Жанр: Драма
ЧП районного масштаба
...совые категории, бармен после колебаний полез под стойку,
долго там копался, потом его побагровевшее лицо снова появилось на поверхности.
Он аккуратно вытер полотенцем блестящий сосуд, приблизился к столику, с
уважительным укором глянул на начальство:
- Вазы, честное слово, нет. Может, это подойдет?
И поставил на середину стола сияющий никелированный кубок городской спартакиады,
три дня назад похищенный неизвестными хулиганами.
- Откуда это у вас? - ошеломленно спросил Николай Петрович.
Барменское самолюбие сделало последнюю попытку вырваться из захвата, но было
окончательно прижато к ковру.
- Какой-то парень вместо денег впарил: не поднимать же шум из-за полтинника!
- Локтюков! - закричал Шумилин на весь зал.
Посчитав, что первого секретаря бьют, глава оперотряда, расшвыривая стулья,
выскочил из вестибюля и замер, увидев знакомый серебряный сосуд, в который
ничего не подозревавшая Аня уже поставила понурившиеся гвоздики.
14
Благосклонно глядя на себя в зеркало и пританцовывая, Шумилин ездил по щекам
трескучей электрической бритвой. Выпадают редкие дни, когда чувствуешь себя
победителем жизни, сегодня у него был именно такой день: он даже проснулся с
ощущением легкости, чего с ним давно уже не случалось.
Весь вчерашний день здорово напоминал счастливую концовку плохого детектива:
примчавшийся по звонку инспектор Мансуров опросил бармена и нескольких ребят,
постоянно пасшихся, чуть не ночевавших в дискотеке, заверил райкомовцев, что
остальное - вопрос техники, и обещал позвонить утром. Прощаясь, он пожимал руку
первого секретаря с каким-то особенным уважением.
Шумилин пошел провожать Таню домой. Несколько раз им встречались дружинники;
некоторые оперотрядники узнавали первого секретаря и поглядывали на него с тем
выражением, какое бывает у детей, вдруг выяснивших во время турпохода, что
учительница тоже очень любит сладкое и до смерти боится лягушек.
Потом они сидели на широкой и низкой скамье, передвинутой кем-то с автобусной
остановки в глубь заросшего, почти поленовского дворика. Шумилин вновь и вновь
рассказывал Тане о происшествии в райкоме, не переставая изумляться, что кубок
отыскал именно он.
- А если бы эта Аня не вспомнила про цветы? Представляете? Дарите девушкам
цветы!
- Представляю, - отозвалась Таня и добавила: - А ребята мне чем-то понравились,
хотя я с ними и не согласна. Но ведь Андрея вы только переспорили, а не
переубедили. Правда, половина его слов - всего лишь мальчишеское высокомерие;
вспомните себя в его возрасте.
- Я помню. Но есть разница: когда мне в восемнадцать лет что-нибудь не
нравилось, я - наивно, конечно, - но рвался переделывать, а не хныкал, почему
мне не сделали того и не приготовили этого!
- А может, в чем-то они правы? Может быть, их тоже нужно выслушать и понять?
Знаете, я скажу банальность, но у врачей есть клятва Гиппократа - это потому,
что от них зависят жизни. Но не только ведь от медицины люди зависят...
- Вот так, да? Срочно введем клятву комсомольского работника! А первой заповедью
тоже будет: "Не вреди!" - Шумилин шуткой попытался вернуться в прежнее русло, и
замолчал, а продолжил совершенно серьезно, словно совсем другой разговор: - Вот
вы говорите, мы делаем что-то не так, но разве у вас - если так уж нравятся
медицинские параллели - достаточно заглянуть в справочник лекарств, и все будут
здоровы? Эти Андрей и Аня - ребята неплохие, но они, возможно, потрудней даже
тех, кто в райком забрался...
- А что будет тем, когда их найдут?
- Плохо будет. Статьи я не помню - надо у Мансурова спросить.
- А от вас это будет зависеть?
- Все, что зависело от меня, я сделал.
- Всё? Я думала, вы добрее.
- Что ж поделаешь...
- Наверное, ничего. Я замечала, когда врачи становятся большими руководителями,
обычно это отражается на их пациентах. За все приходится платить. Я слышала, вас
в горком приглашают?
- Приглашают в гости. Работу в горкоме мне пока никто не предлагал. А за свою
карьеру - вас не смущает такое слово? - я расплачиваюсь собой... Понимаете, собой,
а не другими. Вот так!
Шумилин встал, закурил, и они молча пошли домой. У самых дверей Таня
остановилась, внимательно и удивленно посмотрела ему в глаза, а потом,
улыбнувшись, протянула руку.
Они договорились созвониться и увидеться.
...Шумилин добрился, струей одеколона, как из маленького огнетушителя, немного
остудил жар воспоминаний, затем долго одевался перед зеркалом и натер себе шею,
подбирая галстук, а когда выглянул в окно, обнаружил, что водитель подал машину
с редкой пунктуальностью. Прыгая через ступеньку и легкомысленно размахивая
кейсом, первый секретарь выпорхнул на улицу и, ослепленный солнцем, остановился,
дожидаясь, пока рассеются синие пятна перед глазами.
- Какого человека катаю! - уважительно покачал головой Ашот, открывая перед
начальством дверь "Волги", не пожарной, как обычно, а блистательно-черной, с
розовыми занавесочками.
- А где наша машина? - полюбопытствовал Шумилин, усаживаясь.
- Коробка полетела. Начальник колонны плакал, когда этого орла давал... Слушай, а
как ты его нашел?
- Кого?
- Ладно, не притворяйся! Бокал этот...
- А-а, кубок! В общем, случайно...
- Э-з, не надо своим ребятам-то вкручивать!
- Понимаешь, Ашот, - задумчиво начал первый секретарь, - у умного человека,
кроме переднего стекла, еще зеркало заднего вида должно быть...
Они так громко захохотали, что гаишник, стерегущий перекресток, долго
всматривался в номер их "Волги".
Приехав в райком, Шумилин назначил планерку на одиннадцать часов, передал черный
футляр с печатью Комиссаровой и помчался на стройку.
Проспект, переходящий в шоссе, пролетели мгновенно, потом тряслись по бетонке и
наконец влипли в месиво, каковое всегда окружает место, где человек вознамерился
возвести себе жилье, Ашот затормозил у плаката с надписью "Ударная комсомольская
стройка Краснопролетарского района", открыл дверцу, посмотрел на землю и
выходить не стал.
Шумилин вылез и по обломкам стройматериалов, как по кочкам, запрыгал к
вагончикам, возле которых расселись на бревнах строители. Они курили, грелись на
доходящем осеннем солнышке и давали советы таскавшим мусор стройотрядовцам:
- Да ты резче, резче носилки отпускай, а то руку вывихнешь!
Увидев в окно подкатившую "волгу", бригадир вышел из вагончика:
- Николай Петрович! Из отпуска - и прямо к нам! А мы уже штукатурим!..
- А почему только наши бойцы работают?
- У нас, как у Райкина: раствор - йок, сижу курю. А у бойцов - энтузиазм
молодых!
- Вот так, да?! Тогда придется позвонить в трест и узнать, почему потери
рабочего времени должны покрываться за счет энтузиазма молодых... На субботу и
воскресенье я к вам сам с активом приеду. Ждите.
Шумилин обошел холодные, пахнущие свежим цементом коридоры почти готового
здания, взглядом старого стройотрядовского волка засек парочку "расцветающих"
дверных проемов, переговорил со знакомыми ребятами и, уже подходя к машине,
увидел, как бригадир размахивает руками и поднимает с бревен свою гвардию. По
пути в город им встретилась машина с раствором - значит, в трест можно не
звонить. Нет, положительно, день складывался удачно!
С дороги, из автомата, Шумилин пытался дозвониться до Тани, но телефон был
занят.
Когда он в сопровождении Ашота вошел в приемную, Аллочка внимательно посмотрела
на измазанные ботинки краснопролетарского руководителя, медленно сравнила их с
сияющими штиблетами шофера и наконец сообщила, что недавно звонили из РУВД.
Первый секретарь метнулся к телефону.
- Все в порядке, - спокойно доложил Мансуров, - один уже у нас.
- Ну и... Кто он? Из нашего района?
- Объясняю: Семенов Юрий Сергеевич. - В трубку было слышно, как инспектор шуршит
бумагами. - 1967 года рождения, русский, учащийся десятого класса 385-й школы
нашего района, проживает в нашем же районе: Нижне-Трикотажный проезд, дом 14,
квартира 127. В комсомоле не состоит, инспекция по делам несовершеннолетних его,
оказывается, знает, уже встречались. Семья нормальная: отец - шофер в НИИ ТД,
мать - воспитательница в детском саду. Утром, когда мы зашли, спокойно собирался
в школу, но - догадливый! - сразу все понял и даже удивленных глаз делать не
стал...
- А второй?
- Второго пока не установили. Семенов говорит, познакомился в магазине, когда
покупал портвейн, никогда его раньше не видел и потом не встречался, где живет,
не знает, как зовут, не помнит. Наверное, врет, хотя все берет на себя.
Сознался, что идея влезть в райком - его. Сначала собирались выпить в скверике
перед райкомом, но потом Семенов заметил открытое окно и предложил продолжить в
помещении - так сказать, с комфортом! В общем, цепочка, о которой я вам и
говорил: безделье - выпивка - хулиганство...
- А где он сейчас?
- Отдыхает.
- Товарищ...- Шумилин быстро полистал календарь и нашел имя инспектора, - Михаил
Владимирович, у нас просьба: члены бюро хотели бы поговорить с этим Семеновым,
высказать ему свое отношение, может быть, для себя какие-то выводы сделать. Бюро
у нас сегодня в два.
- Доставим. Только не думаю, что из разговора с ним толк выйдет. Обыкновенный
хулиган! Я спрашиваю: "Зачем же вы в райкоме погром устроили?" А он: "Ничего не
помню - пьяный был..."
- Привезите его, пожалуйста, к половине второго. Я сам сначала на него хочу
поглядеть.
- Хорошо. Но воспитывать его нужно было раньше.
Планерка прошла быстро и слаженно. Как часто бывает в комсомоле, дело, только
вчера казавшееся безнадежно проваленным, вдруг набрало силу. Сообщение о том,
что в субботу и вокресенье аппарат вместе с освобожденным активом работает на
стройке, восприняли без восторга, но с пониманием.
Шумилин, довольный, вернулся в кабинет и собрался пообщаться с Таней, но по
прямому телефону ему позвонил осведомленный Околотков:
- Ходят слухи, что тебя Петровка в кадры забрать хочет?
- Уже заявление пишу, - отшутился Шумилин.
- Не торопись! Первый вернулся и, как утром обо всем узнал, так на тебе
зациклился: "Какие люди!" - говорит. Кстати, ты этого налетчика сам-то видел
или, как Шерлок Холмс, занимаешься только интеллектуальным сыском, а техническую
сторону милиции оставляешь?
- Еще пока не видел, но сегодня на бюро его привезут, хочу, чтоб с ним ребята
потолковали - он ведь из нашего района.
- Та-ак... Я сегодня у пищевиков на отчетно-выборной конференции, это рядом с
тобой. Обязательно заеду, посижу у вас на бюро, заодно обсудим, как тебе лучше с
первым на собеседовании держаться. Потом тут с телевидения вашим детдомом
интересовались, режиссер должен тебе звонить. Когда сниматься будешь, не забудь
причесаться. Кстати, ты с Галей помирился?
- Нет.
- А вот это зря. Ты меня понял? До встречи.
Шумилин перевел дух и связался с Ковалевским.
- Все уже знаю, - ответил Владимир Сергеевич. - Ну, вы, братцы мои, даете: сами
хулиганов разводите, сами ловите. Он из какой школы?
- Из 385-й.
- И школа-то хорошая. Надо разобраться.
- Я хочу, Владимир Сергеевич, чтобы с этим Семеновым члены бюро поговорили,
разобрались. Его сегодня к нам из милиции привезут, секретарь горкома Околотков
будет. В два начнем.
- Директора школы пригласите обязательно! Постараюсь к вам прийти - погляжу на
вашего громилу. А второго еще не нашли?
- Нет еще.
- Ну, ты уж, Николай, поднапрягись: у тебя, говорят, это хорошо получается! И
вообще загляни ко мне на неделе, пора нам, как говорят в "Кинопанораме", о твоих
творческих планах потолковать...
Шумилин положил трубку и, нажав кнопку селектора, попросил Комиссарову
пригласить на бюро директора 385-й школы.
- Бедная Ирина Семеновна! - посочувствовала сердобольная Надя. - У них лучшая
успеваемость по району...
- Ничего, - сурово ответил первый секретарь. - Теперь дисциплиной займутся.
И опять начал набирать Танин телефон, но тут, гремя развернутой газетой, в
кабинет влетел Чесноков!.
- Командир! Слава когтистой лапой стучится в дверь!
- Вот так, да? - заинтересовался Шумилин и, положив трубку, расправил газетный
лист на столе.
Большая, хорошо пропечатавшаяся фотография на первой полосе изображала заседание
Краснопролетарского бюро: подретушированный первый секретарь неподвижно
уставился на Бутенина и, что-то объясняя, фехтовальным движением направил ему в
грудь авторучку. Речь, помнится, шла о своевременной сдаче взносов. Члены бюро
старательно демонстрировали внимание. Сбоку, ломая все представления о времени и
пространстве, прилепился Чесноков, действительно очень хорошо получившийся на
фотографии.
Шумилин вздохнул и позвонил Липарскому.
- Видал? - победно спросил тот.
- Видал. Спасибо. Парню твоему все оформили. А кстати, вам нужен острый материал
о работе с подростками?
- Острый материал всегда нужен, но только такой, чтобы не проколоться...
- Мы сегодня на бюро будем с одним несовершеннолетним беседовать...
- С тем самым?
- С тем самым.
- Ну, ты отважен, старик! Это надо бы с главным переговорить. А впрочем... нас
ведь Шпартко курирует. Ты меня понимаешь? А?! Придет корреспондент. Обнимаю.
Отбой четыре нуля...
Закончив разговор, Шумилин глянул на Чеснокова и подумал, что он чем-то похож на
Липарского - умеет решать вопросы, как говорят в комсомоле. Заворг стоял
потупившись, заранее приготовившись к поощрению.
"А ведь и правда: удачно получилось", - с досадой подумал первый секретарь, а
вслух спросил:
- Как там у нас с явкой на бюро? Смотри, Околотков приедет, и Владимир Сергеевич
обещал...
- Ковалевский?! Вот это да! Гора идет к Магомету...
- Ладно, потом будешь острить. Пусть в комнатах приберутся и не курят. В
коридоре надо промести, и чтоб около сектора учета хвоста не было!
- Понял, командир! За кворум не бойся: с такой повесткой дня у нас аншлаг будет!
Первый раз за два года олимпийского чемпиона Колупаева увидишь. Я просил его с
золотой медалью на шее прийти. Шучу. Еще звонили из Краснопролетарского
универмага - есть серые финские костюмы, пятые роста! Такое бывает раз в сто
лет. Я беру. Твой размер прихватить?
- Я подумаю, - ответил он Чеснокову.
- Если покупатель станет думать, ему носить будет нечего, хватать нужно, а не
думать! И потом думай не думай, сто восемьдесят рублей - не деньги!
- Ладно, пойдем в конце дня, примерим...
- Может, ты еще в список запишешься, недельку на переклички походишь, а потом
сутки в очереди постоишь? Эх, Николай Петрович, не умеешь ты своими правами и
обязанностями пользоваться. Или не хочешь пока? Шучу.
Олег ушел, а Шумилин связался с Майонезным заводом. Лешутина убеждать по поводу
кандидатуры нового секретаря не пришлось.
- Пусть поработает, - согласился он. - Что нужно делать, Бареев знает, сам на
собрании об этом кричал. Я-то - "за", но, по-моему, Головко уже успел директора
накрутить.
- Вот так, да? А на месте директор?
- В министерство уехал. Там он на месте.
- Ну, ничего, с ним мы договоримся.
- Договоритесь. Он у нас тоже на повышение идет...
"Все всё знают! Парапсихология какая-то!" - удивлялся Шумилин, набирая номер
комитета комсомола педагогического института.
- Послушай, Сергей, - спросил он у Заяшникова, - кто у нас секретарь на инфаке?
- Медковский. А что?
- Смену планируете в этом году?
- Нет. А что?
- Пусть он ко мне послезавтра в четыре часа подойдет.
- Что-нибудь случилось?
- Пока нет. А ты-то сам доволен, как у тебя инфак работает?
- В общим не очень. А что?
- Ничего. Я с ним хочу в общем поговорить. Не опаздывай на бюро!
- Не опоздаю. У нас уже весь комитет знает, подробностей ждут! Николай Петрович,
а можно тебе задать один вопрос, нескромный?
- Если по поводу моего перехода, то ты про это лучше меня знаешь. Вот так-то!
Посмотрев на часы, Шумилин помчался обедать и весь взмок, отшучиваясь от
добродушных, насмешливых и злых поздравлений с большой служебно-розыскной
победой. Даже девчонки на раздаче смотрели на него восторженными глазами и
выбирали кусочки получше.
Ровно в половине второго он вернулся в райком и узнал от взволнованной Аллочки,
что звонили из Тынды.
- Кононенко?
- Виктор Иванович! - подтвердила она. - Спрашивал, как у нас дела!
- Ну, и что ты ответила?
- Ответила - "нормально": вы же предупреждали...
- А телефон свой он оставил?
- Нет, сказал, еще будет звонить...
"Как дела? Как дела?!" - сокрушался Шумилин, заходя в кабинет. - Тут не дела, а
целое дело - уголовное!"
Следом в комнату вошла Аллочка и, прикрыв за собой дверь, сообщила, что по
телефону Николая Петровича еще спрашивал женский голос.
- Она просила что-нибудь передать? - забеспокоился Шумилин, вспомнив, что так и
не поговорил с Таней.
- Нет. Сказала, будет дозваниваться. По-моему, это ваша жена! - скромно добавила
секретарша, но по интонации стало ясно, что своеобразие личной жизни
руководителя известно ей до мелочей. "Значит, в самом деле решила разводиться, -
рассуждал первый секретарь, наблюдая, как к райкому подруливает патрульная
машина. - Ну и ладно. А в общем-то странно..."
Звонок действительно был неожиданным, потому что с тех пор, как они разъехались,
Галя ни разу не воспользовалась служебным телефоном мужа...
Семенова привезли Мансуров и незнакомый сержант милиции.
На пороге кабинета, озираясь, парень остановился.
- Что, знакомые места? - с суровой насмешливостью поинтересовался Шумилин. -
Проходи, побеседуем...
Семенова усадили перед столом-аэродромом, а инспектор с сержантом сели на
стулья, расставленные возле стены.
Не зная, с чего начать, первый секретарь разглядывал пойманного с его помощью
хулигана. Какой там школьник! Перед ним, откинувшись на стуле, сидел здоровенный
мужик, зачем-то одетый в ученическую форму. Широкое темное лицо, бритый
наждачный подбородок, равнодушные до наглости глаза и большие красные руки,
замком сцепленные между колен. Рубашка расстегнута, и на груди видны густые
черные волосы. Акселерат чертов!
Но все-таки по движениям, посадке было заметно, что парень еще не привык к
своему стремительно повзрослевшему телу. Так не сразу свыкаются с новым
костюмом.
Да и вызывающее спокойствие, если приглядеться, было ненастоящим.
Сначала обличительно настроившийся Шумилин ничего этого не заметил.
- Рубашку застегни, - тихо потребовал он. - Ты все-таки находишься в районном
комитете комсомола.
- Для него это не аргумент, - усмехнулся Мансуров.
Парень застегнулся и выжидательно выпрямился на стуле.
- Вот что, Семенов, - медленно и грозно начал Шумилин. - За свое преступление,
да-да, именно преступление, ты ответишь по закону, но сегодня тебе придется
отвечать перед членами бюро, перед работниками аппарата, перед всеми
краснопролетарцами, на которых ты бросил тень своей выходкой. Пригласили мы и
директора твоей школы - школу, Семенов, ты тоже опозорил! А сейчас скажи мне - я
просто хочу твою логику понять! - почему тебе взбрело лезть именно в райком?
Только потому, что было окно открыто, или есть другая причина?
- Нет.
- Вот так, да! Значит, увидел открытое окно и захотел посмотреть?
- Захотел, - угрюмо ответил парень.
- Ну, если ты такой любознательный, мог бы и днем через дверь зайти!
- Я не комсомолец.
- Как же так случилось? - с ехидной участливостью спросил Шумилин.
- Не приняли.
- И правильно сделали - ты бы тогда в райком каждый день стал лазать, может, и
ко мне заглянул бы: я иногда допоздна засиживаюсь.
- А я к вам уже заглядывал.
- Что ты говоришь? По какому же вопросу, можно узнать?
- По личному.
"Я же предупреждал вас: наглец он!" - взглядом подтвердил инспектор свои
утренние слова.
- Что-то я не припоминаю нашу встречу. Это когда было? - с иронией уточнил
краснопролетарский руководитель.
Семенов пожал плечами.
- Молчать проще всего, ты лучше напомни, - встревожился Шумилин.
- А зачем? Вы же опять забудете...
- Не морочь людям головы! - по-милицейски повысил голос Мансуров. - Спрашивают
тебя - отвечай!
Но настырный парень безмолвно разглядывал в окне тополиную ветку. Капитан тем
временем с раздражением барабанил по коленям пальцами. Сержант недоуменно
смотрел на прикрепленный к стене мамонтовый бивень, подаренный райкому
подшефными полярниками. А первый секретарь натужно вспоминал.
Людская память обладает двумя качествами: человек может забыть очень многое, и
вместе с тем он никогда ничего не забывает. Если захотеть, можно вспомнить все,
любую мелочь: например, какого цвета были глаза у пассажира, который в
позапрошлом году в одном купе с тобой ехал на юг. Конечно, при условии, что ты
заглядывал ему в глаза.
И Шумилин вспомнил.
В тот день бюро, как всегда, началось с приема в комсомол.
- Триста восемьдесят пятая! - крикнул за дверью дежурный инструктор, и в зал
заседаний боязливо вступила группа восьмиклассников - девочки в негнущихся
белоснежных передничках, мальчики в застегнутых на все пуговки белых рубашках,
один даже при отцовском галстуке, широком и коротком, как римский меч.
"Прямо первое сентября, только что без цветов, - подумал Шумилин. - Молодец,
Ирина Семеновна!" А то в последнее время взяли моду являться на бюро в чем
вздумается, и он со всей резкостью говорил об этом на недавнем совещании
директоров школ в РОНО.
- Садитесь, ребята! - важно пригласила Шнуркова, в ту пору третий секретарь
райкома.
Школьники скромно расселись, стоять осталась лишь секретарь комитета ВЛКСМ 385-й
Леночка Спиридонцева, аккуратненькая десятиклассница, хорошо усвоившая, что
общественная работа и средний балл аттестата зрелости - сосуды сообщающиеся.
Кукольным голоском она читала заявления, скороговоркой пробегала анкетные данные
и передавала очередной бланк первому секретарю. Тот проверял правильность
заполнения анкет и делал отметки, утверждающие решение о приеме.
А тем временем члены бюро беседовали со вступающими.
- С уставом ознакомился? - доброжелательно спрашивал кто-нибудь из сидящих за
длинным столом.
- Д-да, - честно отвечал испытуемый.
- Тогда скажи, что такое принцип демократического централизма?
И вступающий говорил, иногда бойко, иногда с паузами, в которые был слышен
отработанный на уроках шепот подсказок. Если ответ оказывался неуверенным,
человека оставляли в покое, если же он проявлял твердое знание предмета, то
могли еще поинтересоваться успеваемостью или правами и обязанностями члена
ВЛКСМ. Но основательно расспрашивали только в самом начале двух-трех ребят: за
дверьми ждали своей очереди учащиеся других школ, а в повестке дня значилась еще
масса проблем.
Если группа вступающих оказывалась небольшой, каждому члену бюро доставалось по
одному вопросу, знакомому, что называется, до слез, но когда - как в тот день -
в зале заседаний случалось сразу человек по двадцать, надо было спрашивать по
второму и третьему кругу. Приходилось с помощью вступающих выяснять политическую
обстановку в мире, углубляться в историю комсомола, выпытывать, что же это за
такое общественное поручение в восьмом классе - "консультант", в крайнем случае
интересоваться, какую последнюю книгу прочитал испытуемый. Для ребят уж
совершенно спортивного вида приберегали спасительную задачу: "Какие у комсомола
ордена?" И вот удивительно: вместо того, чтобы пересчитать тут же на стене
развешанные фанерные макеты, некоторые, уперев глаза в потолок, тужились
вспомнить награды, изображаемые на первой полосе "Комсомольской правды".
В безнадежных случаях, когда вступающий молчал так упорно, будто хотел сберечь
военную тайну, ему рекомендовали серьезно подготовиться и прийти в другой раз.
Но шли на такое нечасто, ибо цифра приема - как говорится, лицо любого райкома.
В тот день, пока шел разговор со вступающими, Шумилин, не поднимая головы,
визировал анкеты, подписывал уже готовые билеты и персональные карточки тех,
кого утвердили полчаса назад: сектор учета трудился бесперебойно. Обработав
очередную партию документов, он оглядывал членов бюро и просил, например,
Гуркину: "Светланочка, поздравь, пожалуйста!". Та незаметно выходила из зала, в
кабинете кого-нибудь из секретарей пожимала руки новым членам ВЛКСМ, вручала
билеты и тихонько возвращалась.
В тот день 385-я школа постаралась и прислала на прием гораздо больше, чем
планировалось, поэтому к тому времени, когда Спиридонцева вызвала Семенова и
передала первому секретарю последнюю анкету, каждый задал уже по три вопроса,
дошло дело и до орденов. Наступила пауза, какие бывают на собраниях, если
докладчик перепутает странички выступления.
Семенов испуганно вскочил и, ожидая, взволнованно гнул длинные прозрачные
пальцы.
Удивленный тишиной, Шумилин поднял глаза, сразу уловил ситуацию и задал самый
простой вопрос, какой только пришел на ум:
- А почему ты вступаешь в комсомол?
- Я? - переспросил паренек.
- Ну, не я же!
- Я... Так ведь все вступают.
- Что значит "все вступают"? Ты-то сам почему решил стать комсомольцем?
Испытуемый молчал.
- Как ты учишься? - зашел с другого бока первый секретарь.
- Без троек.
- Общественные поручения есть?
- Есть. Стенгазета.
- А кто тебя рекомендовал?
- Елена Александровна... Классный руководитель.
- Ну, вот видишь, все у тебя в порядке, а ты не можешь повторить то, что сам же
в анкете написал! - улыбнулся Шумилин.
- Могу повторить... Но это ведь все написали! - вернулся в исходное положение
паренек, видимо, убежденный, будто от него ждут какого-то особого,
исповедального ответа.
- Вот так, да? Опять - "все". Вы под диктовку, что ли, писали?
- Н-нет, - ответил Семенов, оглянувшись на застывшее лицо Спиридонцевой. - Нет,
нет!
- Кто у тебя родители? - резко вмешалась в разговор Шнуркова.
- Папа - шофер, мама - воспитательница в детском саду...
- Интеллигентная семья! Что же они тебя мыслить самостоятельно не приучили? "Как
все" - не ответ. Пойми, комсомол - это огромное событие в твоей судьбе, это шаг,
который нужно продумать, прочувствовать, пропустить через сердце, через душу!
Комсомолец - не звание, не красивый алый билет, это жизненная позиция! Ты понял
меня?
- Понял...
- Я предлагаю отложить. Пусть молодой человек обдумает хорошенько свой шаг,
подготовится! - директивно закончила третий секретарь, реши
Закладка в соц.сетях
