Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...старики да
старухи... Главного нашего, как чудо-юдо заморское, цацками с головы до ног
обвешали, какой
уж резон... До них ли!
Слушая, Василий умело и ловко распластал рыбину, отделил голову, рассек на
куски, не
мешкая, принялся за вторую, довольный молчаливым одобрением старика, внимательно
следившего за его работой.
- Петровича-то я помню, - сказал Василий. - Как же? Он меня курить научил.
Ты,
говорит, никого не слушай, табак грудь очищает, - засмеявшись, он, вспоминая,
покрутил
головой. - А ты, батя, так и не переменился, - улыбнулся он своим мыслям. -
Такой же, как
был!
- Чего мне меняться? - Захар был недоволен собой за прорвавшуюся
горячность. -
Мне меняться не к чему, я теперь на мир издаля гляжу, как в опрокинутый бинокль.
Одно
жалко, дело доброе загубили, доброе у нас могло быть дело, правильное, видать,
дуракам
досталось. Народ портится, тухлятиной от него начинает отдавать... Ты вот,
Василий,
хмуришься, а сказать, поди, нечего...
- Почему нечего? - ответил Василий с готовностью, и в глазах его появилась
тяжесть. - Я тебя как-нибудь с утречка с собой на стройку возьму, в кабину тебя
поднимем на
верхотуру, поглядишь. Русская сила, она и сюда перелилась, если уж и тут доведут
народ,
думаю, потерпит, потерпит и шевельнет... Тогда уж кирпичей не соберешь...
Думаешь, батя,
тут слепые? Тоже все видим. Пусть висюльками обвешиваются, что им осталось?
Старичье,
выпить нельзя, закусить тоже, с бабой... гм, гм, прости... вот и играются в
цацки, как малые
дети. А народ на них горбит. Подожди, надоест!
- Про ваши плотины разное толкуют, - подумал Захар вслух, правда, не совсем
уверенно. - Река, она тоже живая, перехвати вот тебе горло, как дышать будешь?
- Ну, ты скажешь, батя! - засмеялся Василий и задумался, примолк.
Захару нравился Василий, его спокойная рассудительность; он видел сейчас
совершенно
нового для себя, незнакомого сильного человека; старый лесник, давно понявший
истину, что
щедрость за чужой счет еще никогда добром не оборачивалась, и тем более за счет
природы,
хотел продолжить и не успел. В дверях показалась сама хозяйка, в спецовке,
повязанная
косынкой, в одно мгновение обежала все вокруг глазами, остановилась на Захаре,
улыбнулась
ему.
- У нас гости, батя приехал, - оживленно сказал Василий. - Иди знакомься...
В самый
раз угадала, рыбу пора жарить, рапу сделать... Икрянка попалась. Я тут гостей
позвал... Верку
в магазин отправил, а Серега баню кочегарит... Нет, ты подумай, Ань, гляжу из
окна, а он на
дорожке стоит!
- Ладно, погоди, - остановила его жена и засмеялась. - Дай познакомиться, а
то как не
глянусь? Ты ж тогда, верно, развода потребуешь?
Она подошла, не опуская теплых глаз, к свекру, подала руку, сказала:
- Здравствуй, папаша... Вот видите, куда он нас на край света затащил...
Захар пожал небольшую крепкую и твердую от работы ладонь; они еще сказали
друг
другу несколько ничего не значащих необязательных слов о трудной дороге в такую
даль, об
узнавании друг друга по фотографиям, одним словом, о том, о чем обычно говорится
при
встрече доселе совершенно незнакомых людей, но между ними сразу возникла
теплота. Аня,
невысокая, с тонкой девичьей фигурой, несмотря на больших уже детей, тотчас
убежала
переодеться и, как показалось леснику, появилась вновь в ту же секунду, в
нарядном
кримпленовом, видно ненадеванном платье, с прозрачной косынкой на шее, красиво и
ловко
причесанная и даже с подкрашенными губами. Василий подмигнул отцу.
- Ты ей понравился, батя! Ты смотри, хоть на танцы...
- Почему же родной свекор должен мне не нравиться? - спросила Аня, отбирая
у мужа
нож, фартук и тотчас занимая на кухне главенствующее положение; Василий принялся
растапливать плиту, переговариваясь с женой, и Захар понял, что перед ним редкий
случай,
когда жена и муж как бы сливаются в одно; они понимали друг друга с улыбки, со
взгляда и,
даже обсуждая, кого еще нужно позвать сегодня вечером, обходились почти без
слов, между
ними непрестанно шло свое молчаливое общение, свой неслышный разговор.
Вернулась из магазина раскрасневшаяся Вера с двумя тяжелыми сумками, опять
заставив
Захара молчаливо изумляться от своей немыслимой похожести на мать Василия; Вера
тоже
включилась в общие хлопоты, и леснику стало неловко; свалился людям на голову,
беспокойство и толчея из-за него после работы, семья всполошилась, соседей
потревожили,
расходы...
Попытавшись было придержать хозяев в их хлопотах и приготовлениях, он
сказал об этом
именно Ане, безошибочно угадав в ней заводилу, вдохновительницу и бродильное
начало всего
в семье. Его тут жо ласково, с улыбками остановили, опровергли, убедили в
обратном,
высказали некоторую обиду и недоумение; что же это мы, нелюди, мол, у нас такой
гость, и
нам порадоваться хочется... Лесник махнул рукой и сдался - давно известно, со
своим
уставом в чужой монастырь соваться было нечего. Он предложил хотя бы свою
помощь, но и в
этом ему мягко отказали. Он сходил в баню, побрился с дороги, поговорил с
белобрысым
Серегой о рыбалке, а вечером, несколько уставший от долгой дороги и обилия
впечатлений,
сидел во главе большого стола и опять слушал, как Василий в десятый или
двадцатый раз
рассказывал собравшимся соседям (Захар скоро понял, что они все и работали в
одной смене) о
том, как стал переодеваться, случайно выглянул в окошко и увидел на дорожке
неожиданного и
дорогого гостя; подстраиваясь под общее настроение, Захар, не привыкший к такому
чрезмерному вниманию, опасался стать подгулявшим мужикам потехой на весь вечер,
но
опасения его не оправдались. За столом чутко, как это часто бывает у простых
людей,
подметили явную перехмуренность гостя, когда кто-нибудь начинал о нем говорить,
и все
дальнейшее вроде бы покатилось само собой помимо него. Рядом с лесником
пристроился
Серега, сразу же негласно взявший над дедом шефство. Он подкладывал гостю
жареной рыбы,
выбирая лучшие, на свой взгляд, куски, вполголоса отвечая на расспросы, о том
или ином из
гостей, причем Захар по выражению лица внука и интонации тотчас проникался
соответственным отношением к называемому человеку. Серега все больше ему
нравился своей
серьезностью; это был уже человек, чем-то по характеру он напоминал Дениса, и
Захар подумал
о том, что хорошо будет, когда этот белоголовый крепыш подрастет, свести их
вместе.
После поспевшей в пять минут, вынутой из рыбины крупной, налитой розоватыми
пузырьками, икры, поставленной в глубокой эмалированной миске прямо перед
гостем,
которую никто из присутствующих как нечто привычное и приевшееся даже не
замечал,
свежесоленых грибов, крупных, мясистых, ярко-желтых диковинных помидоров с
собственного
огорода, отварной рассыпчатой, тоже своей молодой картошки, лесник с
удовольствием
похлебал жидкой ухи, съел большой кусок жареной рыбы, ревниво выбранной для него
внуком;
рыба, сытная, сладковатая, Захару понравилась, но он никак не мог вспомнить
похожий вкус -
жареная кета напоминала то ли хорошие белые грибы, запеченные в сметане, то ли
курятину.
Лесник не удержался, положил руку на плечо Сереге, сдавил слегка вроде бы
слабенькую
податливую мальчишескую кость.
- Ну, спасибо тебе, внучек, - сказал он. - Накормил рыбкой, душу я отвел...
- Понравилась, дедушка?
- Такой рыбы сроду не пробовал, у нас такая важная не водится... Хороша
рыбка! - еще
раз похвалил Захар от души.
- Хочешь, мы с тобой на рыбалку сходим? - предложил Серега и нахмурился; на
другом конце стола заговорили громче: женщины, пришедшие с мужьями, успевавшие и
поддержать застолье, и помогать хозяйке подавать и убирать лишнее, дружно
предложили
сделать перерыв перед пельменями, посылая мужиков выйти прохладиться и покурить
на
вольном воздухе, но виновник неожиданного шума, худощавый парень лет двадцати
восьми, с
самого начала привлекший внимание Захара своим беспокойным лицом, не сдавался;
он с
деланной готовностью улыбался то в одну, то в другую сторону, кивал припавшей к
его плечу
жене, женщине с веселым приятным лицом, и все время порывался встать; жена,
мягко
приговаривая что-то, насильно усаживала его обратно. Все за столом,
переглядываясь и
пересмеиваясь, беззлобно наблюдали за супружеской борьбой; Василий,
разрумянившийся,
помолодевший, в новой нейлоновой сорочке с закатанными рукавами, махнул рукой.
- Брось его, Паш, - попросил он, - пусть говорит, теперь его не удержишь,
расхристается - легче станет.
За столом слова хозяина одобрили, а Серега вполголоса сообщил Захару, что
это шофер на
самосвале, Володька Косов, что все его зовут праведником, так как он всем правду
говорит, и
что из-за этого начальство его не любит, стороной обходит, и даже премиальных
лишает, что он
институт в Москве кончал и все на свете знает.
"Гм, праведник, значит", - заметил про себя Захар, с интересом глядя на
Косова, уже
решительнее пресекшего очередную попытку жены остановить его и обратившегося
теперь
через весь стол прямо к гостю:
- Я уважаю здесь всех, Захар Тарасович, но я категорически против такого
порядка:
собраться, поесть, попить и разойтись молча спать с набитым до отказа брюхом. У
нас на Руси
вот уже сколько лет приучают народ пить молча, вглухую. А собираться за столом
можно лишь
в одном случае: ради беседы, вы, Захар Тарасович, человек многоопытный, много
повидавший,
вы державу из конца в конец проехали. Что там слышно в народе? Какими переменами
собираются удивить? Какие облака собираются на горизонтах?
- Ух ты, чешет! - уважительно одобрил Косова вполголоса сосед Захара,
мужчина
примерно одних с ним лет, по фамилии Казанок. - Умел бы я так шпарить, отпуск
получал бы
только летом!
Вновь поднялся легкий шумок, но Косов, с презрительным видом дождавшись
тишины,
снова обратившись к гостю из далеких краев, стал развивать теорию о том, что в
молодости у
человека сил много, сказать нечего, а в старости сказать много можно, а сил не
хватает даже рта
открыть, а потому человеку никогда и не подняться к небу... и самый бесполезный
и сорный
вид жизни на земле - человек.
За столом, обдумывая услышанное, выжидающе притихли; вглядываясь сквозь
плывший
табачный дым в Косова, в его разгоревшееся злое лицо, Захар добродушно спросил:
- Как же ты дальше жить станешь, сынок? Ты уж не серчай, я сюда сына с
невесткой,
внуков повидать ехал, правда, много в дороге повидал. Кто ж тебя так обидел?
- Папаша его обидел! - опять не выдержал смешливый Казанок, часто и
беспорядочно
помаргивая. - Не в духе, видать, сработал такое чудо! Бывает...
Опять беззлобно засмеялись, зашумели, но сам Косов, почувствовав достойного
собеседника, вскинулся, не обращая внимания на Казанка, хотел было пересесть к
гостю
поближе, но ему не дали и заставили опуститься на свое место.
- Ты мой корень не трогай, - отмахнулся Косов, на время забывши о своем
желании
послушать заезжего гостя. - Ты мне и без того надоел, путаешься каждый раз под
ногами.
- Да хватит вам, мужики, как сойдутся, и пошло! - теперь уже зароптали
женщины. -
Таким умникам в Москве надо сидеть, указы строчить. Серега, давай врубай музыку,
танцевать
хочу!
- Умница! Умница, Анечка, в самый раз! - подхватила Паша, жена Косова,
отодвигаясь
от него и выбираясь из-за стола. - Танцевать, я Васю приглашаю! А ты сиди, раз
ты такой
умный, умнее всех! - бросила она мужу, оглядываясь. - У-и, моченьки моей нет с
этим
головастиком, день и ночь гудит, ему бы с Марксом в одной постели лежать, а не с
бабой!
- Паша! - мягко одернула ее хозяйка, указывая в сторону сына, копавшегося
над
магнитофоном.
- Позвольте, позвольте! - запротестовал Костя. - Я хотел у Захара
Тарасовича про
революцию спросить, зачем они ее делали? Он же на гражданской бывал... Захар
Тарасович,
вас кто-нибудь просил, мир переворачивать? Я лично вас просил?
- Ну, это уж тебе теперь, сынок, отвечать, кто кого просил, кто не просил,
все теперь
твое, обиды тоже твои, мы свое отгрохали, - отмахнулся Захар. - Ты в самом деле
поглядывай, а то упустишь бабу, променяет на какого-нибудь Маркса, и свисти
тогда в палец!
Еще один гость, напарник Василия по крану, Бологов, посмеиваясь и
подзадоривая
праведника Косова, перемигнувшись с Василием и Казанком, пропустили под шумок
еще по
одной; Косов заметил и совсем уж обиделся, но тут загремел магнитофон, женщины
вытащили
Косова из-за стола, закружили по комнате, и он, для приличия покуражившись,
развернув
плечи и в один момент преобразившись, стал выделывать вокруг жены такие модные
дергания
руками, ногами, головой, которая, казалось, вот-вот оторвется и отлетит куданибудь
в угол,
что все, подбадривая, захлопали в такт, стали хвалить Косова.
После пельменей и чая с шиповником и мятой еще посидели на крыльце,
поговорили о
всякой всячине и, после напоминания Бологова, что завтра рабочий день,
разошлись. Серега,
привыкший рано ложиться и давно клевавший носом, ушел спать, Аня с дочерью
принялись
прибираться после гостей, а Василий с Захаром вышли на улицу. Было еще не
поздно, и Захар
сразу услышал отдаленный, непрерывный, как бы идущий из самой земли гул стройки.
- Ты, батя, на Косова не обижайся, - попросил Василий. - Хороший парень,
характер
подводит, сам себя остановить не может. Какой-то без тормозов, где-нибудь и
влипнет по
мелочишке...
- Говорунов у нас всегда хватало, нахлебался я от них. Вроде и дело
говорит, а зачем он
языком чешет, сам не знает. А кто другой и подавно. Лучше вон чурбак какой на
зиму расколи.
Уставши от дороги, застолья и разнобоя мыслей и впечатлений, лесник долго
ворочался с
боку на бок, слыша за дверью осторожные шаги и шепот хозяев.
Проснувшись, щурясь от солнца, пробивающего насквозь реденькую занавеску на
окне,
он увидел сидевшего неподалеку на стуле Василия. Открыв глаза, лесник смутил
сына, и от
неожиданной догадки, сразу все объяснявшей, он негромко прокашлялся.
- Здравствуй, батя. Понимаешь, захотелось рядом посидеть...
- За что, Василий, - решился после паузы лесник, - на меня осерчал? Ни
одного
письма за столько лет. Своему брату ничего не сказал. Намертво отрезал.
- Подступило под самое яблочко, батя, - встряхнул головой Василий, провел
ребром
широкой ладони у себя под подбородком. - Лучше не допытывайся, зачем душу
ворошить?
- А ты меня попусту не жалей, - косо глянув, Захар скинул ноги с кровати и
сел, плотно
уставил босые желтоватые ступни подсохших ног в прохладный крашеный пол. - Мне
хитрить
перед последним порогом не к чему. У Ильи пытал, тоже, вижу, кряхтит. Какая
кошка между
вами прошмыгнула?
- Никакой кошки, батя... ну, правда!
- Не бреши, - оборвал лесник и увидел, как у Василия заходили,
перекатываясь,
тяжелые желваки. - Зелены вы еще старого гуся на мякине морочить. Говори, самому
легче
станет.
В окно, в просвет занавесок разбойно ворвался солнечный луч, и лицо Василия
дрогнуло.
- Что ж, Илюшка тебе не сказал, батя? - сцепив руки на коленях, Василий
вымученно
усмехнулся. - Сам посоветовал после того письма уехать подальше...
- Какого письма? - настойчиво переспросил Захар, не отпуская глаз Василия,
и тот
сдался.
- Ладно, батя, - сказал он тихо, чувствуя облегчение от своей решимости, -
раз ты уж
такой дотошный... пришло такое письмо, без подписи, из Зежска, что ли. Никакой я
вроде и не
Дерюгин, никогда не был им, а так... понимаешь... отец у меня...
- Молчи, - тяжело уронил лесник, с трудом сдержал мутную поднявшуюся
тяжесть в
груди, стараясь осадить ее, не пустить дальше. - Был Дерюгин и останешься...
Молчи...
- Батя!
- Молчи, я знаю правду... Неподъемная она, - любой подломится, - как-то
непривычно жестко, словно издалека, сказал лесник, глядя мимо Василия в окно и
вспоминая
берег другой реки, забитый молодым лесом погост, затемневший крест под одинокой
березой,
старого Коржа рядом с дубовой колодой, приготовленной для самого себя. - Сотвори
свое,
тогда и суди. Других-то как судить? Время проклятое, на всю Россию тавро
пришлепнули, до
сих пор от него смердит... А живая кровь, она не терпит, нету того знака в
русском теле,
размыло, унесло живой кровью. Сколько ее пролилось безвинно да напрасно, в
дурном сне не
увидишь. Тебе выпало жить - живи...
- Я, батя, уехал, за детей испугался... Чую, братцу Илье неудобно рядом со
мной, -
теперь уже свободно и быстро сказал Василий, блестя глазами. - А за детей душу
готов
отдать, вот и тебе не писал, все в себе переживал, боялся... Узнают, опять
начнут разыскивать.
Думаю, за что такое, за что? Ладно, а если дети узнают? Аня тоже... Ну нет,
думаю, -
оглянувшись на дверь, Василий понизил голос почти до шепота, - пусть уж такой
груз вместе
со мной и канет на тот свет!
- Э-э, опять на перекладных... И мать проведай. Она муку смертную приняла.
Лучше ее
я никого в жизни не знал. Вот Вера-то вся в нее. Дал бы Бог еще свидеться.
- Батя, да я! Да я за Верку, да за тебя, батя! - не выдержал Василий,
вскочил, тяжело
протопал к окну, постоял, отодвинул занавеску. Видно было, как сизо отливала под
солнцем
рябь реки. Скомканные, торопливые слова Василия отдались в самом сердце, но
думал сейчас
лесник не о нем. "Ах ты, Илья, Илья, - говорил он себе потерянно. - Что ж ты
так-то не
по-людски? Неужто все у тебя чужое от отца-матери... как так?"
- Ты, батя, после всего мне еще дороже. Я только тебя прошу - Илюшке ничего
не
пиши, не говори... Не надо. В начальство вышел, сердце ожирело, баба под стать
попалась.
Хорошо вышло. Видеться нам больше не к чему, притворяться не надо, - прорвались
к Захару,
словно из какого-то марева, слова Василия, и лесник, соглашаясь с ним, кивнул,
думая, что у
этого характер устоялся, в свой час железинка и проступила. - Знаешь, лежу както
ночью,
думаю, а ты прямо перед глазами живой, даже руку твою чую... Вроде я совсем
сопатый еще, а
ты положил мне лапищу-то свою на макушку, тяжело и тепло мне, батя, от твоей
руки... Скажи
ты мне - прими смерть, приму, скажи живи - буду жить... Да ничего я никогда не
боялся и
не боюсь... Знаешь, батя, отогрел ты мне душу...
- А, черт! - отвернулся Захар, засопел, зажмурился, с силой протирая глаза,
стыдясь
своей слабости, чувства какого-то трудного, большого, неведомого счастья.
Василий подошел,
сел рядом; оба сейчас знали друг о друге все, даже самое тайное, то, чего даже
самому себе
знать было нельзя и не положено, и неизвестно, чем бы все кончилось, но тут в
комнату шумно
ворвался Серега, поглядел на отца, на деда, озадаченно похлопал глазами:
- Вы чего тут?
- Иди, иди, сейчас придем, мы скоро, - не глядя на сына, попросил Василий.
- Погоди, Серега, стой, - подал голос Захар, крепко, с ожесточением вытирая
тыльной
стороной ладони глаза. - Что тут особого... Сколько лет с твоим отцом не
виделись... Когда
теперь свидимся... Можно так и помереть...
- Почему? - спросил Серега, строго перебегая взглядом с отца на деда.
- Старый я уж очень, - просто сказал лесник. - В Москве ждут, ехать надо, в
срок быть
обещался.
- Дедушка, да ты что? - горячо запротестовал Серега. - А ты не уезжай! Ты
знаешь, ты
оставайся с нами насовсем, чего тебе уезжать, такой рыбалки нигде больше не
найдешь...
дедушка, а?
- Ладно, Серега, ладно, - остановил его Захар. - Это я к тому, чтобы в
другой раз вы
ко мне все приезжали, мне в другой раз до вас далеко... могу не доехать. Я бы
остался, хорошо
у вас, да нельзя никак, ждут меня, я быть в срок обещался...
- Мамка завтракать зовет, - хмуро сказал Серега, помолчав. - Ей на
работу...
- Спасибо, мы сейчас.
На другой день Захар побывал на строительстве, несмотря на отговоры, с
передышками,
забрался на самую верхотуру к сыну, в кабину крана, глянул кругом и ахнул. Перед
ним
развернулось необозримое пространство, занятое строительством, такого скопления
самых
разных машин, копошившихся внизу, он никогда раньше не видел.
- Как сердце-то, батя? - поинтересовался Василий, не отрываясь от рычагов и
каких-то
кнопок, ловко подхватывая с земли тяжеленные ковши с бетоном, перенося их по
воздуху и
легко, словно игрушечные, опорожняя в нужном месте.
- Ничего сердце, - отозвался тихо лесник, вновь и вновь с жадностью
оглядываясь в
распахнувшееся во все стороны пространство, и показалось ему, что видит он всю
землю из
края в край, видит и знакомый Зежск, и свой кордон, и Москву, плавающую в
легкой, сухой
дымке, увидел он и еще дальше - островерхие, затаившиеся германские городки, и
горы
Альпы в снежной замети. Стало ему от такого непонятного пространства не по себе,
голова
закружилась, и он прикрыл глаза, затем тихо сказал:
- Знаешь, Василий, чудно у человека устроено, не верится. Мы с твоей
матерью тоже
работали на большом строительстве. Зежский моторный перед войной поднимали...
Давно,
даже не верится. Меня часами наградили... Чудно! Как быстро все пролетело. На
телегах, на
тачках, лопатами... а тут техникой все забито. В какую прорву народ стремится,
зачем?
- Это я у тебя должен спросить, - весело покосился в его сторону Василий,
не
отрываясь от своего дела, и было видно, что работа ему в радость. - Тоже
скажешь! Ребятам
надо расти, на земле надо быть... По-божески ведь, батя, а?
- По-божески, - скупо подтвердил Захар и замолчал, стараясь не мешать
важной работе
сына, а вечером на закате они сидели на берегу Зеи вдвоем, и мимо неслась
ржавая, холодная,
бесконечная вода. Поодаль, выбрав приглянувшееся ему место, устраивался с
удочками Серега.
Он совершенно не мешал им молчать.
- В самом деле, батя, пожил бы, - осторожно напомнил Василий, щурясь на
низившееся
солнце и думая, что погода еще подержится. - Вон к тебе Серега присох...
- Думаешь, я сам не хочу? - вздохнул Захар, словно возвращаясь откуда-то из
своего
далека. - Пожил бы, Василий, пожил, ты уж на меня не серчай. Я же тебе
рассказывал про
старшую внучку, мать Дениса, как у нее все вперекосяк пошло. У Петра опять с
работой
что-то... А запасу, считай, у меня никакого не осталось. Нельзя нам с ней не
повидаться, не по
совести будет, ты должен понять...
- Понимаю, - коротко кивнул Василий, неприметно вздохнув, и заторопился. -
Такой
ты человек, надо, значит, надо. Ну, если что, отбей телеграмму. Нужда какая,
помощь. Рыбки
нашей родичам передашь, балычку, семужки, запакую понадежней. Пусть московская
родня
попробует - сами делаем.
- Удавите реку, кончится рыбка и тут, - вслух подумал Захар, и они опять
надолго
замолчали. Разгоравшаяся малиново-огненная заря шире пласталась по горизонту, на
реке
начинал потягивать густой, свежий ветерок.
14
Хандра прошла внезапно; с отвращением сбросив с себя бархатный халат с
дорогим
шитьем, подаренный ему в одной из поездок в Самарканд, Обухов облачился в
рабочий костюм
и, ругая себя за напрасно потраченное время, принялся за порядком запущенные
дела. Уже
вечером того же дня он, предварительно договорившись, приехал домой к Шалентьеву
и, едва
встретившись с ним и скользнув взглядом по его лицу, как бы подернутому изнутри
пеплом от
долгого пребывания в закрытых, хоть и с кондиционерами, помещениях и от идущего
от всего
его облика какой-то внутренней дисгармонии, он подсознательно почувствовал, что
никакого
перелома в ситуации не будет, и его охватило безразличие. Пощелкав тумблерами на
телефонном столе в своем кабинете и отдав вполголоса какое-то распоряжение,
хозяин
предложил гостю удобное кресло на колесиках, рядом с искусственным камином,
распространявшим сухое устойчивое тепло, и низеньким столиком, уставленным
бутылками
боржоми, вазой с яблоками, галетами и тарелочками с изюмом и солеными орешками.
Обухов,
мельком глянув, с удовольствием выпил холодной, колющей пузырьками воды и,
сосредоточиваясь на главном, спросил:
- Мне было необходимо увидеть вас, может быть, от этого мне легче будет
понять...
Шалентьев сел напротив, спиной к телефонам, сдержанно улыбнулся:
- Я не хотел, не имел права с вами встречаться, Иван Христофорович.
- Что же вас принудило? - осведомился гость, завладевая блюдцем с орешками
и бросая
их в рот один за другим. - Надеюсь, не родственные влияния...
- Не без того... Хочу выслушать вас, Иван Христофорович. Что у вас
стряслось?
- Уже ничего изменить нельзя? - вместо ответа спросил Обухов.
- Расчеты выверены, и не однажды... Вы сами понимаете, никто не может
остановить
курьерский на полном ходу - останется одно крошево. Я имею в виду не только
зежский
регион, развитие событий вообще...
Отодвинув блюдечко с орехами, Обухов некоторое время молчал: его опасения и
догадки
обретали зловещую конкретность. Он досадовал на Петю, подсказавшего ему
бесполезный ход.
- И тут чистейшей воды хилиазм! Да здравствуют герои, но только мертвые!
Вместе с
человеком в мир явился сатана, - неожиданно с силой откатываясь от столика со
своим
креслом, сказал академик, и лоб его с выдающимися лобными долями перечеркнули
резкие
морщины. - Ничего сделать нельзя, тупик, тупик. Но я не верю в нечистую силу! -
повысил
он голос, откидываясь назад, и на столике тоненько дзинькнули хрустальные
стаканы. - Вы,
милитаристы, сошли с ума, у вас из каждого проглядывает лик сатаны. Я буду
апеллировать к
народу, да, да, к народу!
- Блаженны верующие, - опять сочувственно улыбнулся хозяин, внутренне
стыдясь и
страдая от невозможности быть самим собой, исполняя дурацкую роль солдафона и
тупицы. -
И к какому же народу вы будете апеллировать?
- К русскому, разумеется, - буркнул академик. - Дело касается среды его
обитания...
Иронизировать в данном вопросе, Константин Кузьмич, русскому интеллигенту не
пристало...
- Не верю в побасенки, - стараясь говорить спокойно и даже холодно, ответил
Шалентьев, проникаясь симпатией к своему гостю, восхищаясь им и жалея его за
романтическую, хрупкую дымку веры в несуществующие истины и идеалы. - Как-то мы
разговаривали по этому поводу с Петром, да, да, с моим пасынком, вашим учеником.
Он
рассказал мне о своей встрече в Хабаровске с неким Козловским... Между ними тоже
случился
подобный разговор... Вы знаете, я в чем-то готов согласиться со старым колымским
узником
Козловским, ныне уже покойным... Лучше уж глядеть в корень... Что, если русский
народ
объективно изжил себя и действительно о
...Поділитися у соцмережах
