Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
... просто продолжался все тот
же
нескончаемый рабочий день, он выполнил сейчас еще одно, правда, далеко не из
приятных, но
необходимых дел; в конце концов, оно было важнее недавнего обсуждения очередного
разногласия между военными и учеными - не в первый раз, как нибудь разберутся. В
конце
концов, могли бы и не надоедать ему такими пустяками, тысячи человек
задействованы,
получают немалые деньги, а как чуть застопорило, ломятся через самые верха, как
будто нет
иных, промежуточных звеньев и сам он всемогущ, черт-те что, с собственной дочкой
не может
справиться, пора бы уже на покой....
И действительно, хотя в состоявшемся обсуждении Малоярцеву ничего
определенного
вроде бы не было сказано, ничего не было увязано и решено, Брежнев в своих
неясных
высокомерных старческих мыслях за рюмкой коньяку на даче у зятя не ошибся: в
целенаправленные движения тотчас включились силы, ждавшие лишь сигнала;
состоявшийся
обмен мнениями наверху в тот же час был тщательно проанализирован и должным
образом
истолкован; и даже неопределенность и старческая расслабленность самого Леонида
Ильича,
немногословность в данном вопросе Суслова - все было учтено и расписано по
соответствующим графам. После появления во Франции очередного пространного и
дерзкого
заявления академика Обухова запущенная машина сдвинулась, заскрежетала и начала
раскручиваться, и теперь ее нельзя было ни остановить, ни притормозить. Сам
Обухов
категорически отверг предложение выступить с опровержением своего же
собственного
мнения; большинство академиков, в свою очередь, отказалось осудить Обухова и тем
более
отвергло предложение правительственных кругов исключить его из своих рядов;
предложение
это, высказанное в весьма тонкой обтекаемой дипломатической форме, вызвало среди
ученых
мужей взрыв негодования. Тогда и выплыла единственная возможность, не унижая
достоинства
государства, рассечь затянувшийся узел: план действий, известный весьма узкому
кругу лиц,
был составлен и тотчас начал осуществляться. Полагая себя всеобъемлющими и
всемогущими,
люди как всегда заблуждались, и поэтому намеченный план был приведен в
исполнение
совершенно иначе, чем первоначально намечалось.
Резонно полагая, что каждое его слово, каждая встреча фиксируется и никакая
конспирация ему уже не поможет, Обухов ни в чем не изменял своих привычек;
однако
накинутая на него петля затягивалась, и он, еще раз тщательно продумав и
проанализировав
положение, пригласил Вениамина Алексеевича Стихарева, своего заместителя по
науке в
институте, съездить за город подышать. Притормозив на пятидесятом километре
Каширского
шоссе, оставив машину на обочине дороги и негромко разговаривая, они медленно
пошли в
глубь пустынной березовой рощицы. Оглянувшись и увидев неподалеку от своей
машины на
обочине нарядную голубую "Волгу" и выпорхнувшую из нее спортивного типа высокую
девушку, принявшуюся озабоченно копаться в моторе, Обухов попросил Стихарева
обождать,
вернулся к машине, включил радио, насмешливо, даже с каким-то неосознанным
вызовом,
прокашлялся и увел заинтересованно ожидавшего своего заместителя еще дальше от
дороги, в
глубь рощицы.
Выйдя на небольшую полянку, с наклонившейся на ней развесистой старой
березой,
академик, хозяйски оглядевшись, указал на обложенное дерном кострище и старую
толстую
валежину, вытертую до блеска любителями природы.
- Здесь неплохо, коллега, - пригласил Обухов, опускаясь на бревно, и
Стихарев, ни
слова не говоря, устроился рядом. - Чувствуете, отъехали не так уж и далеко - и
уже есть чем
дышать, голову отпустило, - небрежно произнес Обухов, сосредоточенно глядя перед
собой и
думая совершенно о другом.
Стихарев молча кивнул, присматриваясь к шефу и продолжая гадать о причине
столь
экзотической прогулки, - они привыкли понимать друг друга с полуслова, с одного
взгляда,
вскользь брошенной интонации. В институте много судачили по поводу молниеносного
взлета
Стихарева и на поприще науки, и по служебной пирамиде. Высказывались
предположения о
каких-то личных, чуть ли не родственных связях между ними, некоторые даже
поговаривали о
прямом родстве, будучи студентом и аспирантом, Стихарев, на взгляд некоторых,
слишком
много ездил с Обуховым в экспедиции...
Словом, Стихарев стал уже несколько тяготиться создавшейся вокруг него
атмосферой и
даже, по возможности, избегать излишнего общения с Обуховым, и тот, со
свойственной ему
чуткостью ощутив перемену, и сам стал сдержаннее и суше - короткие служебные
разговоры,
согласование долгосрочных программ, кадровые вопросы... Стихарев страдал, но на
попятную
не шел, и отношения между ним и Обуховым стали потихоньку укладываться в жестко
обозначенные берега. И вдруг приглашение, поездка за город в разгар рабочего
дня, да еще эта
дикая фраза: "Единожды не предавши и не покаявшись, не попадешь в царствие
Божие...",
мучившая Стихарева с момента, как он ее услышал. Решительно усевшись на валежину
и
выказывая пренебрежение к своим ослепительно бежевым брюкам с затейливой
строчкой, он,
услышав просьбу Обухова сохранить их разговор в строгой конфиденциальности,
густо
порозовел. Он слишком сосредоточился на себе и промедлил с ответом, и Обухов,
искоса с
выжиданием глянув, продолжал говорить дальше. Стихарев, с сильными, открытыми до
локтей
руками, в своей щегольской бежевой летней куртке, сразу словно перешагнул некий
невидимый
рубеж и попал в разреженную атмосферу. Ему, впервые в жизни, сделалось на душе
неуютно, и
он бережно, как когда-то в тяжелых таежных походах, смахнув испарину со лба
тыльной
стороной ладони, ощутил мучительное, радостное разрешение от вернувшегося
чувства
духовной близости, какой-то даже нерасторжимости вот с этим бесконечно уставшим
и уже
совершенно отчаявшимся старым человеком - академиком Обуховым. Боясь выдать
себя,
Стихарев слушал, крепко зажав сильные, не знавшие, что делать, руки в коленях,
уставясь в
землю перед собой в какую-то полуобгоревшую, помятую консервную банку; нелепая
неожиданная мысль о беспредельном могуществе и таком же беспредельном бессилии
старости
мешала ему сосредоточиться в главном. Он поднял глаза, и академик оборвал.
- Почему же вы молчали? - спросил Стихарев, не отводя все тех же горячих
глаз,
заставивших Обухова смешаться. - Я, конечно, многое знал, догадывался... теперь
чувствую
себя мальчишкой, дураком...
- Вы завершали исследование, важное для целого направления, - остановил его
Обухов, - но теперь ждать более нельзя. Вы, коллега, должны узнать главное. На
той неделе,
полагаю, в среду - четверг, в институте состоится собрание... меня освободят от
должности.
Вы должны подготовиться, собраться с силами, слышите, собраться и выступить.
Засидевшийся Стихарев вскочил, обуздывая свой взрывной темперамент,
пробежал
вокруг кострища раз и другой, время от времени останавливаясь и грозясь кое-кому
прочистить
мозги, и тогда Обухов, устало улыбаясь, вспомнил один смешной случай, когда вот
этот же
самый Стихарев, провалившись на вступительных экзаменах по русскому языку,
ворвавшись в
его кабинет, бегал вокруг длинного стола для заседаний и вопил, что он поступает
на
биологический, что для него важен иной язык... одним словом, нес всякую чепуху.
- Простите, коллега, - вынужден был остановить собеседника Обухов. - Вы
никому,
ни одной живой душе, слышите, даже жене, не скажете о нашем разговоре, о
предстоящем
собрании... Вы, коллега, выступите с самой жестокой критикой директора
института, его
поведения, вы заклеймите его, как... как отступника и предателя отечественной
науки и...
отречетесь от него. Да, да, отречетесь! - понижая голос, Обухов встал, шагнул
через кострище
к ошеломленному Стихареву, положил легкую, сухую руку ему на плечо; по крепкому,
молодому телу Вениамина Алексеевича потек от этого старческого прикосновения
брезгливый
озноб.
- Я не женат, - неожиданно, с длинной усмешкой оповестил он, и Обухов по
загустевшей синеве глаз своего бывшего ученика видел, как бешено и, неостановимо
заработал
его мозг, пытаясь уловить и уяснить происходящее. - Не делайте из меня идиота...
- Мы должны спасти институт, коллега, его фундаментальные программы. Я уже
многое
подготовил, вы должны сменить меня, Вениамин Алексеевич...
Никогда еще Обухов не видел такого потухшего лица у молодого, здорового
человека;
одним движением стряхнув руку академика с плеча, Стихарев спросил:
- А мое имя? Вы - мой учитель: никакая наука, никакой институт не стоит
этого... я
никогда, слышите, никогда не переступлю эту гнусную грань. Вы знаете, я
потрясен...
Обухов отвернулся, шагнул к валежипе и, чувствуя непреодолимую слабость,
сел на
старое место. Стихарев что-то еще говорил, но академик уже не слышал его, они
оказались в
двух разных мирах и, значит, не могли понять и принять друг друга. Русская
интеллигенция
давно искусственно разобщена, и дело движется к завершению; очевидно, прав
милитарист
Шалентьев. Когда еще тот же Вениамин Алексеевич Стихарев, талантливейший биолог,
поймет
происходящее, поймет необходимость бороться с безжалостным врагом его же
методами,
наработанными тысячелетиями?
Встретив изучающий, внешне спокойный взгляд академика, Стихарев замолчал.
- Простите, коллега, забудьте мои слова, - поморщился недовольный собой,
своей
горячностью Обухов. - Я просто упустил из виду, что эта международная банда вот
уже более
семидесяти лет нивелирует интеллект целого парода, усыпляет его самозащитные
свойства,
бесчестно гипертрофирует это пресловутое чувство русской совести. В борьбе за
истину -
совесть элемент весьма сомнительный... Вы ученый, хорошо знаете...
- Остановитесь, Иван Христофорович, дальше даже вам нельзя. За вами мировой
авторитет, признанная школа, новое направление - биокосмология...
Обрывая Стихарева, академик мрачно поднялся с валежины.
- Плевали они на международные авторитеты! На меня с вами тоже!
В доказательство своих слов он неожиданно ловко ударил носком ботинка по
старой,
прогоревшей консервной банке, и она с дребезжащим звоном отлетела далеко в
сторону.
В один из нескончаемых дней вынужденного бездействия на квартире Обухова
настойчиво звонил телефон; он, вопреки твердому намерению и близко не подходить
к
телефону, почему-то снял трубку - должен ведь Вениамин Алексеевич Стихарев
опомниться и
позвонить! Едва услышав далекий голос, он, выражая подлинное недоумение, подняв
брови,
положив после короткого разговора трубку, окончательно нахохлился; в проеме
дверей
появилась жена, помедлив, подошла, села рядом с ним на диван, исподволь
присматриваясь.
- Свершилось! - заявил он озадаченно. - Не пугайся... ага. Сейчас всего
восемь
часов... К нам в гости напросился мой бывший профессор, совсем старый человек. Я
согласился. Совершенно не представляю, что им еще надо от меня? - в раздумье
проговорил
он. - Опять атака? Он работает референтом на самом верху...
- Придет - узнаем, - коротко подвела черту Ирина Аркадьевна, принимаясь за
дело, и,
когда в передней раздался звонок, она, сняв фартук, опережая мужа, вышла
открыть. Перед ней
предстал высокий, белоголовый мужчина с букетом кремовых свежих, казалось, еще в
капельках росы, роз, с дорогой палкой из черного дерева и с набалдашником из
слоновой кости.
- Очень рада вас видеть, Илья Павлович, - сказала она улыбаясь, принимая у
него розы;
зажав палку у себя под мышкой, он поцеловал ей руку, показывая круглый, в густых
жестких
зарослях затылок. "Он совсем не выглядит таким уж старым", - подумала она,
пригласив
гостя проходить, - из дверей кабинета в противоположном конца просторной
прихожей,
навстречу гостю уже шел Обухов. Тяжело стукая палкой, гость кивнул, прошел в
кабинет,
тяжело опустился в предложенное кресло; хозяин сел напротив, спросил о здоровье,
гость
коротко поблагодарил, и с минуту они еще сидели молча, затем Обухов взглянул на
пришедшего в упор.
- Ничего хорошего, - угадал его мысль Глебов. - По вашему мнению, я
подлость
совершил, послушался их и позвонил...
- Чего же они хотели добиться через вас? - спросил Обухов, подумав о тайном
вечере и
стараясь вызвать в себе какие-нибудь добрые воспоминания в своих отношениях со
старым
профессором, сейчас одним из личных советников по науке там, на самом верху.
Наверное, не
надо было отзываться на этот фальшивый манок; тотчас из небытия выплыл Вавилов,
какие-то
пугливые шепотки с осторожной оглядкой как раз на Илью Павловича Глебова. И всетаки
нужно выяснить причину прихода, утвердиться в своих опасениях окончательно и
тогда уже
больше не оглядываться - еще таилась какая то малообъяснимая фантастическая
надежда хоть
на малейший просвет, не могли же все без исключения превратиться в. идиотов и
подлецов -
даже для человеческой породы такое невозможно в столь короткий, в семьдесят лет,
срок. И он
решил помочь своему старому профессору, мучающемуся теми же вопросами и
скрывающему
неловкость и неприязнь к своему бывшему ученику за приветливым ровным выражением
лица.
- Ну что, Илья Павлович, - подбодрил Обухов, - давайте без околичностей,
напрямую,
как когда то вы меня учили...
- Вот именно! - заметно оживился Глебов. - Вас мне учить больше нечему,
проповедник из меня никудышный. Затеяли безнадежное дело, проиграли, и нужно
достойно
отступить, с наименьшими потерями.
- Всегда преклонялся перед четкостью вашей мысли, - сказал Обухов, он и не
ожидал
ничего другого.
- Необходимо, Иван Христофорович, напечатать в журнале у Вергасова солидную
статью, отмежеваться от всего появившегося в заграничной прессе от вашего имени,
- уже
более уверенно продолжал Глебов. - Другого пути просто нет, коллега, угробят, и
все.
- У Вергасова... Мне недавно говорили, что он болен и в журнале всем вертит
его
заместитель - некто Лукаш.
- Какая разница? - удивился гость, слегка пристукнув палкой. - Я тоже
слышал, что
это весьма талантливый молодой человек, сложившийся главный редактор.
- Думаете? - кивнул Обухов, встал, прошелся вдоль высоких, предельно
загруженных
стеллажей; Глебов терпеливо ждал, со скрытой иронией наблюдая за мотавшимся у
стены
скандальным академиком. Он не осуждал его, просто холодно и бесстрастно
наблюдал; он
давно постиг одну бесспорную истину: никто не может безнаказанно и не должен
нарушать
равновесия миропорядка, пусть эфемерного, призрачного, вот-вот готового
обернуться своей
противоположностью, даже хаосом... Человечество связано в одну сросшуюся
уродливую
систему, она может перевернуться с боку на бок или шагнуть вперед лишь вся
целиком, во
всеобщей мучительной судороге, а такие вот отдельные безумцы, как его бывший
студент,
заранее обречены. Они довольствуются блистающими миражами; правда, иногда даже
на них
находит просветление, на какое-то время вокруг них устанавливается тишина.
- А вы, Илья Павлович, хотя бы представляете масштабы и последствия
зежского
дела? - спросил Обухов, неожиданно резко останавливаясь перед Глебовым и пытливо
всматриваясь в его лицо.
- Может быть, даже больше, чем вы предполагаете, Иван Христофорович...
- Тогда наш дальнейший разговор излишен, честь имею! Это ведь чистейший
сатанизм... Ведь оружие накоплено для вселенской гибели дважды, трижды,
четырежды, много
больше! Дальше идет уже не контролируемый процесс, переходящий в безумие самого
инстинкта...
- Зачем же вы согласились на встречу?
- Слаб человек, а чудес, как известно, не бывает... вот и не будем терять
время...
- Вы погубите себя, Иван Христофорович, опомнитесь!
- Не надо меня пугать, - с досадой попросил Обухов, однако тут же, не
опуская
напряженного взгляда, заставил себя улыбнуться. - Последнее время я часто думаю
о судьбе
Вавилова... вы его, конечно, должны помнить... По-вашему, очевидно, он сам себя
погубил... я
же совершенно другого мнения...
Ни один мускул не шевельнулся в лице Глебова, лишь произошло какое-то
судорожное
движение в сухих руках, и набалдашник палки с легким хрустом переместился из
левой в
правую, и глаза стали мертвыми. И тогда оба они, охваченные странным, тягостным
и в то же
время непреодолимым чувством, не желая того, заглянули в бездонную, внезапно
разверзнувшуюся между ними пропасть.
- И все же не торопитесь решать, - остановил хозяина Глебов. - Задержитесь,
пожалуйста, всего несколько минут. Конечно, считать себя героем, мучеником,
щекотать себе
самолюбие - весьма и весьма увлекает. Простите, вы давно не мальчишка... Не
смотрите на
меня этаким снобом... Существует власть - необходимо ее обслуживать. И чем
квалифицированнее, тем лучше для того же народа и государства. Еще раз советую
вам
опомниться, смирить гордыню.
- Стараетесь уравнять меня с собой, вам неловко? - изумился Обухов.
- Не знаю, кто из нас хам больше, коллега...
- Прощайте, Илья Павлович. Честь имею! - Обухов порывисто встал, подошел к
двери,
толкнул ее и останавливающе поднял руку.
- Ирина, профессор торопится и не может остаться ужинать. Прости...
Открылась и вновь захлопнулась массивная тяжелая дверь, и Ирина Аркадьевна
присела в
привычное кресло в передней, ожидая объяснений, но муж в ответ на ее взгляд лишь
пробормотал: "Потом, потом", - прошел в ванну, где вскоре шумно полилась из
крана вода.
Минут через пятнадцать он лег в халате на удобный кожаный диван в своем
кабинете, включил
светильник в его изголовье и придвинул к себе сложенные стопкой новые научные
журналы;
посмотрев оглавления двух или трех номеров, он, прислушиваясь к беспокойному
хождению
жены по квартире, заставил себя расслабиться, вспомнить детство, мать, отца;
детство
нахлынуло мягкой розовой дымкой, перемешало тихую улыбку матери, грустные и
умные глаза
отца, повеяло неистребимыми запахами Староконюшенного переулка, их старой
квартиры за
номером семь на втором этаже, давно уж коммунальной; восьмикомнатных квартир и в
природе, пожалуй, больше в Москве не существует...
Сон пришел незаметно, не потребовались ни транквилизаторы, ни снотворное,
ровно в
девять утра его разбудил телефонный звонок. Он сдержанно, недовольно
поздоровался и тут же
заторопился, вскочил, громче задышал в трубку.
- Непременно, согласен, - ответил он, - буду готов обязательно. Конечно,
конечно,
дня на три четыре, ничего лучше и желать нельзя. Ирина, Ирина! - позвал он помолодому
звонко. - Иди скорее сюда, помоги мне! Скорее! Где мои походные сапоги! Куртка?
Поднялась суматоха; Ирина Аркадьевна, хорошо зная мужа, ничего не
расспрашивая,
принесла из кладовой требуемое - и сапоги, и куртку, и походный баульчик,
стоявший у нее
всегда наготове со всем необходимым для срочного отъезда мужа.
- Лечу через два часа на Зежский кряж, - энергично топая сапогами в пол,
сообщил
Обухов. - Вертолетом, жаль только, никого нельзя с собой взять, ни Петра
Тихоновича, ни
Екатерину Андреевну... Лучше всего, конечно, было бы Вениамина Алексеевича. Мест
нет,
берут только меня одного. Один вертолет уже улетел, знаешь, назывались довольно
уважительные имена. В том числе Владислав Степанович Брутберг - биофизик... Ну,
ты его
знаешь. Вот видишь, никогда нельзя опускать руки. Кажется, Петр Тихонович вернул
дозиметр
после своей поездки?
- В бауле, на месте, - ответила Ирина Аркадьевна. - Почему так срочно?
Почему не с
первым вертолетом? Почему ты один? Ты что - известный академик или начинающий
лаборант? Иван, ты, конечно, поступишь по-своему...
- Логика, Ирина, логика, - весело ответил Обухов, стремительно рассовывая
необходимые мелочи, по карманам куртки... - Им приходится считаться с
общественным
мнением научных кругов... Все таки старый профессор сумел, очевидно,
растолковать суть
дела кому надо. Спасибо ему... Никогда нельзя думать о человеке, исходя только
из своих
амбиций... Я принесу ему свои извинения... Да, да, здесь и Малоярцеву не просто.
Вынужден
ведь согласиться с моей персоной, с моими доводами.
- Кофе или чай? - еще безнадежнее спросила Ирина Аркадьевна.
- Кофе, конечно, кофе! И несколько гренок! Ты их прекрасно делаешь! - еще
веселее
потребовал он и уже через полчаса катил на какой-то закрытый аэродром, а еще
через полчаса,
посасывая леденец, вежливо предложенный ему молодым серьезным человеком,
сидевшим
рядом, он, неловко выворачивая голову, косился в иллюминатор на уносившуюся вниз
и назад
землю. Тот же молодой человек предложил ему свежую газету, и Обухов,
поблагодарив,
отказался и остро пробежал взглядом лица сидевших напротив людей. Все они были
сравнительно молоды, годились ему в сыновья и внуки, и он неожиданно подумал,
что так и не
обзавелся собственными детьми, сначала боялись связать себя, а затем, как
всегда, оказалось
поздно, поезд ушел. Надо полагать, именно они, эти молодые люди, призваны
рассеять его
опасения по Зежскому региону. Что ж, он будет только рад, он даже у Малоярцева
попросит
прощения.
Взглянув на соседа, пытавшегося читать газету, Обухов почему-то удержался
от готового
вопроса, нельзя было показаться совсем уж смешным, спрашивать, куда они летят.
Но так
бывает, в то же мгновение вертолет тряхнуло, и сразу же пустынно сверкнула
ждущая его даль.
"Надули, мерзавцы! - ахнул он в неожиданном прозрении. - Какой там еще Брутберг!
Надули, прохвосты! Никакого Зежского кряжа ему не видать, по уши влип, с
головой, и
симпатичные молодые люди вокруг - работники определенных спецслужб".
Он съежился, стал почти совсем незаметным на своем неудобном сиденьице, с
которого,
если бы не привязной ремень, его бы давно сбросила качка, то и дело свирепо
треплющая
машину. Его состояние почувствовал молодой человек рядом, заботливо
поинтересовался
самочувствием. Подняв на него прозревшие глаза, Обухов усмехнулся, на его
обветренном, с
резкими морщинами лице, как всегда в трудные минуты на людях, появилось
высокомерное
выражение, он сухо осведомился у своего молодого соседа, куда они летят.
И тот тоже уже все понявший и оценивший, не стал лукавить.
- На Таргайскую семеноводческую станцию, Иван Христофорович, - ответил он,
как
бы оправдываясь и сожалея .
- Да, - сказал Обухов. - Слышал.
- Прекрасные условия для научной работы, любая литература, хороший быт...
Вы
можете послать за Ириной Аркадьевной...
- Благодарю, - так же сухо оборвал Обухов. - А вы, стало быть, будете меня
опекать?
- Служба, - сказал молодой человек после небольшой паузы.
- И, конечно, бумаги оформлены, печати пришлепнуты, комар носа не подточит,
-
сказал Обухов. - Ай, молодцы, ай, молодец Малоярцев!
- Кто-кто?
- Борис Андреевич Малоярцев, - прокричал в ухо собеседника Обухов и для
вящой
убедительности несколько раз ткнул большим пальцем вверх. - Все они там
одинаковы,
начиная с самого главного! Бедная, бедная Россия!
Приходилось почти кричать, наклонясь к уху соседа, и Обухов, увидев
затаенное
оживление в глазах молодого человека, ожесточенно затолкал себе в ухо вату,
нахохлился и
затих. Его теперь ничто больше не интересовало, грохоча и дергаясь, машина скоро
пошла на
посадку, по выжженной степи от нее, уплотняясь, понеслась стремительная, косая
тень.
15
На обратном пути, вызвав недовольство дочери, Захар сразу же с аэродрома
приехал к
внуку и остановился у него. Рыбу, тяжелый, тщательно упакованный и перевитый
шпагатом
сверток, с проступившими жирными пятнами, он, оглядевшись, опустил на резиновый
коврик у
двери и, поздоровавшись с Петей, не скрывавшим своей радости, посмеиваясь про
себя,
пожаловался:
- Навязали, вези да вези, пусть родичи рыбки нашей попробуют... Руки
оттянула, а
бросить жалко. Куда-нибудь в холодное место пристроить надо....
- Подожди, рыба, родичи? Ты откуда?
- Э-э, внучек, я за три недели полсвета облетел, - засмеялся Захар. - У
сынов гостевал,
у Ильи на Каме, у Василия на речке Зее... Вот он и удосужил: вези да вези...
- Ну, ты даешь, дед! Молча, угрюмо, не предупредил... Откуда Денису другим
быть?
Весь в тебя... Ну, здравствуй, здравствуй, проходи, жена в женской консультации,
отекать
что-то сильно ноги стали, грозятся на сохранение положить, в стационар.
Понимаешь, на
шестом месяце ходит, а все не слушается, не хочет ложиться.
- Раз надо, так надо, доктора у вас хорошие, доглядят. Бабе тоже поводок
нужен, -
весело согласился с Петей лесник. - Да и ты, глядишь, человеком станешь, стыдно
будет перед
сыном-то, поди, куролесить.
- Думаешь, сын будет?
- А вот посмотришь! - подтвердил лесник и попросил внука поставить чайник.
День только начинался, и Петя, собирая завтрак, перенес сверток с рыбой на
кухню; от
крепкого запаха соленой рыбы он вспомнил тайгу, Хабаровск, свою первую встречу с
Олей.
Рассказывая о своих странствиях, о семье сына Василия, особенно ему
понравившейся, дед
топтался рядом, и Петя, слушая, подосадовал на себя, что дед в его годы за
полмесяца смог
добраться до Зеи, а он, будучи рядом, так и не познакомился с работавшим там на
стройке
дядькой.
- Знаешь, дед, у нас большая беда, - сказал он, перебивая. - У Обухова
Ивана
Христофоровича институт отобрали... Самого куда-то увезли, не сразу и след
отыщешь,
говорят, в длительной командировке, никто ничего не знает... А главное,
непоправимое - весь
институт его разогнали, сам Суслов приезжал - просто какой-то бандитизм, а не
государство.
Я пытаюсь кое-что сделать, выяснил точное местопребывание в Астраханской
губернии,
подписи под протестом собираю, так и на меня накинулись. Воронье... Знаешь, у
нас обыск
дважды учинили, Оля боится уже ночевать одна. Может, и лучше ей сейчас в
больницу лечь.
Предупредили: не остановлюсь - не посмотрят и на заслуги отца...
Молча и внимательно выслушав, лесник при последних словах поднял глаза на
внука.
- А может, вправду, про себя время подумать? - спросил он. - Вроде только
устраиваться потихоньку стал...
- Не знаю, дед, не могу, - замотал головою Петя. - Совесть замучит, ты же
знаешь
Ивана Христофоровича... Требуют, на первый взгляд, немного - дать опровержение в
газету
или журнал по поводу выводов Обухова относительно Зежского региона....
Внук еще продолжал что-то говорить, но лесник уже не слышал его, старался
не выдать
тревоги; близилась большая беда, завязывалась в тугой узел, и он, стараясь
увести внука в
привычный и понятн
...Поділитися у соцмережах
