Жанр: Драма
ЧП районного масштаба
...борничек.
Оставшись один, Шумилин закурил и поймал себя на том, что за годы общественной
работы приобрел навыки эдакого миротворца, укротителя страстей. А может, именно
Бутенина нужно брать на место второго? Правда, у него ни образования, ни опыта
аппаратной работы, но зато комсомол для него - комсомол, а не ступенька в жизни,
этим он и похож на Кононенко. И парень Леша хороший, только резковатый... А
почему, собственно, мы стали любить разных молчаливых насмешников, смотрящих на
наши недостатки и несуразицы, словно воспитанные иностранцы, с ироническим
удивлением: отчего, мол, аборигены порядок у себя навести не могут? А ведь они
никакие не интуристы, а соотечественники, граждане, не в обиходно-транспортном -
в главном смысле этого слова, они люди, от которых все и зависит! Почему
человека, с болью и виной называющего вещи своими именами, мы, внутренне
соглашаясь, все-таки воспринимаем как возмутителя спокойствия? Слава богу, что
он покой возмущает! С покоя, вернее, с успокоенности вся безалаберность и
начинается. Тут Бутенин абсолютно прав! Тогда получается: ощущение вины есть не
у одного краснопролетарского руководителя, а то он уже решил, что это
последствия его недавней подводной охоты. Шумилин невольно прислушался к себе и
сразу уловил знакомое тревожное ожидание - казалось, даже сердце бьется с
какими-то перебоями, словно спотыкается. Ерунда! Он взял и руки книжицу,
подаренную Бутениным. Почти всем в районе было известно, что Шумилин собирает
первые сборники поэтов и в его коллекции есть почти все классики, нсз говоря уже
о нынешних стихотворцах. Но мало кто знал о том, что начало коллекции положила
книжечка Шумилинского однокурсника, ко всеобщему изумлению, вышедшего в поэты.
Итак, Верхне-Камское книжное издательство, Иван Осотин. "Просинь". Название
настораживало. На фотографии - здоровяк с мужественным прищуром. Аннотация
сообщает: молодой поэт (тридцать семь лет) "пристально вглядывается в лица
современников и вслушивается в беспокойный пульс эпохи..." В предисловии уважаемый
лауреат, представляя автора, вяло уверяет, будто "за стихами Осетина чувствуется
судьба, а в стихах чистое лирическое дыхание... Особенно близка ему комсомольская
тема..." Это интересно. Открываем.
ВЕРНОСТЬ
Когда мой день особенно тяжел.
Когда пути не видно в стуже лютой,
Я говорю:
- Товарищ Комсомол,
Ты помоги мне в трудную минуту!
И чувствую надежное плечо,
И вижу в тучах яростное солнце,
И слышу, сердце бьется горячо,
И знаю: это верностью зовется!
"Лихо", - подумал Шумилин. И главное: ни к чему не придерешься, все правильно,
но вот интересно - почему, чем меньше в стихах искренности, тем больше в
"лесенке" ступенек? А ведь, в сущности, этот Иван Осотин тоже в райком залез и
тоже потому, что окно не закрыли...
7
- Папа-а-а-а! - бросилась навстречу отцу Лизка, ребенок с рекламного плаката. -
Ты в море купался и не утонул?
- Купался и не утонул, - удивленно ответил Шумилин и, посадив дочь на плечи,
совершил круг почета, потом достал из дорожной сумки здоровенные, красивые
яблоки - есть жалко! Лизка как-то сразу поняла, что теперь она продавщица
фруктовой палатки, и стала зазывать покупателей.
- Лиза, дай нам поужинать, - строго сказала бабушка Людмила Константиновна.
Она два года назад ушла на отдых со средне-руководящей работы и никак не могла
отвыкнуть от побуждающе-наставительных интонаций,
Лизка начала торговать сама с собой, а Шумилин сел за стол.
- Почему ты раньше вернулся? - спросила мать, когда сын стал расчленять ножом
бледные сосиски - основное блюдо в доме Людмилы Константиновны, отдававшей ныне
все силы жэку, так по привычке она называла дэз. (А странно: как ни сокращай,
все равно получается нечто похожее на имена гриновских героев, которых абсолютно
не волновали жилищно-бытовые проблемы.)
- Отозвали, как всегда, - объяснил Шумилин,
- Что-нибудь случилось в райкоме? Сначала прожуй...
- ЧП. Хулиганы залезли в зал заседаний, побили сувениры...
- Нашли?
- Нет еще, но милиция говорит: какие-то подростки.
- Вот именно - подростки. Ты знаешь, мне кажется, если бы у нас свободно
продавали огнестрельное оружие, мальчишки друг друга перестреляли бы. Детская
преступность - самое страшное!
Обиженная общим невниманием, Лизка умчалась в другую комнату и принесла как
иллюстрацию к бабушкиным словам пластмассовый пистолет.
- Что же ты думаешь делать? - укоряюще спросила Людмила Константиновна. Как
многие из отошедших от дел ответработников, она не верила в безвыходные
ситуации.
- Заявление на стол класть не собираюсь! - обиделся он,
- Я не об этом... А впрочем, если б такое случилось в мое время, я бы ушла...
Разобралась бы с ЧП и ушла!
- Ты и так ушла.
В пятидесятые годы она была третьим секретарем Краснопролетарского райкома
комсомола и по призыву ушла на производство, на небольшой завод, где и
проработала до пенсии. Возможно, переходу способствовал и ультиматум мужа, Петра
Филипповича Шумилина, догадывавшегося о существовании супруги лишь по некоторым
предметам женского туалета в квартире. О косметике и парфюмерии речь не идет: в
те времена комсомольские богини были убеждены, что "Шанель №5" - это улица и дом
в Париже, где живала Александра Михайловна Коллонтай. И в один прекрасный день
Колин отец поставил вопрос ребром: или я, или райком! Тогда брак обладал еще
таинственной крепостью и долговечностью средневекового цемента, секрет которого
ныне утрачен. И Людмила Константиновна подчинилась.
- А почему ты ушла бы? - после молчания недовольно переспросил сын.
- Потому, что если такое может произойти в райкоме, грош цена тебе как первому
секретарю.
- Вот так, да? Это максимализм, мама!
- Это единственно возможное отношение к делу, - отрубила Людмила Константиновна,
восемь лет избиравшаяся секретарем парткома, правда, неосвобожденным. - Скачала
мы не обращаем внимания на мелочи, а потом удивляемся, что начальством
становятся люди, которым руководить противопоказано.
- Это ты в масштабах своего завода? - поинтересовался Шумилин, знавший о сложных
отношениях матери с нынешним директором ее родного предприятия.
- Не паясничай!
- Значит, ты считаешь, мне нужно уходить?
- Во всяком случае, задуматься, как вы работаете.
- А вы работали лучше?
- Мы работали, может быть, и хуже - не так сноровисто, но зато бескорыстнее и
честнее!
- И молодежь за вами шла?
- Шла!
- И на собраниях спорила?
- Спорила!
- И на субботниках горела?
- Горела!
- И колбаса в ваше время вкуснее была?
- Была... Не паясничай!
Лизка, изнемогавшая от равнодушия засерьезничавших взрослых, полезла в
холодильник и достала кусок высохшей докторской колбасы.
- Умница. Положи на место, - сурово похвалила бабушка. - Помощница растет. И вот
что еще, Коля, ты должен окончательно решить с Галей. Так, как вы, нельзя! Я
никогда не вмешивалась, но если вы боитесь за ребенка, она, пока вы разберетесь,
побудет у меня.
- А что это ты вдруг?
- Полгода врозь - это, по-вашему, вдруг?!
- Ты с ней разговаривала?
- Разговаривала. Галина привезла Лизу и закатила истерику, сказала, что
разводится с тобой. По-моему, она хочет помириться, Подумай, Коля, хорошенько!
Жену ты себе найдешь, если уже не нашел, но не только в этом дело...
- Я понял. Галя Лизку надолго привезла?
- Завтра заберет. Ей куда-то сегодня нужно поехать, а теща твоя, как всегда, на
юг укатила!
- Ну и правильно: на море сейчас хорошо. Ты не хочешь съездить?
- Мне некогда...
Потом Людмила Константиновна с грохотом мыла на кухне посуду. Шумилин, сидя в
кресле, смотрел по телевизору передачу о новом способе термообработки
металлических труб большого диаметра, а Лизка, опутавшись прыгалками, словно
проводом, и приставив к губам а качестве микрофона кулачок, томно раскачивалась,
подражая эстрадным дивам, и пела: "Всё-о пройдет, всё-о-о-о пройдет..."
Шумилину приснился детективный сон, будто бы он, предупрежденный о готовящемся
налете хулиганов, прихватил с собой подводное ружье и устроил ночью в зале
заседаний засаду, но именно в тот момент, когда первая тень появилась в оконном
проеме, а он тихонько сдвинул предохранитель, раздался оглушительный телефонный
звонок. "Идиоты", - заскрипел зубами Шумилин, стал нащупывать в темноте трубку и
нажал кнопку будильника.
Было утро. В солнечной полосе, пробившейся между занавесками, клубилась пыль.
Испуганное звонком сердце колотилось очень быстро и громко, "Надо сходить в
поликлинику, - подумал он. - А Таня, наверное, меня уже забыла".
До начала рабочего дня оставалось полтора часа - как раз чтобы потрудиться над
захваченным домой докладом. В восемь сорок пять он вышел из дому. На дворе стоял
ясный, совершенно не осенний день, только листва на деревьях была уже посентябрьскому
усталая. Шумилин сел в поджидавшую его пожарного цвета "Волгу",
закрепленную за райкомом, и распорядился: в Новый дом.
Райкомовский водитель Ашот, молодой модный армянин, плавно тронулся, всем видом
давая понять, что только злая судьба заставляет его ездить на казенном
автомобиле вместо собственного. Шофер больше всего не любил лихих мальчиков,
красиво рассевшихся за баранками папиных лимузинов; сын честных и небогатых
родителей, Ашот каждую свободную минуту тратил на использование служебной
"Волги" в корыстных целях, и, если бы не женщины - четвертый свет его
светофоров, - а также отсутствие запчастей на автобазе, машину он давно бы
купил. Обычно день начинался с рассказа про то, сколько личных средств пришлось
израсходовать, чтобы машина вышла на линию. "Волга" была старенькая, и Ашот
действительно крутился, как мог, но сегодня его интересовало другое.
- Поймали этих козлов? - первым делом спросил он.
- Пока нет, но поймают.
- А что тебе будет? - На "вы" Ашот обращался только к незнакомым красивым
женщинам средних лет.
- Не знаю. Может, последние дни ездим, - усмехнулся Шумилин.
- Э-э, тебя не снимут: ты с райкома имеешь меньше, чем я с этого тигра! - И он
хлопнул ладонью по баранке. - Слушай, если можешь, дай сегодня на обед часа два.
Дома кушать нечего!
- Интересно, у тебя же зарплата, как у меня, - двести двадцать.
- Двести десять.
- Еще ты халтуришь!
- Халтурят музыканты. Строители калымят. Продавцы наваривают. Мы, шофера, крадем
- чтоб ты знал.
- Вот так, да? Буду знать. Но мне моей зарплаты хватает.
- Поэтому тебя так жена и любит.
- А это с чего ты взял?
- Умный человек, кроме переднего стекла, еще зеркало заднего обзора имеет.
- Мне стыдно, что ты меня возишь, а не я тебя...
- Никто бы не одолел героя, не будь вина и женщин! - вздохнул Ашот, тормозя на
красный свет.
- Кто же так сказал?
- Я и мудрость народа. А ты, Николай Петрович, не герой: с тебя одной женщины
хватит и этих твоих подростков.
- Это ты тоже через заднее зеркало увидел?
- Райком - та же деревня, - пояснил водитель, трогаясь на зеленый. - Знаешь, как
тебя девочки из сектора учета зовут?
- Как?
- Никола-наставник,
- Не смешно.
- Тебе не смешно, а им смешно. По сравнению с картотекой все смешно... Приехали,
товарищ секретарь...
Райком партии, недавно построенный красивый белый дом, стоял на площади в
окружении голубых елей. В отличие от старого здания, где теперь помещались роно
и другие учреждения, в аппаратных кругах его называли Новым домом.
Здороваясь, как заведенный, Шумилин поднялся на третий этаж, кивнул знакомому
постовому милиционеру и около приемной первого секретаря столкнулся с
инструктором отдела пропаганды и агитации Шнурковой.
Два года назад она перешла на партийную работу из Зеленого дома и была твердо
уверена, что с ее уходом райком комсомола покатился по наклонной плоскости, чему
немало способствовал лично товарищ Шумилин. Эту мысль она настойчиво и с
выдумкой внедряла в сознание работников Нового дома.
- Здравствуйте, Николай Петрович, - поприветствовала она, глянув из-под тяжелых
век. - Наслышаны, с чем районный комсомол к слету пришел! Мы в свое время другим
встречали.
- Мы тоже, Зинаида Витальевна, к слету неплохо подготовились, а тем досадным
происшествием занимается милиция.
- Ну что ж, может быть, и милиции пора комсомольскими делами заняться.
- Что вы имеете в виду?
- Полагаю, в скором времени мне представится возможность пояснить свою мысль.
- Как угодно, - пожал плечами Шумилин и, обойдя Шнуркову, зашел в приемную,
справился у технического секретаря и стал ждать.
Наконец из кабинета выскочил энергичный, румяный зампредисполкома Компанеец и,
увидев комсомольского вожака, покачал головой со смешанным чувством осуждения и
сочувствия.
- Как первый? - спросил, пожимая протянутую руку, Шумилин.
- Философски настроен, но, кажется, неважно себя чувствует.
Шумилин вошел в большой, обшитый полированным деревом кабинет. Первый секретарь
райкома партии Владимир Сергеевич Ковалевский, подвижный шестидесятилетний
человек с усталым лицом и синеватыми губами сердечника, стоял у окна и держал в
руке трубочку валидола.
- Садись, - сказал он, оборачиваясь. - Может, и правда лучше вместо сердца
пламенный мотор иметь, а? Впрочем, ты еще молодой - не понимаешь, я тоже на
фронте в себя больше, чем в двигатель своего танка, верил, ну да ладно... Как же
вы это, братцы мои, дошли до того, что у вас райком грабят? Скоро секретарей
начнут похищать, как Альдо Моро. Нехорошо! Милиция говорит: пацаны - значит,
твоя недоработка. Что молчишь?
- Да вы и так, Владимир Сергеевич, все знаете.
- Все даже Маркс не знал. Что вы за поколение, братцы мои, со всем готовы
соглашаться, лишь бы чего не вышло, только бы лишнего не сказать!
- Владимир Сергеевич, этим вопросом занимается РУВД.
- Понятно, что не Скотланд-Ярд.
- Наш оперативный отряд помогает, но независимо от того, кем окажутся хулиганы,
я с себя ответственности не снимаю, мы соберем специально бюро, будем делать
выводы...
- Дело нужно делать, а не выводы. Со слетом-то зашиваетесь?
- В общем, да.
- Еще бы, такой парад устроить непросто. А вот оставили бы вы помпу да подумали
о главном: почему такое могло случиться и таков ли наш комсомол, каким быть
должен? Мы ведь как про комсомол, так "Павка Корчагин, Магнитка, Комсомольск,
Александр Матросов, Зоя Космодемьянская"... Золотой запас легче всего транжирить,
а вы-то что дали, комсомольцы восьмидесятых? Я знаю: у тебя уже на языке БАМ,
КамАЗ, КАТЭК... Это все, братцы мои, крупные, фронтовые операции, а что делаете вы
в наступлении местного масштаба, о чем в центральных газетах не пишут?
- Разве мы мало делаем, Владимир Сергеевич! Мы...
- Да ты не отчитывайся! То, что комсомол лучше всех отчитываться умеет, я знаю.
Иной раз в президиуме, братцы мои, аж слезу уронишь. Я не спорю, делаете вы
много, за все беретесь. С детским домом так просто молодцы! Мы вам еще
гостиничный комплекс для субботников подкинем. Что хорошо, братцы мои, - то
хорошо. А вот такого, чем для нас, например, тимуровское движение было, у вас
нет; такого, чтобы проняло молодежь!
- Сейчас время другое, Владимир Сергеевич...
- Время другое. Мы себя к войне готовили, а вы к неуклонному удовлетворению
возросших потребностей, хотя не уверен, что сейчас война дальше, чем тогда.
Молодежь другая - согласен, но и вы не архитектурный памятник! Перестраиваться
нужно, искать, а то я, братцы мои, в последнее время на улицах у молодых ребят и
комсомольских значков не вижу, только у таких дядей, как ты, да еще у ветеранов
и замечаю. Тут, чувствую, и я недосмотрел. Сам знаешь, как мы комсомолу
доверяем. Раз самодеятельная организация - действуйте! А что получается: мы от
вас, братцы мои, организованности, четкости требуем, а вы так расстарались, что
иногда уж не поймешь, райком - для молодежи или, наоборот, молодежь - для
райкома! Ну, я, конечно, утрирую и шаржирую - в другую крайность тоже шарахаться
не нужно, - но ты, Николай, призадумайся. Не у всех ведь такие дела, как у тебя
в хозяйстве! Вот о чем на слетах говорить нужно.
- Владимир Сергеевич...
- Сам выступлю на таком слете. Или вы уже разучились на комсомольских собраниях
о жизни говорить, а все больше о личных комплексных планах, росте рядов, да еще
"комсомольским прожектором" можете посветить, куда директорский палец покажет?
- Нет, это не так!
- Хочется верить, братцы мои, очень хочется! Да-а, Николай, подвели тебя твои
подростки. Может быть, все и случайно, но надо тебе разобраться и в этом ЧП и в
своем хозяйстве. Если новости будут, сразу звони - лично приду на этих басмачей
посмотреть... А ты, наверное, сидишь и думаешь: вот Ковалевский от комсомола
инициативы требует, а сам слова сказать не дает. Ну, слушаю тебя.
- Владимир Сергеевич, давайте мы уж слет, как намечали, проведем - не отменять
же его из-за каких-то негодяев.
- Верно.
- Потом, люди уже приглашены, ребята готовились... А следом, через несколько дней,
соберем актив и серьезно поговорим!
- Ясно, столько пены нагнали, что жалко - пропадет?! Значит, актив?
- Актив. И не выводы будем делать, а дело!
- Хорошо, держи меня в курсе, - подытожил Ковалевский, отпуская Шумилина, но у
самых дверей остановил его неожиданным вопросом. - Как думаешь, зря мы,
наверное, Кононенко отпустили? На связь-то он выходит?
- Нет пока, но обещал написать или позвонить, как только устроится.
- Привет ему передавай. А может, и тебе, Николай, штабную жизнь на передний край
сменить? Встряхнуться?!
Шумилин весь напрягся, чтобы вывереннее отозваться на непонятное предложение
Ковалевского, но тут зазвонила "вертушка", и Владимир Сергеевич, улыбнувшись,
взмахом руки выпроводил комсомольского лидера из кабинета.
"Что самое серьезное в службе?" - любил спрашивать старшина батареи, в которой
некогда служил сержант Шумилин. И сам же отвечал: "Самое серьезное в службе -
это шутки старших по званию!"
Будем правдивы: неожиданное предложение Ковалевского задело Шумилина. Нет, он не
боялся за свое кресло, тем более, что Владимир Сергеевич, как выяснилось, крови
не жаждет. Но было до слез обидно, а винить некого, кроме самого себя. Это
чувство запомнилось еще со школы, когда привыкшему к похвалам, благополучному
Коле Шумилину неожиданно вкатывали "пару" - и он возвращался домой, зло задевая
портфелем стволы ни в чем не виноватых деревьев...
И еще одна особенность состоявшегося разговора удручала первого секретаря:
сказанное сегодня Ковалевским удивительно напоминало и вчерашние слова
запальчивого Бутенина и давние рассуждения Кононенко. "Почему они все объясняют
мне то, что я сам отлично понимаю!" - возмущался Шумилин, сдерживая желание
садануть "кейсом" о фонарный столб.
Таким раздраженным в райком идти нельзя, и он остановился возле киноафиши.
Последние годы краснопролетарский руководитель в основном смотрел те фильмы,
которые крутили по окончании различных массовых мероприятий, так сказать, "на
закуску". "Вот развяжусь с этим хулиганьем, проведу слет, а потом актив! -
мечтал Шумилин, с интересом читая афишу. - И схожу в кино! Может быть, даже с
Таней, если, конечно, она меня еще не забыла... Кстати, нужно ей позвонить или
даже зайти..."
...В райкоме комсомола имелось два входа - парадный и служебный. Парадный, со
старинной дубовой дверью и симметричными вывесками, вел с улицы прямо в
приемную; служебный находился во дворе, и, чтобы через него попасть в свой
кабинет, Шумилин должен был пройти через все здание; так он и делал,
периодически обходя свои владения и проверяя работу аппарата. Не подумайте,
будто первый секретарь мелочно следил за подчиненными! Нет, просто он достаточно
хорошо знал дело, сотрудников и мог по обрывкам разговоров, группировке лиц в
кабинетах, расположению бумаг на столах определить, кто чем занят и занят ли.
Человека, прошедшего все основные ступеньки аппаратной деятельности, обмануть
трудно. Если, допустим, к нему приходил печальный инструктор и жаловался, что не
может решить вопрос с арендой зала для вечера молодых учителей, Шумилин уже по
интонации знал: натолкнулся работник на непреодолимое препятствие или не
напрягался, как следует. В первом случае он помогал, не вдаваясь в подробности,
во втором спрашивал, звонил ли халтурщик, скажем, в клуб автохозяйства. "Звонил,
но не дозвонился..." Это означало: и не собирался. Тогда первый секретарь брал
служебный справочник, снимал трубку и за минуту обо всем договаривался, потом
распоряжался подготовить соответствующее письмо на имя директора клуба. В дверях
провинившийся останавливался и начинал клясться, будто и вправду не смог
дозвониться, но Шумилин наставительно замечал: "Первое, что должен уметь
инструктор, - работать с людьми, второе - работать с телефоном..." И третье, но
уже не имеющее отношения к описанной ситуации: нужно уметь не только просить, а
еще и благодарить. Комсомольцы - ребята веселые: то, за что, например, профсоюзы
выкладывают денежки, они умудряются получить за "спасибо", будь это зал для
молодых учителей или знаменитый теледиктор, автобусы для экскурсии (их оплатит,
как ни странно, само же автохозяйство) или новые горны для пионеров. А вот
сказать "спасибо" некоторые деятели забывают. Случалось и хуже: однажды с
огромным трудом - в ногах валялись - уговорили приболевшего ветерана приехать на
конференцию и... забыли дать ему слово. За такую забывчивость Шумилин наказывал
беспощадно.
Но если не считать отдельных недостатков, которые только оттеняют наши
достоинства, райкомовский коллектив работал нормально. Шумилин секретарствовал
четвертый год, недовольные его стилем ушли с миром или, как говорят в комсомоле,
трудоустроились. Другие - большинство - приноровились к начальству. Новых же
сотрудников он брал осторожно, подолгу приглядываясь, предпочитая разочароваться
в человеке прежде, чем его утвердит в должности горком. "С номенклатурой не
шутят!"- это был жизненный принцип.
Вместе с тем - как пишут в комсомольских постановлениях, когда хотят перейти к
недостаткам, - у него было два несчастья, две боли, два креста: заведующий
отделом пропаганды и агитации Мухин и заведующая методическим центром Мила
Смирнова, Мухин стал завотделом еще до прихода Шумилина. Как такое случилось -
одна из тайн природы, над которой можно биться всю оставшуюся жизнь. "Решим в
рабочем порядке!" - обещал Мухин, получив очередное задание, и оказывался прав:
задание выполнялось в рабочем порядке или инструктором, безропотным Валерой
Хомичем, или, если одному не под силу, с помощью других отделов. В особо
скандальных случаях Мухин заболевал и возвращался уже после проведения чудом
спасенного мероприятия. Телефонную связь он не любил и постоянно находился "в
организациях", но в отличие от остальных никогда не забывал сделать запись об
убытии в контрольном журнале. По-своему правдивый, заведующий пропагандой
никогда не говорил: "Я был в организации", - а только: "Я выезжал в
организацию", - чтобы в случае проверки уточнить: мол, выехать-то выехал, но не
доехал.
Трудоустроить Мухина было невозможно, потому что свое будущее он связывал с
экспортом-импортом, мечтая поступить в Академию внешней торговли. Продавать
советские товары за падающую иностранную валюту - вот, считал он, работа,
достойная настоящего мужчины! Избавиться от нерадивого сотрудника путем его
повышения - способ испытанный. Изнемогающий краснопролетарский руководитель
пошел проторенным путем. Имелся и другой путь, решительный. Но, опытный
аппаратчик, Шумилин знал: в каждом бездельнике дремлет высокоталантливый
жалобщик и трудолюбивый составитель писем в инстанции.
Академия внешней торговли находится, как известно, в Москве, и комосомольский
вожак запросил помощи у Ковалевского. "Не уверен я, - ответил осведомленный
Владимир Сергеевич, - что этот ваш Мухин нам что-нибудь приличное у
империалистов наторгует! В других странах за большое несчастье считается - за
границей, на чужбине, братцы мои, работать, а у нас загранпаспорт - прямо ключи
от рая... Недодумываем!"
В конце концов нынешним летом, рекомендованный со всех сторон, Мухин почти
держал Академию в руках, но срезался на экзамене. Этот удар Шумилин пережил
тяжелее, чем сам провалившийся.
Вторая беда первого секретаря находилась в данный момент за дверью с табличкой
"Информационно-методический центр". Мила Смирнова - симпатичная стройная
девушка, страстно увлеченная современными бальными танцами, попала на работу в
райком волей своего отца, директора крупнейшего НИИ термодинамики, выручавшего
комсомол своей могучей печатно-множительной базой, ведь бесчисленные
постановления, рекомендации, планы, разработки, "методички" нужно было довести
до каждой организации, а их - двести сорок семь!
Дальновидный родитель, умудренный жизненным опытом, ответственным постом и
докторской степенью, понимал, что фигурный вальс - для жизни неплохо, но и
отметка в трудовой книжке о работе в райкоме в дальнейшем не помешает. Мила
Смирнова была не просто бедой Шумилина, она была его грехом, потому что отказать
директору НИИ ТД он не смог.
Доверие своего собственного отца Миле оправдывать не приходилось, это она уже
сделала, родившись, и потому к делу относилась спокойно. Вкалывавший с юных лет
Смирнов-старший обеспечил ей изобильное детство, веселую молодость, престижный
вуз, впереди Милу ожидала благополучная зрелость. Многодетный директор НИИ ТД
походил на хороший мотор, приводивший в поступательное движение судьбы еще трех
таких же чад разных полов, и они существовали, совсем не думая о том, что движок
когда-нибудь остановится - и тогда окажется: за проваленное дело могут не только
нежно пожурить, но и выгнать со службы; окажется, что жить и общаться с людьми,
не чувствуя за спиной могучего дыхания родителя, очень не просто, по крайней
мере мозги нужно использовать не только затем, чтобы формулировать очередную
просьбу к папе. По наблюдениям Шумилина, оставшись без поддержки, подобные чада
перестроиться не умели и оставшуюся жизнь донашивали, как вытершуюся дубленку,
некогда привезенную папой из Стокгольма. Однажды, на загородной комсомольской
учебе, расслабившийся Николай
...Закладка в соц.сетях
