Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...ый мир, спросил про сестру, но Петя, разгорячившись, лишь
пробормотал
что-то невразумительное и недовольно поморщился.
С Ксенией леснику помогла встретиться Аленка; она с готовностью
продиктовала ему по
телефону адрес, посоветовала о своем приходе не предупреждать, и Захар после
недолгого
размышления так и сделал. Сам он почти не знал внучки; увидев в дверях молодую,
высокую
женщину с тенями усталости под глазами, не ответившую на его скупое: "Ну,
здравствуй", оп
замешкался.
- Вам кого? Вероятно, ошиблись?
- Да к тебе я, внучка, - совсем просто сказал он. - Неужто совсем не
признаешь?
- Простите... вы - дедушка Захар? - неуверенно спросила она. - Из Густищ?
Проходите, пожалуйста, - по-прежнему не совсем уверенно предложила она, с какимто
усилием отстранясь от двери, и лесник, перешагнув порог, оказался в крошечной
прихожей, где
им вдвоем было уже тесно. Он неловко вертел в руках коробку дорогих копфет,
переданную
для сестры Петей, заметив, что внучка неприязненно смотрит па злополучную
коробку, он
неловко сунул ее на какой-то крохотный трельяжик: "Тебе, тебе, как же...", и
облегченно
вздохнул.
Ксения провела его в небольшую, тесно заставленную вещами комнату,
пригласила
садиться, устроилась напротив и с откровенным любопытством взглянула в глаза, -
тут лесник
вспомнил, что она лет на пять старше брата и ей сейчас, видать, под сорок.
- Ну, гляди, гляди, внучка, видать, досада у тебя на деда. Приперся, черт
старый, как из
омута вынырнул. А мне ничего от тебя, внучка, не надо. Вот такой, - показал он
на вершок от
пола, - на руках тебя держал...
По-прежнему молча, во все глааа рассматривая деда, чувствуя за его словами
скрытый,
пока не доступный ей смысл, Ксения старалась хоть что-нибудь связанное с жизнью
деда
вспомнить и несколько привыкнуть к его присутствию, не особенно скрывая своей
настороженности. Она много слышала о нем, в один момент, когда ей было
совершенно уж
невмоготу, даже думала съездить в лес, побыть в тишине, в одиночестве, на
природе, но порыв
быстро прошел, и все осталось по-прежнему. Теперь дед сидел перед ней неожиданно
совсем
близкий, и она невольно потянулась к нему, ни оправдываться, ни защищаться ей не
хотелось,
и, если старик умен, он должен понять ее, больше ей ничего и не нужно.
Она подняла голову и, с усилием сохраняя на лице прежнее, холодноватонедовольное
выражение под его понимающим взглядом, уже не стесняясь, достала сигареты и
зажигалку и
закурила.
- Трудно тебе, внучка, а? - тихо спросил лесник.
- С чего вы взяли, дедушка? - ответила она, не раздумывая, с мимолетной,
неизвестно о
чем, истинно женской улыбкой, глубоко затягиваясь дымом сигареты. - Вижу, вам
уже
наговорили...
- Никто мне не наговаривал, - покачал головой лесник. - У меня своя голова
есть,
вижу... Думал я про тебя часто, вот и пришел, ты на мать с братом не серчай, они
тебя жалеют.
- Я, дедушка, хорошо живу, - быстро сказала Ксения, неторопливо гася
сигарету в
пепельнице и сцепляя длинные тонкие пальцы с яркими ухоженными ногтями. - Я
нормально
живу. Если вам это важно, то у меня все хорошо... И на вас я не обижаюсь, лишь
бы Денису
было хорошо. С Денисом я сама виновата. И хорошо, что так вышло, а то вырос бы
какой-нибудь слюнтяй... Часто я к вам хотела приехать, один раз даже приезжала в
Зежск, к
Денису... Он не говорил? Очень хотела вас увидеть обоих, хотела и боялась. Так
себя и не
пересилила. Не смогла побороть свою трусость. На кого же теперь обижаться? -
быстро
добавила она, слегка кося глазами, сорвалась с места и замерла у холодного
отсвечивающего
темными стеклами окна. Она испугалась почти физического приступа внутренней
боли, она
никогда не разрешала себе думать именно над этим и других обрывала резко и зло,
если они
пытались нечто подобное сказать ей. Окно было на четвертом этаже, выходило во
двор, и в
неярком свете ночного фонаря она видела изгибавшиеся под ветром знакомые вершины
вязов.
На них кое-где еще цепко держалась полузасохшая листва; отвернувшись от окна,
она сказала:
- Правда, нечего мне рассказать. Обыкновенная женщина, никакая не героиня,
не как
моя мать, хочу жить, как могу, чтобы меня не трогали. Мама в одном права: не
встретился
стоящий человек... вот теперь одна. Должна научиться жить одна, дед, другого
выхода не знаю,
не вижу.
- Молодая, здоровая баба и одна? - но согласился лесник. - Вы тут с ума
посходили...
Природу перехитрить хочешь? Не получится, внучка. Или уж совсем мужики
перевелись?
- Какие мужики сейчас, дед? - неожиданно совершенно по-бабьи вздохнула
Ксения. -
Только ты, дед, не думай, я никого не виню. Наши мужики не виноваты, что они
такие, их
такими жизнь вылепила... вот и приходится в одиночку пробавляться.
Лесник встал и пошел осматривать состоявшее из двух небольших комнат и
кухни жилье
внучки; Ксения заинтересованно следила за ним: мать, оказывается, не оставила
попыток
вернуть заблудшую овцу, даже деда мобилизовала, вытащила его из дремучих лесов.
Почему
они не оставят ее в покое? Она их не трогает, живет себе и живет, а они все
время пытаются
что-то изменить в ее жизни... То, что случилось, случилось, и прежних отношений
вернуть
невозможно; пусть мать права, и теперь лишь упрямство не дает признать ее
правоту, и ее
первый муж негодяй и, что еще хуже, ничтожество, обыкновенный сутенер, умело
замаскировавшийся под идейного борца, современная разновидность этакого
страдальца за
истину, а на самом деле всего лишь болезнь века, вырождение мужского начала.
Признать свое
поражение именно перед матерью что-то мешает, да и зачем? Она сама знает, что
дико,
противоестественно никуда не стремиться, но переделать себя пока не может.
Впрочем, так ли
уж дико и противоестественно? В конце концов, главное - остаться самой собой,
так ли уж
обязательно карабкаться вверх, к социальной вершине? Мать привыкла и не мыслит
себе иной
жизни, иной судьбы. И в этом несчастье, трагическая ошибка; сейчас не хватает
людей,
находящих смысл именно в самом будничном; довольно высот и невиданных подвигов,
ряд
поколений и без того работало на износ; сейчас для равновесия, для
восстановления генного
фонда необходима тишина, остановка, передышка.
Тут Ксения поймала себя на том, что повторяет мысли своего первого мужа,
недовольно
поморщилась, вновь потянулась было за сигаретами и зажигалкой, но, пересилив
себя,
прислушалась к шагам деда, который тем временем обошел квартиру, бесцеремонно
распахивая
двери и заглядывая во все углы. Леспик сейчас чувствовал себя так, словно забрел
в глухое,
потаенное, незнакомое место и не знает, как выбраться теперь отсюда назад, из
этой глухомани.
Он не разбирался в модных вещах, но сейчас понимал, что вокруг много именно
дорогих и
даже редких ценностей; на кухне он увидел прямо в мойке груду грязных цветных
высоких и
узких фужеров и рюмок, на бархатной затейливой обивке дивана валялась золотистая
туфля со
сломанным металлическим, очень тонким, как гвоздь, каблуком, с присохшей к нему
глиной, а
рядом на обрывке газеты он заметил щепоть мелких гвоздиков и молоток. Его
придирчивый,
ничего не пропускающий взгляд отметил и прожженную в двух местах от курения
наборную
полировку низенького столика и какой-то налет запустения, заброшенности вокруг,
свойственной скорее гостиницам и мужским общежитиям, чем жилью молодой красивой
женщины, и это расстроило его. Он постоял перед книжными полками, уставленными
дорогими
безделушками, сказал про себя: "Вот ведь какое баловство! Некому было ума
вложить куда
следует!" - и вернулся к низеньким бархатным креслам и журнальному столику;
внучка
встретила его прямым насмешливым взглядом.
- Хорошее у тебя жилье, только лентяйка ты, видно, - укорил лесник, тяжело
опускаясь
на стул. - Прибираться не любишь....
- Не люблю, дедушка, - быстро, словно принимая вызов, отозвалась Ксения. -
Но это
мое только дело, я никого не трогаю, работаю, живу честно, не ворую, не
разбойничаю... Вот и
скажите матери, зря она беспокоится, у меня все нормально...
- Да при чем здесь мать?
- Она же вас послала...
- Ну и сору у тебя в башке, Ксения, - огорчился лесник. - "Живу честно,
работаю..."
А внутри-то у тебя что? Труха! В твои годы! Тьфу! Никто меня не посылал, я
матери твоей
даже не видел еще! Чем тебе собственная мать не угодила?
- Хотите сказать, что вы своей волей пришли ко мне?
- Дура ты, хоть и ученая! - опять не сдержался он. - Объелись вы тут, кроме
себя
никого не видите. Ладно... Глухому кричи не кричи, не услышит. Пойду.
- Простите, дедушка, как думаю, так и говорю... Зачем же вы приходили? -
спросила
она, ищуще бегая по его лицу беспокойными, чуть косящими зрачками. - Сейчас ведь
никому
ни до кого нет дела... Вы, дедушка, скажите, я пойму... постараюсь понять!
- А тут и понимать нечего, - ответил лесник, и от его взгляда Ксении стало
не по
себе. - Может, оно от сумрака души, внучка, бродяжествую, - продолжал он, еще
пристальнее и глубже заглядывая ей в глаза. - Ты мне через сына своего Дениса,
может, самая
родная, ближе и не бывает... Вот и заглянул сказать - спасибо тебе за Дениса,
хорошего ты
человека в мир принесла...
- Дедушка Захар, да вы что? - вскинулась Ксения, вся потянулась навстречу,
и глаза у
нее дрогнули, засияли, стали какими-то бездонными. - Правда? Нет, дедушка,
правда? Да что
я спрашиваю! Но разве есть на свете счастливые люди?
- Это ты к чему? - поинтересовался он, вроде и осуждая себя за минутпую
слабость, за
дополнительный нелегкий груз, невольно взваленный им на хрупкие, слабые плечи, и
в то же
время довольный своей решимостью; внучка оказывалась не такой уж ученой
индюшкой, и
сердце у нее, наконец, заговорило.
- Понять, дедушка, и есть подлинное счастье, - сказала она, уже не стараясь
скрыть
прорвавшегося волнения. - Если бы я смогла понять себя... мать, брата.. О Денисе
я не
говорю, с Денисом я сама виновата. А то вот сижу, злюсь на себя, на весь мир...
- Ну, не знаю! - остановил он недовольно. - Мать у тебя во всем виновата.
Мать не
угодила! Мать, значит, для себя все выкраивает: и работать ей, и Петра спасать,
и Дениса
тянуть, и про тебя помнить... Тягловая лошадь, все хочет осилить, а ты тут
сидишь и
рассуждаешь, голова у тебя пухнет от безделья. Не по-твоему все... Вот и бери, и
делай
по-своему, но только делай! Дурь вмиг соскочит! От безделья ваши болячки!
- Учить вы все горазды! - теперь уже намеренно, защищаясь от неожиданной
сумятицы, повысила голос Ксения, и в лице у нее полыхнул темный румянец, глаза
сузились, и
она стала похожа на отца. - А вы сами Петю испортили!
- Я? - выдохнул лесник, от изумления откидываясь назад, не зная, смеяться
ему или
сердиться.
- Вы, дедушка Захар, вы! - решительно заявила она. - Про вас слишком много
говорили, такой да сякой! Вот вы о себе и возомнили... Вам надо бы не в лесу
жить, а в Москву
ехать, внуков уму-разуму наставлять, раз вы такой умный и замечательный.
- Ксюшка, прибью! - пригрозил лесник, в самом деле угрожающе сцепляя
пальцы.
- Не прибьете! - с вызовом бросила она, на всякий случай подхватившись с
места и
отступив к стене за спинку стула, выставляя его перед собой для защиты; лесник
по-прежнему
не мог понять, всерьез она говорит или шутит. - Не прибьете, - повторила она,
как-то в один
момент приблизившись, обняла его сзади за шею. - Вы считаете, что имеете право,
раз вы
заслуженный, разъезжать по свету и всех учить? Не надо, дедушка, вы же умный. Со
своими
делами я сама разберусь. Шишек побольше нахватаю и разберусь. Так ведь всегда
было, а,
дедушка?
- Было, - сказал лесник тихо, чувствуя какую-то непривычную размягченность
от
прохладных тонких пальцев, забравшихся ему в волосы. - Знаешь, ты бы взяла и
приехала, -
предложил он неожиданно. - Нарядилась бы, всякий там кандибобер навела.
- Договорились, дедушка, - согласилась Ксения и тихо убрала руки. - Отпуск
возьму,
раз приглашаете...
- Приезжай, внучка, - попросил он, боясь спугнуть ее, и она, небрежно, как
бы между
прочим спросила:
- А что ж вы мне про Дениса ничего не скажете?
- Нечего мне сказать, - махнул он рукой. - Не знаю я, сам маюсь... Ничего
от него
нету. Жди... Что тут еще скажешь?
- Дедушка, и вам тоже? Шестой месяц никому не пишет? Ни бабке, ни дядьке?
Ни мне...
Я уже запрос в часть сделала...
- Терпи, - оборвал он с какой-то даже угрозой, - Мало ли куда солдата может
занести?
16
Гостя у внука, окруженный заботой его жены, сразу же, с чисто женской
интуицией
почувствовавшей в нем родное, дружеское расположение и ответно, по-дочернему
потянувшейся к нему, лесник все чаще вспоминал кордон. Прислушиваясь по ночам к
неумолчной жизни огромного города, он мало спал, ворочался, вздыхал, морщась,
пил
безвкусную, отдающую хлоркой воду. Петя, занятый своими непонятными делами и
сложностями, почти не бывал дома, и лесник, подробно разузнав дорогу, даже
записав для
верности адрес на листке, приехал, наконец, к Родиону Густавовичу Анисимову.
День выдался
с обильным солнцем и безоблачным небом, - такие дни выпадают в начале осени в
Подмосковье. Слишком спокойный и ясный для задуманной поездки день леснику не
нравился,
и он, пока не увидел Анисимова, хмурился и не раз подумывал повернуть назад;
Родион
Анисимов стал выгоревшим, упитанным в теле стариком с мучнистой бледностью в
гладких,
почти без морщин щеках и с круглым черепом, покрытым жестковатым детским пухом.
Они
узнали друг друга сразу, едва глаза их встретились.
- Ну-ка, ну-ка, ну-ка, - бодро сказал Анисимов и торопливо, слегка
подволакивая
правую ногу, обошел гостя кругом; в одну минуту, словно истратив всю свою
энергию1 он
беспомощно сморгнул слезу; безволосые красноватые веки дернулись. От полноты
чувств
Анисимов обнял гостя, и тот не отстранился, даже ободряюще похлопал хозяина по
спине.
- Чего там, Родион, ладно, - кивнул лесник на высокие, нарядные,
коринфского ордера
колонны парадного входа старинного барского дома, покоившего в своей тени
удобные
плетеные кресла, в этот послеобеденный час никем не занятые. - В царском дворце
угнездился
доживать, тут ты еще лет сто проскрипишь.
- Хотел сам к тебе приехать, врачи и думать запретили дальше ворот, -
беспомощно,
как это часто бывает у одиноких стариков, пожаловался хозяин, сам ничего не
понимая в своей
радости и в то же время довольный переменами в Захаре Дерюгине - теперь у них
имелась
определенная общая точка отсчета. Вот он стоит, дорогой гостек, что ни говори, с
душевным
оживлением думал Анисимов, стоит себе и никуда не исчезает, пришел и стоит! Оно
так, так,
думал он дальше, ни Бога, ни бессмертия нет, ведь нет и большего удовольствия
перед
последним шагом окончательно выверить часы. И тут Анисимов выразил своему гостю
восхищение, что они с ним молодцы, что все вокруг шатается да валится, вот и
жены у них
давно отмаялись, а они держатся, что они старые гвардейцы и их не сломить, но в
какой-то
самый впечатляющий момент он поймал на себе хитроватый взгляд приехавшего,
засопел от
обиды, отвел глаза и заторопился знакомить гостя с окрестностями старинного
именитого
поместья со старым, ухоженным парком и перекидными мостиками через ручеек, с
тенистым
прудом, с устройством купален, как правило, пустующих. Он хотел поразить гостя,
но тот
спокойно ходил следом, думал о чем-то своем, при каждой очередной диковинке
неопределенно хмыкал, словно видел нечто весьма неприглядное, и оба они, наконец
устав от
осмотра и друг от друга, присели отдохнуть на скамейке у самого пруда, в тени
старой, с
выгнившей сердцевиной, свесившейся до самой воды, ветлы.
- Ты, может, и гвардеец, Родион, - признался лесник, приваливаясь к высокой
спинке. - А я больше ничего не пойму. Вроде домовой водил-водил во сне, закружил
окончательно да и дал под зад коленом. Нам с тобой фортели крутить нечего, ты по
жизни
всегда в особицу шел... вон оно нонче-то все в окончательном развале. Помнишь
Брюханова?
Теперь бы вот с ним посидеть, потолковать... вот, мол, пробились сквозь бурелом,
а тут еще
хуже, угодили в трясину, одни ядовитые пузыри идут... Я ничего не забыл, Родион,
значит,
твоя линия в жизни взяла? Приехал к тебе не просто так, все кругом исколесил.
Может, ты
самый последний на дороге?
У хозяина мелькнуло в глазах запоздалое удовлетворение, он даже наклонил
голову,
прислушиваясь к чему-то в себе - ах, какая неправдоподобно длинная дорога,
сказал он себе, и
вновь мелькнула в нем явно запоздалая, без боли искра.
- Не понимаю, о чем ты, - сказал Анисимов, стараясь продлить вялое душевное
наслаждение. - Опять за старое, упреки, недомолвки! Не за тем же ты здесь...
- Не за тем, - остановил его лесник. - Не крути, все ты понимаешь. И делить
нам с
тобой нечего, сама жизнь вроде твой верх взяла... Чего дальше-то?
- Непонятные речи, смутные, непонятные речи, - не согласился Анисимов. -
Старому
другу рад... Остановись, мало тебе было непролазных топей? Каждый прожил по
своим
возможностям - один лучше, другой хуже... Вот моя жизнь, на ладони, твоя тоже...
Наши с
тобой голоса давно отзвучали, о чем же ты, дорогой мой, тоскуешь? Ходи,
смотри... отдыхай...
Мы с тобой заслужили.
- Мы с тобой в душегубцах должны числиться, мы с тобой страну разорили, -
сказал
лесник, окончательно покоряя хозяина, - почетного отдыха нам с тобой не
положено. Зря,
видать, ехал к тебе...
Опять не согласившись с гостем, Анисимов стал горячо доказывать о
присутствии во всем
потаенного смысла и о неслучайности их встречи в конце жизни. Он говорил и все
как-то сбоку
пытливо заглядывал своему гостю в лицо, словно старался определить и понять, что
за человек
рядом с ним, зачем они сошлись и рассуждают о совершенно непонятных материях.
Над прудом стояла грустная, в каких-то лиловых прожилках тишина старых
подмосковных мест, где уже столько лет пытались вжиться друг в друга совершенно
разные,
неприемлющие одна другую эпохи; в глубине пруда лениво опрокинулось отражение
ветлы,
чистое синее небо и далекие белые облачка. К мостикам припавшей к берегу
аккуратной
пристани неподалеку пришли две худые старухи, одна в шляпке, друга в цветном,
игриво
завязанном шарфике, забрались в лодку, сели рядком на скамеечку и, дружно
взмахнув
веслами, отошли от берега.
- Наши, - важно сказал Анисимов. - Вероника Максимовна и Аделаида
Ивановна...
Хе-хе... Вступили в партию еще в прошлом веке - профессиональные революционерки.
Одна
из них была любовницей Троцкого.
Поглядев на обтянутые тонкой материей замедленно шевелящиеся кости, едва
скрепленные кожей, лесник что-то пробормотал и, еще больше развеселив хозяина,
плюнул.
- Закаленные, упорно тренируются, фигуру берегут, цепляются за жизнь изо
всех сил, -
с прежним оживлением сообщил хозяин.
- По сто лет им, горемыкам? - наивно поинтересовался любознательный гость.
- Я же сказал, закаленные, еще по полста вытянут... Очень интеллектуальные
дамы,
память великолепная. Все по часам помнят. Обе пишут свидетельства своей
героической
жизни.
Поглядывая на лодку, скользившую к противоположному, отлого поднимающемуся
высокому берегу пруда, поросшему старыми разлапистыми елями, Захар с Анисимовым
от
своего хитрого согласия друг с другом одновременно рассмеялись; хозяин тоненько,
зажав
подбородок в кулак, а гость, не сдерживаясь, басовито и громко, и оттого они
сразу стали друг
другу ближе и понятнее, свалились куда-то десятки лет, промелькнувшие с тех пор,
как они в
последний раз виделись. Оба задумались и долго молчали, не замечая присутствия
друг друга, и
вдруг гость неожиданно раз, другой хохотнув, взглянул на хозяина, хохотнул
громче, обернулся
к старушкам-революционеркам, и тут его уж разобрало по-настоящему. Хозяин
схватил гостя
за плечо и уже не однажды сильно тряхнул. Гость так же неожиданно оборвал,
повернулся к
хозяину и увесисто саданул его в бок.
- Вон оно что, - растягивая слова, сказал лесник. - А я-то башку ломаю...
Глянул я на
этих ледащих, сразу стукнуло в голову - вот оно что! А то в толк не возьму,
какой год кручусь
кругом да около...
Заинтригованный этим признанием, Анисимов с опаской отодвинулся по скамье
подальше: гость позволил себе несколько соленых мужицких выражений, вызвавших у
хозяина,
отвыкшего от крепких ощущений, неприятный зуд в носу. Он жалко сморщился и
несколько
раз чихнул.
- Да мы же давно с тобой на том свете, Родион, вот отчего с тобой нам и не
понятно, -
объявил лесник. - Ты к нему, - а он от тебя. Живой от мертвого всегда
шарахается...
- И часто у тебя такие замечательные открытия случаются?
- Да вот вызвездило... увидал эту бескрылую моль - и стукнуло в башку! Надо
же,
думаю, вот попал в партийный зверинец, мать твою, тоже должность выискали б... -
профессиональные революционерки! Тьфу!
- А-а, - неопределенно сказал Анисимов, не зная, что ответить. - Нельзя,
грех без
особого уважения, все же - заслуженные... Послушай, а ты к старости, хе-хе-хе,
прости, не
того?
- Того, того, - подтвердил гость и снова надолго замолчал, словно
опрокинулся сам в
себя, Анисимов же, по-прежнему не зная, что делать, вертелся на скамье и ждал.
Вода в пруде потемнела, и отражение ветлы размылось; старушки заторопились
к
пристани, на солнце надвигалась толстая, с клубящимся белым отворотом туча.
Нанесло
сладковатый аромат скошенного, подсохшего сена, и на Анисимова нашло вдохновение
- сам
себя не узнавая, он предложил гостю похлопотать и устроить его в свой пансионат
старых
большевиков, чтобы доживать век вместе. Эта мысль захватила Анисимова; он стал
расхваливать и природу, и климат, сообщил, что по этой дороге не слышно никаких
безобразий,
стоят здесь привилегированные дачные поселки, люди вокруг заслуженные и
достойные. И
внезапно примолк, вспомнив, что года три тому назад по соседству зверски убили,
причем в
собственной постели, одного из его хороших знакомых, тихого, степенного, из
отставных
военных; сколько ни бились, преступника так и не отыскали.
Разволновавшись, гордясь своей честностью, Анисимов и об этом рассказал
гостю, но тут
же подчеркнул, что это исключение, совершеннейшее исключение, и ничего
подобного, надо
надеяться, в этой части Подмосковья, находящейся под особым присмотром,
повториться не
может. Лесник, выслушав, покосился с простодушным изумлением.
- Родион, верно, ты запамятовал, ты старый большевик, а я-то
беспартийный...
- Ты что, так и не восстановился? - в свою очередь заинтересовался
Анисимов.
- Раз уж ты приложился, что толку сухотиться, охота пропала, - задумчиво
ответил
лесник. - Да ни в какую партию больше я не верю. Разорили такую державу... Надо
было
крепко захотеть, от души поработать. Все мы крепко постарались. Умники вроде
тебя на
совесть пособили... Видишь, Родион, куда меня такого, дремучего, в пансионат
старых
большевиков?
Не ожидавший обострения в разговоре, Анисимов, оглянувшись по сторонам,
подтянул к
себе поближе больную ногу, точно собираясь вскочить и бежать, но только поерзал
по
скамейке. Категорически заявив о своем несогласии с гостем, отказываясь слушать
глупую
доморощенную философию с деревенской завалинки и решительно пресекая возражения,
он с
оскорбленным видом предложил пойти подкрепиться, благо мелодичный звон,
донесшийся со
стороны главного корпуса с колоннами, возвестил время послеобеденного чая с
лимонными
вафлями и творожниками. Они сходили в столовую и не спеша дружно перекусили; на
них с
любопытством поглядывали со всех столов, интересуясь новым человеком, в том
числе и те
самые, уже знакомые старушки-спортсменки, оказавшиеся за соседним столиком и
заказавшие
себе на полдник гречневый крупеник. Старушки и Анисимов приветливо раскланялись,
разговор между старыми соратниками возобновился лишь на той же скамейке у пруда.
- Так вот оно и бывает, - сказал гость, поглядывая па небо. - Дождик вроде
собирался,
да передумал... А может, еще и не передумал.
- Навес рядом, переждем, - с готовностью подхватил хозяин и, стараясь
придать своему
голосу сердечность и задушевность, вздохнул: - Ну, чего тебя в дебри-то песет?
Тебе, что ли,
одному за всех ответ перед Богом держать? Нам с тобой сейчас самый срок
посидеть,
посмотреть тихонько кругом, мы свое завершили, теперь пусть другие, молодые
пробуют...
- Не получается у меня этак, Родион, пробовал, не получается. А последнее
время как
Дениса-то в армию взяли... внук с Аленкиной стороны со мной жил на кордоне...
совсем у меня
сбой. На месте не сидится, тянет в бега... Своим никому не скажешь, от них
только и
услышишь, старый, мол, да малый, что с них возьмешь. Думаешь, я тут у тебя так,
от
стариковской дури сижу? С тобой, Родион, мы на всю то глубину можем прохватить,
а ты в
шуточку, в шуточку, я тебе про тот свет, а ты опять в шуточку выворачиваешь.
- Ты, Захар, таким же чудаком остался, - пожалел хозяин, он теперь ругал
себя за свое
застарелое, усилившееся в последние годы желание повидать старого врага. Ну вот
они и сидят
рядышком, ну и что? Никакого чуда не произошло, от старости не уйдешь, ничем ты
от нее не
прикроешься. Что им теперь делить? В друзьях они никогда не ходили, очевидно,
такова уж их
природа, если один говорил "да", другому надо было непременно сказать "нет". И
потом, этот
крестьянский мудрец не знает того, что знает он; каждый из них прошел свой путь,
и у каждого,
естественно, свой результат. Странно, сами хотели все разрушить, тот же Захар
Дерюгин
крушил налево и направо, а теперь, когда кругом одни битые черепки, сам же
кричит "караул",
сам же черт знает куда шарахается, да еще и одобрения ищет. Тайна! Вот что для
человека
главное, вот что держит его да конца в неуспокоенности и тоске. Вот в чем
разница, и его
сегодняшний гость этой тайны так и не узнал, никогда не узнает, он ведь считает,
что они в
самом деле совершили великую революцию, освободились и раскрепостились, а когда
столкнулись с реальностью, глаза на лоб. Нет уж, лучше беспощадная рука,
вводящая этот хаос
в определенное русло; раз в этой стране отказались от Бога, появился сатана, и
хорошо, что это
так, больные ветви должно отсекать беспощадно, ибо человек от природы своей
агрессивен и не
з
...Поділитися у соцмережах
