Жанр: Драма
Королева юга
...и сыро. Внезапно ее охватило невыносимое разочарование. Ей захотелось
вскочить, ударом загасить свечи и
выскочить на улицу, глотнуть свежего воздуха.
И вновь броситься бежать, если ей это еще позволят.
Но снова посмотрев перед собой, она увидела; та, другая Тереса Мендоса
сидит напротив, в упор глядя на нее, А может,
это она сама сидела там, молча глядя на испуганную женщину, съежившуюся на
скамейке рядом с доном Эпифанио, и на
коленях у нее - бесполезный пистолет.
- Он очень любил вас, - услышала она собственный голос, Дон Эпифанио
поерзал на скамейке. Порядочный человек - так
всегда говорил о нем Блондин. Хороший хозяин, справедливый и с понятиями.
Другого такого у меня не было.
- И я его любил. - Дон Эпифанио произнес это тихо, словно боясь, что
телохранитель у двери услышит, как он ударился в
сантименты, - И тебя тоже... Но этими своими выходками он подвел тебя под
монастырь.
- Мне нужна помощь, - Я не могу в это вмешиваться.
- У вас много власти.
Он досадливо и нетерпеливо пощелкал языком. А потом объяснил - почти
шепотом, все время исподтишка поглядывая на
охранника: в этом деле власть - вещь относительная, эфемерная и подчинена
сложным правилам. И, подчеркнул дон
Эпифанио, он сохраняет приобретенную власть потому, что не роет там, где не
надо. Блондин больше не работает на него;
это дело его нынешних боссов. А эти люди карают всех одинаково.
- Лично против тебя, Тересита, они ничего не имеют. Ты же их знаешь. Но они
делают свои дела вот таким образом... Они
должны подавать пример, - Но вы могли бы поговорить с ними. Сказать им, что я
ничего не знаю.
- Да им и так отлично известно, что ты ничего не знаешь. Проблема не в
том,., Я не могу вмешиваться в это. В наших
краях тому, кто просит взаймы сегодня, назавтра приходится расплачиваться.
Теперь он смотрел на "дабл-игл", который она держала на коленях, небрежно
положив руку на рукоятку.
Он знал, что Блондин давно научил ее стрелять - научил так, что она
выбивала шесть из шести жестянок из-под пива
"Пасифико", одну за другой, с десяти шагов. Блондин всегда любил "Пасифико" и
боевых женщин, хотя Тереса терпеть не
могла пива и пугалась каждого пистолетного выстрела.
- А кроме того, - продолжал дон Эпифанио, - то, что ты мне рассказала, еще
больше осложняет ситуацию, Не могут же они
позволить, чтобы ухлопали их человека, и тем более кто - женщина!.. Да над ними
будет смеяться весь Синалоа.
Тереса посмотрела в его темные бесстрастные глаза. Встретила жесткий взгляд
индейца-северянина.
Взгляд того, кому удалось выжить - Я не могу вмешиваться в это, - снова
услышала она.
И дон Эпифанио встал. Ничего не вышло, подумала она. Это конец всему.
Пустота в желудке стала огромной, охватила
собой ночь, подкарауливавшую снаружи, как неизбежность. Тереса сдалась, однако
женщина, наблюдавшая за ней из
полумрака, сдаваться не захотела.
- Блондин сказал, что вы мне поможете, - упрямо повторила она, будто самой
себе. - Отнеси ему книжку и отдай - в обмен
на твою жизнь. Так он сказал.
- Твой парень слишком любил пошутить.
- Не знаю. В этом я ничего не понимаю. Но я знаю то, что он мне сказал.
Это прозвучало скорее жалобой, чем мольбой. Неприкрытой, очень горькой
жалобой. Или упреком. Произнеся эти слова,
она мгновение помолчала, затем подняла голову, как обессилевший преступник в
ожидании приговора. Дон Эпифанио стоял
перед ней - он казался еще крупнее и массивнее, чем обычно. Его пальцы
постукивали по записной книжке Блондина.
- Тересита.
- Да.
Он продолжал постукивать пальцами по книжке.
Тереса увидела, как он перевел взгляд на образ святого, затем на
телохранителя у двери и опять на нее; А потом снова на
пистолет.
- Ты точно ничего не читала?
- Клянусь вам. А что я должна была читать?
Наступило молчание. Долгое, как агония, подумала она. В тишине было слышно,
как потрескивают фитили свечей на
алтаре.
- У тебя есть только одна возможность, - проговорил он наконец.
Она уцепилась за эти слова мгновенно ожившим, точно после пары доз кокаина,
мозгом. Та, другая женщина исчезла в
темноте. Это снова была она, Тереса. А может, наоборот.
- Мне хватит и одной, - сказала она.
- У тебя есть паспорт?
- Да. С американской визой.
- А деньги?
- Двадцать тысяч долларов и немного в песо. - Охваченная полыхнувшей
надеждой, она распахнула стоявшую у ног
сумку. - Вот... И еще пакет порошка - унций десять-двенадцать.
- Порошок оставь. Там опасно таскать это с собой... Машину водить умеешь?
- Нет. - Это она сказала, уже встав и внимательно, в упор глядя на него.
Сейчас вся она была сосредоточена на одним:
остаться в живых. - У меня даже прав нет.
- Сомневаюсь, что ты сумеешь перебраться на ту сторону. Тебя засекут на
границе, да и там, среди гринго, ты не будешь в
безопасности... Тебе лучше всего уехать прямо сейчас, этой же ночью. Я могу дать
тебе машину с надежным водителем... Это
я могу. И еще сказать ему, чтобы отвез тебя в столицу. А там сядешь на первый же
самолет.
- Куда?
- Мне наплевать, куда. Но если захочешь отправиться в Испанию, там у меня
есть друзья. Люди, которые мне кое-чем
обязаны... Если завтра, перед тем, как сесть в самолет, ты позвонишь мне, я
смогу назвать тебе одно имя и номер телефона.
Потом будешь выкручиваться сама.
- Других возможностей нет?
- Нет. Да и тут, знаешь ли, как сложится: либо выберешься, либо пропадешь.
Тереса пошарила глазами в сумраке. Она была совершенно одна. Сейчас никто
не решал за нее. Но она все еще была
жива.
- Мне нужно ехать, - нетерпеливо произнес дон Эпифанио. - Давай, решай чтонибудь.
- Я уже решила. Я сделаю, как вы велели.
- Хорошо. - Дон Эпифанио проследил взглядом, как она поставила пистолет на
предохранитель и сунула его за пояс,
между джинсами и кожей. Потом надела куртку - И помни одно; даже там ты не
будешь в безопасности. У меня есть друзья,
но и у этих ребят тоже.
Так что постарайся зарыться как можно глубже, чтобы тебя не нашли.
Тереса снова кивнула. Вынув из сумки пакет с кокаином, она положила его на
алтарь под изображением Мальверде. И
зажгла свечку. Пресвятая Дева, быстренько помолилась она про себя. Господи Боже.
Да благословит Господь мой путь и
поможет мне вернутца, И перекрестилась - почти украдкой, - Мне правда жаль
Блондина, - сказал у нее за спиной дон
Эпифанио. - Он был хорошим парнем.
Услышав это, Тереса обернулась. Теперь голова у нее была до того ясной и
спокойной, что даже в горле пересохло, и она
ощущала медленное течение крови в своих жилах - каждый толчок. Она вскинула
сумку на плечо и улыбнулась впервые за
весь этот день. Улыбка передернула ей рот, как неожиданная нервная судорога. Эта
улыбка - или что бы то ни было, -
наверное, выглядела странно: дон Эпифанио взглянул на нее с некоторым
удивлением, и обычно бесстрастное лицо вдруг
отразило его мысли. Тересита Мендоса. Гм... Девчонка Блондина. Подружка
контрабандиста наркотиков. Девушка, каких
тысячи - не слишком разговорчивая, не слишком смышленая, не слишком красивая, И
все же несколько секунд он смотрел на
нее задумчиво, изучающе, даже с некоторой опаской, и очень внимательно, словно
вдруг увидел перед собой совершенно
незнакомую женщину - Нет, - сказала она. - Блондин не был хорошим парнем. Он был
самым настоящим сукиным сыном.
Глава 3
Когда пройдут года
- Она была никто, - сказал Маноло Сеспедес.
- Как это? Объясни.
- Я уже объяснил, - Мой собеседник вытянул в мою сторону два пальца с
зажатой в них сигаретой. - Никто - это и значит:
никто. Просто пария. Она появилась здесь в чем была, как человек, который хочет
забиться в щелочку... Все сложилось
именно так, а не иначе, по чистой случайности.
- Но ведь при ней было и еще кое-что. Ее ум.
- Ну и что?.. Я знавал многих умных девушек, которые в конце концов стали
уличными проститутками.
Он обвел глазами улицу, словно в поисках наглядного примера. Мы сидели под
навесом террасы кофейни "Калифорния" в
Мелилье "Мелилья - город на средиземноморском побережье Северной Африки. С 1496
г, принадлежит Испании (считается
частью провинции Малага), управляется мэром Испанские власти представлены
правительственным уполномоченным,
несущим ответственность перед Министерством внутренних дел Испании. Марокко
считает Мелилью своей территорией и
требует ее возвращения.". Африканское солнце, стоящее в зените, окрашивало
желтым модернистские фасады проспекта
Хуана Карлоса I. Было время аперитива; тротуары и террасы кишмя кишели
гуляющими, бездельниками, продавцами
лотерейных билетов и чистильщиками ботинок. Европейская одежда смешивалась с
мавританскими "Маврами в Испании
традиционно называют арабов." хиджабами и галабеями, подчеркивая, что это
пограничная территория на стыке двух
континентов и нескольких культур. Поодаль, возле площади Испании и памятника
погибшим в колониальной войне 1821
года - бронзовой фигуры молодого солдата, обращенной лицом в сторону Марокко, -
виднелись кроны пальм: сказывалась
близость Средиземного моря.
- Тогда я не знал ее, - продолжал Сеспедес. - На самом деле, я ее даже не
помню. Только лицо за стойкой в "Джамиле",
больше ничего. Да, в общем-то, не помню и лица. Лишь намного позже - что-то
услышал тут, что-то там - в конце концов
начал соотносить ее с той, другой Тересой Мендоса... Я же тебе сказал: в то
время она была ровным счетом никто.
Бывший комиссар полиции, бывший начальник службы безопасности Ла-Монклоа,
бывший правительственный
уполномоченный в Мелилье: волею судеб и жизни Маноло Сеспедес успел перебывать
всеми; однако точно так же он мог
быть и закаленным в боях на арене мудрым тореро, насмешником-цыганом, берберским
пиратом или хитрым дипломатомрифом
"Рифы - один из народов, относящихся к берберам, коренному населению
Северной Африки. Значительная часть их
сосредоточена в Эр-Рифе - горном регионе на средиземноморском побережье
Марокко.".
Это был старый лис, смуглый, худой, каклегионер-анашист, опытный, умный и
изворотливый. Мы с ним познакомились
пару десятков лет назад, когда вспыхнули ожесточенные стычки между европейской и
мусульманской общинами, выведшие
Мелилью на первые полосы газет, для которых я писал, зарабатывая себе на жизнь.
Сеспедес, уроженец Мелильи и высший
представитель гражданских властей в североафриканском анклаве, уже в те времена
знал всех и вся: он ходил пропустить
стаканчик в офицерский бар Иностранного легиона, контролировал весьма
эффективную сеть информаторов по обе стороны
границы, ужинал с губернатором Надора "Надор - город и провинция в северной
части Марокко.", и на жалованье у него
состояли как уличные нищие, так и служащие марокканской Королевской жандармерии.
Тогда и началась наша дружба:
долгие беседы, барашек с арабскими приправами, джин с тоником - нередко до
самого рассвета. Сегодня угощаешь ты,
завтра - я. Теперь, уйдя в отставку со своего официального поста, Сеспедес
скучно и мирно старел, деля время между
местными политическими делами, женой, детьми и полуденными аперитивами.
Мой приезд внес приятное разнообразие в его давно отлаженную, размеренную
жизнь.
- Я же говорю тебе: все сложилось именно так по чистой случайности, -
настаивал он. - А ее случайность именовалась
"Сантьяго Фистерра".
Моя рука со стаканом замерла на полпути ко рту.
- Сантьяго Лопес Фистерра?
- Ясное дело. - Сеспедес посасывал сигарету, оценивая степень моей
заинтересованности. - Галисиец.
Я медленно выдохнул, отхлебнул немного и откинулся на спинку стула: меня
накрыло удовлетворением, какое бывает у
охотника, вновь напавшего на потерянный было след. Сеспедес же усмехался,
мысленно прикидывая, что ему сулит данная
ситуация в свете нашего старинного принципа "сегодня угощаешь ты, завтра - я".
Именно это имя привело меня сюда в
надежде пролить свет на некий темный период биографии Тересы Мендоса. До этого
дня на террасе кофейни "Калифорния"
у меня имелись только сомнительные свидетельства и предположения. Могло
случиться то-то. Говорят, произошло то-то.
Такому-то сказали, такой-то вроде бы знает. Слухи. А из всего остального,
конкретного, в архивах иммиграционной службы
Министерства внутренних дел фигурировала только дата въезда в страну - самолетом
авиакомпании "Иберия" через
мадридский аэропорт Барахас, под своим подлинным именем: Тереса Мендоса Чавес.
Потом официальный след практически
терялся на два года - пока полицейская учетная карточка за номером 8653690FA/42,
с отпечатками пальцев и двумя
фотографиями - анфас и в профиль, - не завершила этап ее жизни, который я
намеревался восстановить, и не позволила в
дальнейшем лучше отслеживать ее передвижения. Карточка была старая, картонная -
такие были в ходу, пока испанская
полиция не компьютеризировалась. Я видел ее неделю назад в участке Альхесираса
благодаря хлопотам еще одного
старинного приятеля - Пепе Кабреры, верховного комиссара Торремолиноса. Среди
скудной информации на обратной
стороне я обнаружил два имени - человека и города. Человека звали Сантьяго Лопес
Фистерра. Город назывался Мелилья.
В тот вечер у нас было две встречи. Одна - краткая, печальная и почти
бесполезная, хотя благодаря ей мне удалось
присовокупить к списку действующих лиц этой истории одно имя и одно лицо.
Напротив яхт-клуба у подножия
средневековых стен старого города Сеспедес показал мне тощего человека с редкими
седоватыми волосами, который за
несколько монет присматривал за машинами, Он сидел на пристани возле кнехта,
глядя на грязную воду внизу. Издали я
принял его за старика, побитого временем и жизнью, однако, подойдя, понял, что
ему, пожалуй, нет еще и сорока. На нем
были старые залатанные брюки, неожиданно чистая белая майка и невообразимо
грязные кроссовки.
Ни солнце, ни работа на свежем воздухе не могли скрыть блеклого, сероватого
цвета его кожи - старческой, покрытой
пятнами и глубоко запавшей на висках. У него не хватало половины зубов, и он
напомнил мне те отбросы, что выкидывает
морской прибой на пляжи и причалы.
- Его зовут Вейга, - сообщил мне Сеспедес на ходу - И он знал Тересу
Мендоса. - Не обернувшись, чтобы посмотреть на
мою реакцию, он сказал:
- Привет, Вейга, как дела? - а потом дал ему сигарету и огонька.
Не было ни взаимных представлений, ни каких-либо комментариев; мы стояли,
молча глядя на воду, на рыбачьи суда у
пристани, на старый причал для погрузки железной руды на той стороне внутренней
гавани и уродливые башни-близнецы,
построенные в ознаменование пятой годовщины завоевания города испанцами, На
руках и плечах Вейги я увидел струпья и
шрамы. Чтобы прикурить, он неуклюже поднялся, неразборчиво шамкая слова
благодарности. От него пахло прокисшим
вином и затхлой нищетой. Он прихрамывал.
- Порасспроси его, если хочешь, - сказал наконец Сеспедес.
После секундного колебания я произнес имя Тересы Мендоса, однако не уловил
в лице этого человека никаких признаков
того, что он его узнал или вспомнил, Не больше мне повезло и с именем Сантьяго
Фистерры. Вейга - или то, что от него
оставалось, - снова смотрел на маслянистую воду у причала.
- Постарайся вспомнить, парень, - сказал ему Сеспедес. - Это мой друг, и он
пришел с тобой побеседовать. Только не
говори, что не помнишь Тересу Мендоса и своего приятеля. Не делай мне такой
гадости.
Ладно?..
Но тот не отвечал. Все последующие увещевания Сеспедеса также не возымели
никакого результата:
Вейга лишь почесал себе руки и посмотрел на нас - наполовину растерянно,
наполовину равнодушно. И этот мутный
взгляд издалека, зрачками, расширенными настолько, что не видно радужки,
казалось, скользил по людям и предметам, глядя
на них оттуда, откуда нет дороги назад.
- Он тоже галисиец, - сказал Сеспедес, когда мы отошли. - Матрос Сантьяго
Фистерры... Девять лет в марокканской
тюрьме - поэтому он стал таким.
Когда уже темнело, у меня состоялось еще одно знакомство. Этого человека -
Сеспедес представил мне его как Дриса
Ларби - мы встретили в районе ипподрома, напротив "Джамилы", одного из трех
ночных заведений, которыми он владел в
городе (об этом и кое о чем еще я узнал позже), когда он выходил из роскошного
двухместного "мерседеса".
- Мой друг Дрис, - сказал Сеспедес, хлопая его по спине, и я оказался лицом
к лицу с рифом - полноправным подданным
Испании, говорившим на чистейшем кастильском наречии "Имеется в виду диалект
Кастилии, центрального региона
Испании, занимающего около 1/3 ее территории. Превратившись в XIV-XV веках в
национальный и литературный язык
единой Испании, он считается эталоном испанского языка.". Среднего роста, очень
курчавые черные волосы, тщательно
подстриженная борода. Руки из тех, что пожимают твою осторожно, проверяя, что у
тебя в ней. - Мой друг Дрис, - повторил
Сеспедес. И взгляд, каким мой новый знакомец смотрел на него, осторожный и
почтительный одновременно, навел меня на
мысль: интересно, какими подробностями биографии этого уроженца Эр-Рифа
обусловлено сие исполненное осторожности
уважение к бывшему правительственному уполномоченному? - Мой друг такой-то. -
Настал мой черед быть представленным.
- Изучает жизнь Тересы Мендоса. - Сеспедес выпалил это как раз в тот момент,
когда риф подал мне правую руку и, держа
электронные ключи в левой, навел их на свою машину, отчего она издала
пронзительное "уи-уи-уи", когда включилась
сигнализация. После этого Дрис Ларби принялся молча разглядывать меня и
разглядывал так долго, что Сеспедес
рассмеялся.
- Успокойся, - сказал он. - Он не полицейский.
От звука бьющегося стекла Тереса Мендоса нахмурилась. Люди за четвертым
столиком разбили за этот вечер уже второй
стакан. Тереса переглянулась с официантом Ахмедом, и он направился туда с совком
и веником, молчаливый, как всегда;
черный галстук-бабочка свободно болтался у него под кадыком. Огни, крутящиеся
над небольшим пустым танцполом,
скользили по его полосатому жилету, разрисовывая его ромбами. Тереса взглянула
на счет клиента, который оживленно
беседовал в самом конце стойки с двумя местными девушками. Сидел там уже пару
часов, и счет достигал внушительной
цифры: пять порций виски "Уайт Лейбл" со льдом и водой для него, восемь
маленьких бутылочек шампанского для девочек
(большую часть Ахмед потихоньку унес назад, пока менял бокалы). До закрытия
оставалось двадцать минут, и Тереса
невольно слышала обычный для этого часа разговор. Я жду вас на улице, Одну или
обеих, Лучше обеих. И так далее.
Дрис Ларби, хозяин заведения, был непреклонен во всем, что касалось
официальной морали, Это просто бар, и точка, В
свободное от работы время девушки были вольны распоряжаться собой. Или вольны в
принципе, ибо контроль был весьма
жестким: пятьдесят процентов заведению, пятьдесят - самой девушке.
Случались выезды и вечеринки на стороне, где нормы претерпевали изменения в
зависимости от места, личности
участников и, так сказать, образа действия. Я предприниматель, любил повторять
Дрис. А не просто какой-нибудь сутенер.
Вторник, почти конец мая. В этот вечер народу было немного. На пустом
пятачке понапрасну заливался Хулио Иглесиас.
"То был красавец-кабальеро", - пел он. Тереса, машинально шевеля губами,
беззвучно подпевала, сидя с шариковой ручкой в
руке над листком бумаги, освещенным лампой возле кассы. Так себе вечер, думала
она. Почти пустой. Не то, что в пятницу
или в субботу; тогда приходилось подвозить девочек из других заведений, потому
что в "Джамилу" битком набивались
чиновники, коммерсанты, богатые марроканцы с той стороны границы и офицеры
гарнизона. В общем, приличный средний
уровень, из особо крутых - почти никого, кроме неизбежного минимума. Девушки
чистенькие, молодые, симпатичные - Дрис
набирал их в Марокко, на окраинах Мелильи, иногда попадались из Европы, с
Полуострова, и обновлял каждые полгода.
Пунктуальные - так сказать, отличительная черта заведения - выплаты
представителям закона и соответствующим
властям, чтобы те жили сами и давали жить другим. Бесплатные рюмки и стаканчики
заместителю комиссара полиции и
инспекторам в штатском. Образцовое заведение, все лицензии в полном порядке.
Почти без проблем. Ничего такого, чего
Тереса не знала бы наизусть и не хранила бы, умноженное до бесконечности, в
своей еще свежей памяти о Мексике. Вся
разница лишь в том, что здесь, хоть народ не отличался особой учтивостью, и
манеры были похуже, никто не хватался за
пистолет, а улаживал все ловко и аккуратно. И даже - к этому ей долго пришлось
привыкать - были люди, которые совсем не
брали взяток. Вы ошибаетесь, сеньорита. Или грубее, но очень по-испански;
сделайте мне одолжение и засуньте это себе в
задницу Что, разумеется, иногда осложняло жизнь. Но часто и облегчало.
Весьма успокаивало, что не нужно бояться полиции.
Во всяком случае, постоянно.
Ахмед вернулся со своим веником и совком, зашел за стойку и принялся
болтать с тремя свободными девушками.
Дзинннь. С того столика, где гости разбили два стакана, доносились смех, тосты,
звон бокалов. Ахмед, подмигнув, успокоил
Тересу. Там все в порядке.
Счет у них получится солидный, удостоверилась она, глянув на свой листок.
Деловые люди - испанцы и марокканцы,
отмечают какое-то соглашение; пиджаки на спинках стульев, воротнички рубашек
расстегнуты, галстуки в карманах. Четверо
мужчин средних лет и четыре девушки. Шампанское - якобы "Моэ-э-Шандон" - быстро
исчезало из ведерок со льдом; пять
бутылок, и наверняка до закрытия заведения они закажут еще одну. Девушки - две
арабки, еврейка и испанка - были молоды
и хорошо знали свое дело. Дрис никогда не спал со своими кадрами - в своем
гнезде даже птицы не гадят, говорил он, - но
иногда присылал друзей в качестве, так сказать, трудовых инспекторов. Товар
высшего качества, хвастался он потом. В моих
заведениях товар только высшего качества. Если же отчет инспектора был
отрицательным, Дрис никогда не бил
провинившуюся - просто выгонял ее, и все. Контракт аннулирован. Уж чего-чего, а
девушек в Мелилье хватало, благодаря
нелегальной иммиграции, кризису и так далее. Попадались такие, кто мечтал уехать
на Полуостров, сделаться моделью и
пробиться на телевидение, однако большинство довольствовалось разрешением
работать и легальным проживанием.
Прошло чуть меньше полугода с того вечера, когда Тереса разговаривала с
доном Эпифанио Варгасом в часовне святого
Мальверде в Кульякане, штат Синалоа; с того дня, когда зазвонил телефон и она
бросилась бежать - и не переставала бежать,
пока не оказалась в городе, названия которого прежде не слышала никогда.
Но об этом она вспоминала, лишь заглядывая в календарь. В Мелилье время -
во всяком случае, большая его часть -
словно застыло для нее. Может, прошло шесть месяцев, а может, шесть лет. Так
было предначертано ей (как, впрочем, могло
быть предначертано и что угодно другое), когда только что прилетев в Мадрид с
одной небольшой сумкой в руках - весь ее
багаж - и остановившись в пансионе на площади Аточи, она встретилась с
человеком, имя которого ей назвал дон Эпифанио
Варгас. К разочарованию Тересы, ей ничего не могли предложить там, в Мадриде.
Если она хочет попасть в тихое место,
подальше от неприятных встреч, и получить работу, чтобы как-то прожить, пока не
выправит бумаги касательно своего
двойного гражданства - наличие отца-испанца, которого она едва знала, впервые в
жизни должно было сослужить ей службу,
- ей придется ехать дальше. Человек, с которым она встретилась в кофейне
"Небраска" на Гран-Виа, молодой, торопливый и
немногословный, предоставил ей всего две возможности выбора - Галисию и юг
Испании. Орел или решка, да или нет.
Тереса спросила, часто ли идет дождь в Галисии, и молодой человек, слегка
улыбнувшись - совсем чуть-чуть, ровно столько,
сколько заслуживал этот вопрос, ответил, что да. Там просто ливмя льет, сказал
он. Тогда Тереса решила, что поедет на юг;
молодой человек достал мобильный телефон, ушел к другому столику и несколько
минут с кем-то разговаривал. Потом
вернулся и записал на бумажной салфетке имя, номер телефона и название города.
Туда есть прямые авиарейсы из Мадрида,
пояснил он, отдавая ей салфетку. Или из Малаги. До нее можно добраться поездом
или автобусом. Из Малаги и Альмерии
также есть пароходы. И заметив во взгляде Тересы недоумение (почему пароходы,
почему самолеты?), улыбнулся во второй
- и последний - раз и объяснил, что место, куда направляется она, - тоже
Испания, но находится на севере Африки, в
шестидесяти или семидесяти километрах от побережья Андалусии, недалеко от
Гибралтарского пролива. Сеута и Мелилья,
сказал он, - испанские города на марокканском побережье. Потом положил на стол
конверт с деньгами, заплатил по счету,
встал и пожелал ей удачи. Так он и сказал: удачи. А когда он уже уходил и Тереса
в порыве благодарности решила назвать
ему свое имя, он перебил ее, сказав, что не хочет его знать и ему совершенно все
равно, как ее зовут. Помогая ей, он просто
оказывает услугу своим друзьям в Мексике, которым кое-чем обязан. А еще пожелал,
чтобы оставленные им деньги пошли
ей на пользу. А когда они кончатся и ей понадобится еще, прибавил он вполне
нейтрально, без всякого видимого намерения
обидеть, она всегда может воспользоваться тем, что ей дала природа. Это, сказал
он вместо прощания - и казалось, он
жалеет, что природа не дала и ему того же самого, - ваше большое женское
преимущество.
- Она не представляла из себя ничего особенного, - сказал Дрис Ларби. - Ни
красавица, ни уродина. Ни слишком умна, ни
слишком глупа. Но насчет цифр соображала хорошо... Я это быстро понял и поставил
ее на кассу... - И, вспомнив заданный
мною вопрос, мотнул головой; - А проституткой она не была никогда.
Во всяком случае, у меня. Она приехала по рекомендации друзей, так что я
предоставил ей возможность выбирать. Сама,
сказал, решай, где хочешь быть - по ту или по эту сторону стойки... Она
предпочла остаться по эту - сначала как официантка.
Конечно, зарабатывала поменьше, но ей было хорошо.
Мы прогуливались между кварталом, прилегающим к ипподрому, и кварталом
Реаль, по ведущим к морю прямым улицам
с колониальными особняка
...Закладка в соц.сетях
