нехорошие мысли, он даже коров не напоил. Так я уже боюсь, как бы он над собой
не сделал чего-нибудь ночью.
- Слушай, еврей, - сурово сказал мужик, - ты мне правду говори. Кто тебя
подучил врать? Сам ты не вор - я знаю, но тебя воры подослали...
- Какие воры? - вскрикнул Иойна. - Я иду прямо от Слимака...
- Не ври, не ври! .. - отрезал Гроховский. - Меня ты отсюда не выманишь,
хоть бы ты еще с три короба нагородил, а они тебе все равно твоих денег не
отдадут...
Он погрозил Иойне и скрылся за домом. Лишь теперь старик заметил в руках
Гроховского ружье. Как видно, староста подстерегал воров.
Вид оружия так напугал Иойну, что в первую минуту он чуть не упал, а потом
быстро побежал по дороге. В бледном лунном свете каждый столб, каждый кустик
казался старику разбойником, который сперва его ограбит, а потом застрелит из
ружья. Он, наверно, умер бы от одного грохота.
И все же Иойна не забыл про Слимака и, выбравшись на большак, отправился в
ту деревню, где был костел.
Нынешний ксендз всего лишь несколько лет возглавлял приход. Это был
человек средних лет, очень красивый собой. Он получил высшее образование и
держал себя, как подобает хорошо воспитанному шляхтичу. Ежегодно он выписывал
больше книг, чем все его соседи вместе взятые, и много читал, однако это не
мешало ему разводить пчел, охотиться, ездить в гости и исполнять обязанности
священника.
Он пользовался всеобщей симпатией. Шляхта любила его за ум и за беспечный
нрав кутилы; евреи за то, что он не давал их в обиду; колонисты за то, что он
угощал у себя в приходе пасторов, а мужики за то, что он отстроил костел,
огородил кладбище, говорил прекрасные проповеди, устраивал пышные богослужения и
не только даром крестил и хоронил бедных, но и оказывал им помощь.
Однако отношения между крестьянами и главой прихода оставались далекими.
Мужики уважали его, но побаивались. Глядя на него, они представляли себе бога
важным паном, шляхтичем, хотя и добрым, но не из тех, что станут болтать с кем
попало. Ксендз это чувствовал, и его крайне удручало, что никто из мужиков ни
разу не пригласил его на крестины или на свадьбу, никто не обращался к нему за
советом. Желая побороть их робость, он нередко заговаривал с ними, но всякий
раз, заметив испуг на лице мужика и смешавшись сам, обрывал разговор.
"Нет, - сокрушался он, - не могу я притворяться демократом".
Иногда, во время распутицы, проведя несколько дней в одиночестве, ксендз
испытывал угрызения совести.
"Негодный я пастырь, - корил он себя, - ничтожный апостол Христов. Не для
того же я стал священником, чтобы играть в карты со шляхтой, а для того, чтобы
служить малым сим... Дрянной я человек, фарисей".
И, запершись на ключ, он подолгу простаивал коленопреклоненный на голом
полу, моля бога о ниспослании ему духа апостольского. Он давал обет раздарить
всех легавых, выбросить из погреба бутылки, раздать свои элегантные сутаны
бедным и никогда более не играть в карты с помещиками, а поучать заблудших,
утешать страждущих и наставлять колеблющихся. Но в то самое время, когда
благодаря посту и молитве в нем готов был проснуться дух смирения и
самоотвержения, сатана насылал к нему в дом гостей.
- Не будет мне спасения, не будет... Господи, смилуйся надо мной! .. -
бормотал в отчаянии ксендз, поспешно поднимаясь с колен, чтобы распорядиться
насчет обеда и напитков.
А четверть часа спустя он уже распевал светские песенки и пил, как улан.
В тот вечер, когда пришел Иойна, ксендз собирался с визитом к одному из
окрестных помещиков. Он знал, что приедет человек двадцать гостей, в том числе
инженер из Варшавы с самыми свежими новостями; будут, как водится, преферанс,
отличный ужин и редкие вина, припасенные для инженера, который сватался к дочке
помещика. Ксендз несколько дней провел в одиночестве и теперь с лихорадочным
нетерпением ждал минуты отъезда. Ему до смерти наскучило смотреть из одного окна
во двор, где разжиревший работник колол дрова, а из другого в сад, занесенный
снегом, наскучили все те же голые деревья, на которых кричали галки; он
стосковался по людям и насилу дождался вечера. Теперь он уже считал не часы, а
минуты, но когда снова взглядывал на циферблат, думая, что уже пора ехать, к
изумлению его, оказывалось, что прошло всего четверть часа.
Викарий жил в другом доме; он ложился спать, как только садилось солнце и
надевал на ночь суконный, на вате, колпак. Это было единственное, что немного
забавляло ксендза, который не любил своего помощника. Чтобы как-нибудь скоротать
время до отъезда, он потребовал самовар, раскурил трубку и замечтался:
"Будут сегодня пани Теофилева с мужем или не будут? .. Ну, он-то человек
на редкость глупый, но она... Боже милосердный, о чем же я думаю! .."
Но как ни корил себя ксендз, все время он видел зеленоватые глаза пани
Теофилевой, с тоской устремленные на него, видел то необычное выражение лица, с
каким она недавно сказала:
- Знаете, в жизни бывают драмы, более тяжелые, чем на сцене...
Тогда он ей ничего не ответил, только почувствовал, как что-то сжалось у
него в груди. Но сейчас, отсчитывая медленные удары маятника, наедине с самим
собой, он признавал, что в жизни бывают не только тяжелые, но и страшные драмы.
Что за адская мука - таить от самого себя свои мысли!
Он поднес трубку к губам, глубоко затянулся и вдруг вздрогнул. Ему
почудилось, что его сутана коснулась шелкового платья.
- Господи, смилуйся надо мной! - прошептал он, вставая из-за стола.
Но стоило ему сесть, как он снова видел зеленоватые глаза и ощущал жгучее
прикосновение шелковою платья.
"Ах, скорей бы уж ехать... Мороз отрезвит меня... Впрочем, я весь вечер
буду играть в преферанс..."
Так он убеждал себя, но сам не вполне этому верил. Он знал, что дамы
задержат его в гостиной и что он увидит устремленные на него, как всегда, ее
дивные глаза и печальное лицо, на котором словно запечатлелись слова: "Знаете, в
жизни бывают драмы..."
Вдруг постучались в дверь. Вошел Иойна и поклонился до земли.
- Хорошо, что ты пришел! - воскликнул ксендз. - Я даже хотел послать за
тобой: у меня набралась куча платья, которое нужно привести в порядок.
- Слава богу! - ответил еврей. - Я уже целую неделю сижу без работы. И еще
пани экономка сказала, что на кухне испортились часы...
- Ты умеешь и часы чинить? ..
- А как же? У меня даже инструменты при себе.
- Отлично! .. Портной и часовщик.
- Я и шорник, и зонтики исправляю, и посуду умею лудить.
- Ну, если так, оставайся у меня на всю зиму. А когда ты примешься за
работу?
- Сейчас же и засяду.
- На ночь глядя? - спросил ксендз.
- Я работаю и ночью. В мои годы уже немного спят.
- Как хочешь. Так ты ступай во флигель и скажи, чтобы тебе дали поужинать.
Чаю тебе сейчас принесут.
- Прошу вас, извините меня, - поклонился старик, - но если можно, пусть
сахар будет отдельно.
- Ты пьешь без сахару?
- Наоборот, я даже люблю, чтобы чай был очень сладкий, но пью пустой, а
сахар прячу для внуков.
- Пей с сахаром! Для внуков получишь отдельно, - засмеялся ксендз,
удивляясь хитроумию старика. - Валентий, подай мне шубу, - вдруг заторопился он,
услышав, как подкатили сани.
Еврей снова поклонился.
- Еще раз извиняюсь, - сказал он, - но я к вам пришел от Слимака...
- От Слимака? .. - повторил ксендз. - Ах да! Это ведь у него был пожар.
- То есть даже не от Слимака... он бы не посмел к вам посылать. Но сегодня
его жена померла, и у него что-то неладно в голове; они оба лежат в конюшне, и
даже некому воды подать, даже коров не поили целый день.
Ксендз ахнул.
- Как? Никто из деревни их не навестил? ..
- Я опять попрошу извинения, - поклонился еврей, - но в деревне болтают,
что на него обрушился гнев божий. Так по этому случаю он должен погибнуть, если
никто его не спасет.
И старик поглядел в глаза ксендзу, словно желая сказать, что именно он
должен спасти Слимака.
Ксендз так стукнул об пол чубуком, что трубка треснула.
- Ну, я, с вашего позволения, пойду во флигель, - прибавил еврей.
Он взял мешок, палку и вышел.
У крыльца позвякивали бубенчики, напоминая ксендзу, что пора ехать к
соседу. Валентий стоял в комнате с шубой в руках.
"Там меня ждут, - думал ксендз, уперев в пол выгнувшийся дугой чубук. -
Приехал инженер... Может быть, я понадоблюсь при обручении... ("Может быть, ты
целую неделю не увидишь пани Теофилеву", - тише мысли шепнул ему внутренний
голос.) А этот мужик может потерпеть и до завтра, тем более что все равно я не
воскрешу покойницу..."
Ах, как мучителен выбор между блестящим раутом и ночным посещением
погорельца, который лежит рядом с трупом в конюшне...
- Давай шубу! - сказал ксендз. - Нет, погоди... - И он прошел к себе в
спальню.
"Сейчас около восьми, - соображал он. - Если я поеду к нему, будет уже
поздно ехать к ним".
И снова в пустой комнате он увидел зеленоватые глаза и печальное личико,
снова услышал слова: "В жизни бывают драмы..."
- Шубу! .. Постой... Погляди, Валентий, поданы ли лошади?
- Стоят у крыльца, - ответил слуга.
- Ага... А ночь светлая?
- Светлая.
- Ага! Сходи к экономке и вели ей накормить старика. И пусть поставит ему
лампу поярче, если он захочет работать ночью.
Валентий вышел.
- Нет, не могу я быть рабом всех погорельцев и баб, которые здесь умирают.
Подождут до завтра. Да и нестоящий он, должно быть, человек, если никто из
деревни не поспешил ему на помощь.
Ксендз ненароком взглянул на распятие - и вздрогнул. Ему показалось, что и
у спасителя зеленоватые глаза.
- Святые раны господни, - прошептал он. - Что со мной делается? И это я -
гражданин, священник, колеблюсь между развлечением и помощью несчастному...
Священник! .. Гражданин! ..
Он схватился обеими руками за голову и зашагал по комнате. Вошел Валентий.
Ксендз повернул к нему побледневшее лицо.
- Возьми корзинку, - сказал он изменившимся голосом, - положи туда мясо от
обеда, хлеб, бутылку меду и отнеси в сани.
Слуга удивился, но выполнил приказание.
"А что, если он умирает? - думал ксендз. - Захватить, может быть, святые
дары? .. Ужасно! .. - шепнул он, снова увидев перед собой эти удивительные
глаза. - Я проклят, навеки проклят... Боже, смилуйся надо мной..."
Он бил себя в грудь и отчаивался в возможности своего спасения, забывая,
что отец небесный ведет счет не раутам или выпитым бутылкам, а тяжким мукам
борющегося с собой человеческого сердца.
* XI
Через полчаса раскормленные лошади ксендза остановились перед хутором
Слимака. Ксендз зажег хранившийся под козлами фонарик и, неся его в одной руке,
а корзину в другой, направился к конюшне.
Едва толкнув дверь, он увидел труп Слимаковой. Взглянул направо: на соломе
сидел мужик, закрывая рукой глаза от света.
- Кто тут? - спросил Слимак.
- Я, ксендз.
Мужик вскочил, накинул на плечи тулуп. Лицо его выражало удивление;
видимо, он не мог понять, что происходит. Пошатываясь, он переступил порог и,
став против ксендза, глядел на него, разинув рот.
- Чего вам? - тихо спросил он.
- Я принес тебе благословение господне. Тут холодно: надень тулуп и
подкрепись, - сказал ксендз.
Он поставил корзину на высокий порог и вынул из нее хлеб, мясо и бутылку
меду.
Слимак подвинулся ближе, заглянул ксендзу в лицо, потрогал руками шубу и
вдруг повалился ему в ноги, рыдая:
- До чего же мне тяжко! .. Так тяжко! .. Ох, до чего тяжко! ..
- Benedicat te omnipotens Deus*, - благословил его ксендз.
*Да благословит тебя всемогущий бог (лат.).
И неожиданно, вместо того чтобы перекрестить, обнял его за плечи и
опустился с ним рядом на порог. Так они долго сидели - элегантный ксендз и
бедный, плачущий мужик в его объятиях.
- Ну, успокойся, брат, успокойся... Все будет хорошо... Господь не
оставляет детей своих...
Он поцеловал его и утер ему слезы. Слимак с воплем снова упал в ноги
ксендзу.
- Теперь мне и помирать не страшно... - всхлипывал он. - Теперь мне можно
и в пекло провалиться за все мои грехи, когда мне выпало такое счастье, что сам
ксендз сжалился надо мной... А стою ли я? Да проживи я хоть сто лет, хоть бы я
на коленях дополз до святой земли, мне этого не заслужить...
Не вставая с колен, он отодвинулся и у ног ксендза стал отбивать земные
поклоны, словно перед алтарем. Прошло мною времени, прежде чем ксендзу удалось
успокоить Слимака. Наконец он заставил его подняться и надеть тулуп.
- Выпей, - сказал ксендз, протягивая ему чарку меду.
- Да я не смею, благодетель, - смущенно ответил мужик.
- Ну, я пью за твое здоровье. - И ксендз пригубил чарку.
Слимак принял мед дрожащими руками и, снова опустившись на колени, выпил.
- Что, вкусно? - спросил ксендз.
- Ух, добро! Арак против него дрянь... - ответил мужик уже другим тоном и
поцеловал ксендзу руку. - Видать, тут кореньев много положено, - прибавил он.
Потом ксендз уговорил его съесть кусок мяса с хлебом и выпить еще меду.
Еда заметно подкрепила Слимака.
- А теперь расскажи мне, брат, что с тобой случилось, - начал ксендз. -
Помнится, ты был прежде зажиточный хозяин.
- Долго рассказывать, благодетель. Один сын у меня потонул, другой сидит в
тюрьме, жена померла, лошадей у меня украли, хату подожгли. А все мои беды
начались с того самого времени, как пан продал имение, как начали строить дорогу
да как пришли сюда немцы. Вот за этих первых дорожников, еще когда они тыкали
колышки в поле, и взъярились на меня в деревне. Это все Иосель их подбивал из-за
того, что землемеры у меня покупали цыплят и всякую всячину. Он и по нынешний
день их подуськивает...
- А вы продолжаете ходить к нему за советом, - заметил ксендз.
- А куда же пойти, благодетель, скажите, сделайте милость? Мужик - человек
темный, а еврей во всем знает толк, так иной раз и хорошо посоветует.
Ксендз пошевелился. Мужик, возбужденный медом, продолжал:
- Как пан уехал, кончились мои заработки в имении да еще пришлось отдать
немцам те два морга земли, что я арендовал у пана.
- Ааа! .. - прервал ксендз. - Это не тебе ли помещик хотел продать за сто
двадцать рублей луг, который стоил не меньше ста шестидесяти?
- Правильно, мне.
- Почему же ты не купил? Ты не поверил ему. Вам все кажется, что господа
только и думают, как бы вас обидеть.
- Кто их знает, благодетель, что они думают? Между собой лопочут, будто
евреи, а станут с тобой говорить - все им смешки. Я и сейчас помню, как тогда
пан со своей пани да с шуряком начали надо мной мудрить насчет этого луга, так
до того меня напугали, что я и за сто рублей его бы не взял. Да еще толковали
люди в ту пору, что будут землю раздавать.
- А ты и поверил?
- Да как тут сообразишь, когда со всех сторон все только мутят, а истинной
правды ни от кого не узнаешь? Всех лучше в этих делах разбираются евреи, но один
раз они скажут так, другой - этак, а мужик тому верит, к чему у него душа лежит.
- Гм! А на железной дороге у тебя был какой-нибудь заработок?
- Гроша ломаного не видел, немцы сразу меня прогнали.
- И ты не мог прийти ко мне? - негодовал ксендз. - Ведь у меня все время
жил главный инженер.
- Простите, благодетель, откуда же мне было знать? Да и не посмел бы я к
вам пойти.
- Гм, гм! А что, немцы тоже тебе досаждали?
- Ой, ой! - вздохнул мужик. - Как приехали, так и начали из меня душу
тянуть: продай да продай им землю! Так на меня насели, так приставали, что,
когда господь наслал на меня огонь, я не устоял и перебрался с женой к ним...
- И продал? ..
- Господь бог уберег да моя покойница. Встала со смертного одра, утащила
меня от них и так заклинала, что лучше я помру, а продавать не стану. Ну, теперь
они меня заедят... - уныло прибавил Слимак, понурив голову.
- Ничего они тебе не сделают.
- Ну, не они, так старый Гжиб. В случае Хаммеры отсюда уйдут, Гжиб у них
купит ферму. А он еще похуже немца.
"Нечего сказать, хорош пастырь! - подумал про себя ксендз. - Мои овцы
грызутся между собой, как волки, немцы их донимают, евреи дают им советы, а я
разъезжаю по гостям! .."
- Побудь здесь, брат мой, а я заеду в деревню.
Он поднялся с порога. Слимак еще раз поклонился ему в ноги и проводил до
саней.
- Поезжай за мост, - приказал ксендз вознице.
- За мост? .. А туда не поедем? - удивился кучер, повернув к нему пухлое,
точно искусанное пчелами, лицо.
- Поезжай, куда велят! - нетерпеливо ответил ксендз и порывисто опустился
на сиденье.
Сани тронулись. Слимак остался один; опершись на плетень, как когда-то, в
лучшие времена, он прислушивался к замиравшему вдали звону бубенчиков и думал:
"Откуда же это благодетель про нас узнал? Видать, от ксендза, как от господа
бога, ничто не укроется... Чудеса! Из здешних никто не мог ему сказать: ни
немцы, ни Собесская... Может, Иойна? Добрый он еврей, жалостливый, коров моих
напоил, но какая ему охота бежать среди ночи в этакую даль! Да и шел-то он в
деревню. Неслыханное дело: сам благодетель приехал к мужику, накормил его,
напоил да еще обласкал. Господи боже мой, мне, право, совестно, как это я его
облапил... А я и к органисту не смел бы подступиться..."
Он стоял, задумавшись, и шептал:
- Видать, круто все переменилось на свете, ежели такой важный духовный чин
не постыдился сидеть с мужиком запанибрата, да еще на пороге конюшни. Или землю
опять стали раздавать? .. Или, может, совсем упразднили шляхту? .. А добрый у
нас ксендз, душевный. Аккурат, как тот святой епископ, что своими руками поднял
Лазаря и перевязал ему раны. Верно, и наш тоже будет святой; да, пожалуй, он и
сейчас уже святой, раз он ясновидящий и знает, что за полмили делается. Теперь
сунься ко мне кто-нибудь с советами, не поздоровится ему... Эх, если б еще
благодетель отпустил мне грех за беднягу Овчажа и за сиротку, уж тогда бы я
ничего не боялся.
Слимак вздохнул и долго смотрел на небо, усыпанное звездами.
- Любопытно мне знать, - пробормотал он, - как там на небе: жгут ли всю
ночь лампады, или само оно так светится?
Вдалеке, на мосту, снова зазвенели бубенчики, зафыркали лошади, и вскоре у
хутора остановились сани ксендза. Мужик выбежал на дорогу.
- Это ты, Слимак?
- Я, благодетель.
- Завтра у тебя будет старый Гжиб: он хочет тебе помочь. Помиритесь и
больше не ссорьтесь. А к вечеру надо похоронить покойницу. Я уже послал за
гробом в местечко.
- Спаситель вы мой! .. - простонал мужик.
- Ну, Павел, гони что есть мочи, - сказал ксендз кучеру.
Он достал часы с репетиром и, когда они пробили три четверти десятого,
пробормотал:
- Да, поздновато, но еще успею! ..
Он снова видел перед собой зеленоватые глаза - то на снегу, то среди
звезд, то на спине разжиревшего кучера.
- Господи, смилуйся надо мной... Господи, смилуйся... - шептал ксендз,
борясь с дьявольским искушением.
Слимак стоял посреди дороги до тех пор, пока сани не растаяли во тьме. А
когда все кругом затихло, он вдруг почувствовал крайнюю усталость и
непреодолимое желание уснуть. Он медленно поплелся к конюшне, но туда не вошел.
Теперь он боялся спать подле умершей жены и лег в закуте.
Сны у него были тяжелые, как всегда после сильных потрясений. То он кудато
падал, то тонул в ледяной воде или блуждал по незнакомой местности, где царил
вечный полумрак и никогда не бывало дня, то ему почудилось, что жена убежала из
конюшни и хочет пробраться к нему в закут; вот она тихонько отворяет дверь, вот
отдирает доску в стене... Он проснулся усталый и печальный; на минуту ему
показалось, что ночное посещение ксендза было только сном. В тревоге он заглянул
в конюшню и успокоился, лишь когда увидел хлеб, мясо и початую бутылку меду,
которую ему вчера оставил ксендз. Свет занимающейся зари упал на покойницу и
зажег два тусклых луча в ее полуоткрытых глазах.
"Нет, никуда она не уходила ночью", - подумал мужик и вздохнул, поминая
душу усопшей.
Вдруг какие-то сани, ехавшие по дороге, остановились у ворот. Через минуту
во двор вошли два мужика с большой корзиной. Слимак с изумлением увидел, что это
старик Гжиб и его батрак.
- Ну, Куба, теперь поезжай в город за гробом, да живо! - сказал Гжиб
батраку, когда они поставили корзину возле закута.
Батрак ушел, а Гжиб обернулся к Слимаку, но седая голова его тряслась, а
желтоватые глаза беспокойно бегали.
- Моя вина, - крикнул он, ударяя себя в грудь. - Моя вина! .. Ну, что...
сердитесь еще? ..
- Пошли вам бог всякого благополучия за то, что вы не оставили меня в моей
беде, - проговорил Слимак и низко ему поклонился.
Старику понравилось его смирение. Он схватил Слимака за руку и сказал уже
мягче:
- Я вам говорю: моя вина, потому что так мне велел ксендз. Оттого я,
старик, к вам первый пришел и говорю: моя вина! .. Но и вы, кум (не в укор вам
будь сказано), здорово мне досаждали.
- Простите и вы, ежели я кому что сделал худого, - молвил Слимак,
склоняясь к плечу Гжиба, - но, по правде сказать, не припомню, чем же я вас-то
обидел?
- Да я не жалуюсь. А все ж таки с дорожниками вы торговали без меня...
- Вот и наторговал... - вздохнул Слимак, показывая на пожарище.
- Да, тяжелое испытание послал вам отец наш небесный, потому я и говорю:
моя вина! Но и вы тоже могли тогда у костела, когда покойница ваша (вечная ей
память! ) накупила себе фуляров, могли вы хоть полчетверти на радостях
поставить, а то сразу возгордились и невесть чего наговорили мне, старику...
- Ох, правда, зря я лаялся.
- Ну, и с немцами вы тоже зря братались, - подхватил Гжиб. - Ендрек - тот
даже пил с ними (помните, когда они место под дом выбирали? ), а вы с ними
заодно молились...
- Я только шапку снял. Ведь бог-то один - что у них, что у нас.
Гжиб замахал руками.
- Это так только говорится, что один, - ответил он. - А я думаю, что у них
бог другой, раз с ним надо по-немецки лопотать... Ну, да что там! - вдруг
повернул он разговор. - Что было, то прошло и не воротится. А благодетель вчера
мне сказал, что вы много заслужили перед богом, потому что землю не отдали
немцам. И правильно сказал. Вчера уже приходил ко мне Хаммер: хочет на святого
Яна продать свою ферму.
- Может, и так! ..
- Так оно и есть. Прохвосты-то эти, швабы, - погрозил старик кулаком, -
всего год назад говорили, что всех нас отсюда помаленьку выкурят, гусей моих на
лугу перестреляли, скотину раз захватили, а теперь - на-ка! .. Свернули себе
шею, стервецы, одного мужика на десяти моргах не одолели, а ведь как нос
задирали! .. За это одно, Слимак, стоите вы милости божьей и людской дружбы. Ну,
что покойница?
- Лежит в конюшне.
- Пусть покоится с богом, покуда мы в святом месте ее не схороним. А не
раз она против меня вас подзуживала; ну, да я ни на кого не обижаюсь... А тут, -
заговорил Гжиб о другом, - я привез вам из деревни, от всех нас, малость харчей.
Вот крупа, - показал он на один мешок, - а это горох, мука, шматок сала...
С дороги, на этот раз сверху, донесся топот копыт и скрип саней, которые
тоже остановились возле хутора.
- Неужто благодетель? .. - спросил Гжиб, насторожившись.
- Нет, это мужик, - ответил Слимак. - Вон как грузно шагает, вроде
старосты Гроховского.
Действительно, показался Гроховский. Увидев Гжиба, он крикнул:
- А! .. И вы тут? А я к вам ехал... Что у тебя, Юзек? - обернулся он к
Слимаку.
- Баба моя померла - вот что.
- Говорил мне вчера Иойна, да я ему не поверил. Скажите-ка, а? Где же она?
.. Ага, тут...
Взглянув на покойницу, староста снял шапку и стал на колени прямо в снег.
Гжиб опустился рядом. Несколько минут слышались шепот молитв и тихие
всхлипывания Слимака. Потом мужики поднялись, поохали, похвалили покойницу,
помянув ее добродетели; наконец староста обратился к Гжибу.
- Птенца вашего везу, - сказал он, - маленько подстрелен, но не шибко.
- А? - спросил Гжиб.
- Да чего "а"? Ясека вашего привез. Нынче ночью он у меня лошадей воровал,
ну я и влепил ему несколько дробинок.
- Ах он, мерзавец! .. Да где он? ..
- Сидит в санях на дороге.
Гжиб рысью побежал за ворота. Оттуда послышались удары, крики, а затем
старик показался снова, волоча за волосы Ясека, который, несмотря на свой рост и
красоту, ревел, как малое дитя.
Вышитая куртка его была изорвана, высокие сапоги испачканы в навозе, левая
рука обмотана окровавленной тряпкой, лицо залеплено пластырем.
- Воровал ты лошадей у старосты? .. - спрашивал разгневанный старик.
- А что мне не воровать? Воровал.
- Но тут ему не повезло, - вмешался Гроховский, - зато повезло у Слимака:
это ведь он украл у него лошадей.
- Ты украл? .. - заорал Гжиб, бросаясь на сына с кулаками.
- Я, я, только не сердитесь, тятенька, - хныкал Ясек.
- Господи боже мой, что же это делается! - кричал Гжиб.
- А что делается? - презрительно возразил Гроховский. - Парень здоровый,
нашел себе дружков под стать, вот они всех по очереди и обворовывали, пока я его
вчера не подстрелил.
- Что же теперь будет? - кричал старик, снова принимаясь тузить Ясека.
- Больше не буду, тятенька... Уж теперь-то я женюсь на Ожеховской и
возьмусь за хозяйство...
- Вот-вот, в самый раз! Теперь-то впору в тюрьму идти, а не свадьбу
играть, - заметил Гроховский.
Старый Гжиб призадумался.
- Вы, что же, будете на него жаловаться? - спросил он старосту.
- Лучше бы не жаловаться, а то из-за такого дела по всей округе завороха
пойдет. Но ежели вы мне отступного не дадите, придется жаловаться.
Гжиб снова задумался.
- Ну, а сколько это будет стоить?
- Со ста пятидесяти рублей гроша не скину, - ответил староста, разводя
руками.
- Господи боже мой! - возмутился Ясек. - Стреляли вы в меня из
одностволки, а денег требуете, словно за пушк
...Закладка в соц.сетях
