Жанр: Драма
Королева юга
...ому телефону. Тайные часовые.
- Птица на земле, - сообщила она капитану Черки, выключая телефон.
- Хвала Аллаху.
Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить у Рисокарпасо, как
проходит остальная часть операции.
Параллельная фаза. Время шло, и отсутствие новостей уже начинало тревожить ее.
Или, если взглянуть с другой стороны,
сказала она себе с горькой усмешкой, успокаивать. Она посмотрела на латунные
часы, привинченные к переборке. В любом
случае нет смысла мучиться неизвестностью. Получив сообщение, гибралтарец
передаст его немедленно.
Теперь огни корабля были видны совсем отчетливо "Тарфайя", приблизившись к
нему, должна была погасить свои, чтобы
рядом с ним стать невидимой для радаров. Тереса глянула на экран Полмили.
- Можете готовить своих людей, капитан.
Черки вышел из рубки, и Тереса услышала, как он отдает распоряжения.
Выглянув в дверь, она больше не увидела теней,
съежившихся у планшира: марокканцы сновали по палубе, готовя канаты и кранцы и
складывая тюки в носовой части левого
борта. Буксирный канат выбран, и мотор "Валианта" уже рычал, а его капитан
готовился приступить к выполнению
самостоятельных действий. Аркеньо доктора Рамоса со своими "ингрэмами" и
гранатами, спрятанными под одеждой, попрежнему
сидели неподвижно, будто происходящее не имело к ним никакого
отношения. Сейчас "Холоитскуинтле" был
виден очень хорошо: контейнеры на палубе, навигационные огни, белый носовой,
зеленый с правого борта, отражаются в
гребнях мелких волн. Тереса видела это судно в первый раз, и она одобрила выбор
Фарида Латакии. Надводный борт низкий,
а под тяжестью груза просел еще ниже, лишь ненамного выдаваясь над уровнем воды.
Это должно было облегчить
дальнейшие действия.
Черки вернулся в рубку, отключил автопилот и сам встал к штурвалу, чтобы
осторожно подвести сейнер к контейнеровозу
параллельно его правому борту и немного сзади. Тереса взялась за бинокль, чтобы
получше рассмотреть "Холоитскуинтле",
который постепенно сбавлял ход, однако, не останавливаясь совсем. Она увидела
фигурки людей, снующих между
контейнерами. Сверху, с правого крыла капитанского мостика, еще две фигуры -
несомненно, капитан и кто-то из офицеров -
наблюдали за "Тарфайей".
- Можете гасить огни, капитан.
Оба судна находились теперь достаточно близко друг от друга, чтобы их следы
на экранах радаров слились воедино.
Сейнер погрузился в темноту: сейчас его освещали только огни большого корабля,
который чуть изменил курс, чтобы
прикрыть его собой со стороны моря. Носовой огонь контейнеровоза исчез из виду,
а зеленый сверкал с правой стороны
капитанского мостика, как ослепительный изумруд. Расстояние между бортами все
сокращалось, и обе команды готовились к
швартовке. "Тарфайя" подладила свой ход, малый вперед, под скорость
"Холоитскуинтле". Около трех узлов, прикинула
Тереса. Секундой позже послышался глухой звук, похожий на выстрел; канат, как
змея, взвился над бортом. Люди на сейнере
подхватили его и закрепили, не слишком натягивая, за палубные кнехты. Аппарат
выстрелил еще раз. Носовой швартов,
потом кормовой.
Ювелирно работая штурвалом, капитан Черки подвел свое судно борт о борт к
контейнеровозу и сбросил собственный
ход, не выключая, однако, двигателя. Теперь оба судна шли на одинаковой
скорости; большое как бы вело на привязи
меньшее. "Валиант", искусно управляемый своим капитаном, также был уже
пришвартован к "Холоитскуинтле" немного
впереди сейнера, и Тереса увидела, как команда начала поднимать на борт тюки.
Если все сложится удачно, подумала она,
глазами следя за радаром, а кончиками пальцев постукивая по дереву штурвала,
управимся за час.
Двадцать тонн отправились в Черное море - прямиком, без остановок. Когда
лодка взяла курс на северо-восток, огни
"Холоитскуинтле" уже таяли на темном горизонте значительно восточное. "Тарфайя",
которая снова зажгла свои, находилась
несколько ближе: ее носовой огонь, покачиваясь от легкого волнения на море,
неторопливо двигался на юго-запад. Тереса
отдала приказ, капитан двинул рукоятку рычага скорости, и лодка, набирая ход,
запрыгала по гребням волн. Оба аркеньо,
опустив на лица капюшоны своих непромокаемых курток, сидели на носу, чтобы
придать ей остойчивость.
Тереса снова вызвала из памяти телефона номер Рисокарпасо и, услышав сухое
"Ноль-ноль", произнесла только:
- Детей уложили спать. - Потом, глядя сквозь темноту на запад, будто
пытаясь увидеть нечто, находящееся в сотнях миль
от нее, спросила, нет ли новостей.
- Отсутствуют, - был ответ. Тереса отключила телефон. Она смотрела на спину
капитана, сидевшего перед панелью
управления. Смотрела озабоченно. Вибрация мощных моторов, шум воды, удары волн,
ночь, сомкнувшаяся вокруг, будто
черная сфера - все это вызывало в памяти столько воспоминаний, хороших и плохих;
но сейчас не время, решила она.
Слишком многое поставлено на карту, слишком много нитей надо связать воедино. И
каждый скачок катера на волнах,
каждая миля, поглощаемая им со скоростью тридцать пять узлов, приближали ее к
неизбежному решению всех этих дел.
Тересе вдруг захотелось, чтобы этот бег без всяких ориентиров во тьме, где
единственными светлыми точками были очень
далекие огоньки земли или других судов, продолжался еще и еще. Продолжался
бесконечно, чтобы можно было отодвинуть
во времени все, что ей предстояло сделать, и оставаться здесь, словно повиснув
между морем и ночью, в этой передышке на
полпути, где нет ответственности за что бы то ни было, а есть только ожидание, и
рев моторов за спиной, и резина бортов,
упруго натягивающаяся при каждом прыжке, и ветер в лицо, и брызги пены, и темная
спина мужчины, склонившегося над
панелью управления, так напоминающая ей спину другого мужчины.
Других мужчин.
Это был час, такой же мрачный, как она сама. Она, Тереса. По крайней мере,
именно так она ощущала ночь и саму себя.
Небо, в котором лишь ненадолго появился тоненький серп месяца, а теперь не было
ни его, ни звезд - только мрак,
неумолимо наступающий с востока и уже готовый поглотить последнюю искорку
носового огня "Холоитскуинтле". Тереса
внимательно прислушивалась к своему иссохшему сердцу, а ее абсолютно спокойная
голова подсчитывала и выстраивала по
порядку, одну за одной, все еще не завершенные детали, как долларовые банкноты в
пачках, с которыми она имела дело
много веков назад на улице Хуареса в Кульякане - вплоть до того самого дня,
когда рядом с ней затормозил черный
"бронко", и Блондин Давила опустил окошко, и она, сама того не зная, вступила на
долгий путь, в конце концов приведший
ее сюда, в море неподалеку от Гибралтарского пролива, и запутавший в петли столь
абсурдного парадокса. Она перешла
через реку при высокой воде, со сбившимися на сторону вьюками. Или собиралась
это сделать.
- "Синалоа", сеньора!
Восклицание вырвало Тересу из размышлений, заставило вздрогнуть. Черт
побери, подумала она. Синалоа - как нарочно,
именно в эту ночь, именно сейчас.
Капитан указывал на огни, которые быстро приближались за стеной брызг и
силуэтами телохранителей, скорчившихся на
носу. Яхта шла курсом на северо-восток - светлая, белая, стройная, окруженная
отражениями своих огней, пляшущих на
поверхности волн. Невинная, как голубица, подумала Тереса. Капитан заставил
"Валиант" описать широкий полукруг и
подвел его к кормовой платформе, где уже стоял наготове один из матросов. Прежде
чем телохранители, уже
направлявшиеся к Тересе, чтобы помочь, успели приблизиться, она, прикинув силу
качки, поставила ногу на упругую резину
и, воспользовавшись моментом, когда лодку в очередной раз качнуло к яхте,
перепрыгнула на платформу. Не простившись с
людьми в лодке, не оглядываясь, она пошла по палубе, разминая онемевшие от
холода ноги, а матрос отдал швартов, и лодка
с тремя мужчинами, выполнившими свою миссию, ушла, взревев мотором, к своей базе
в Эстепоне. Тереса спустилась в
каюту, пресной водой смыла соль с лица, закурила и налила в стакан на три пальца
текилы. Она выпила ее залпом перед
зеркалом в ванной. От крепости из глаз брызнули слезы. Тереса стояла с сигаретой
в одной руке и пустым стаканом в другой,
глядя, как капли медленно стекают по лицу. Ей не понравилось выражение этого
лица; а может, оно принадлежало не ей, а
той женщине, что смотрела на нее из зеркала: темные круги под глазами,
спутанные, жесткие от соли волосы. И эти слезы.
Они снова встретились, и та, другая, выглядела более усталой и постаревшей.
Вдруг Тереса повернулась, вошла в каюту,
открыла шкаф, где лежала ее сумка, достала кожаное портмоне со своими инициалами
и долго смотрела на потрепанную
половинку фотографии, которую всегда хранила там; приблизив руку со снимком к
лицу, смотрела, сравнивая себя с
молоденькой девушкой: широко распахнутые черные глаза, плечи обнимает, словно
защищая, рука Блондина Давилы в
рукаве летной куртки.
В кармане джинсов зазвонил телефон. Голос Рисокарпасо кратко, без лишних
подробностей и объяснений, сообщил:
- Крестный отец детей заплатил за крещение. - Тереса потребовала
подтверждения, и голос ответил, что никаких сомнений
нет:
- На праздник прибыла вся семья. Только что подтвердили в Кадисе.
Выключив телефон, Тереса снова сунула его в карман. Ее опять затошнило.
Алкоголь не сочетается с качкой. С тем, что
она только что услышала, и тем, чему предстояло случиться. Она осторожно вложила
фотографию в портмоне, затушила в
пепельнице сигарету, рассчитала три шага, отделявшие ее от унитаза, и, спокойно
пройдя это расстояние, опустилась на
колени, чтобы извергнуть из себя текилу и остатки слез.
Еще раз умывшись и надев поверх свитера непромокаемую куртку, она вышла на
палубу. Ее ждал Поте Гальвес -
неподвижный черный силуэт у планшира.
- Где он? - спросила Тереса.
Киллер ответил не сразу Как будто обдумывал свой ответ. Или хотел дать ей
возможность подумать.
- Внизу, - сказал он наконец. - В каюте номер четыре.
Держась за тиковые перила, Тереса спустилась. В коридоре Поте Гальвес,
пробормотав:
- Позвольте, хозяйка, - протиснулся вперед, открыл запертую на ключ дверь
и, окинув каюту профессиональным взглядом,
посторонился, пропуская Тересу. А сам, войдя следом, тут же запер дверь за
собой.
- Недавно, - проговорила Тереса, - таможенники захватили "Лус Анхелиту".
Тео Альхарафе смотрел на нее пустым взглядом, словно издалека, словно
происходящее не имело к нему никакого
отношения. Суточная щетина на его подбородке отливала синевой. Он лежал на
койке, одетый в мятые китайские брюки и
черный свитер, в носках.
Ботинки стояли рядом на полу - Напали на нее в трехстах милях к западу от
Гибралтара, - продолжала Тереса. - Пару
часов назад.
Сейчас они ведут ее в Кадис... Они следили за ней от самой Картахены... Ты
знаешь, о каком судне я говорю, Тео?
- Конечно, знаю.
У него было время, подумала она. Здесь, в каюте.
Время, чтобы пораскинуть мозгами. Но он не знает, в какой момент ему был
вынесен приговор.
- Но кое-чего ты не знаешь, - сказала Тереса. - "Лус Анхелита" идет пустая.
Самое нелегальное, что они обнаружат, когда
распотрошат ее, - пара бутылок контрабандного виски... Ты понимаешь, что это
значит?
Тео застыл с полуоткрытым ртом, осмысливая услышанное.
- Приманка, - выговорил он наконец.
- Вот именно. А знаешь, почему я не сказала тебе раньше, что это судно
всего лишь приманка?.. Мне было нужно, чтобы
люди, которым ты передашь информацию, подумали то же самое, что и ты.
Он смотрел на нее точно так же, очень внимательно. Только кинул быстрый
взгляд на Поте Гальвеса и снова воззрился на
нее.
- Ты сегодня ночью провела другую операцию.
Он по-прежнему хорошо соображает, и я этому рада, подумала она. Я хочу,
чтобы он понял, за что. Иначе, вероятно, было
бы проще. Но я хочу, чтобы он понял.
Черт побери. Мужчина имеет право на это. На то, чтобы ему не врали, за что.
Все мои мужчины умирали, зная, за что они
умирают.
- Да. Другую операцию, о которой ты не знал. Пока шакалы из таможенной
службы потирали руки, беря на абордаж "Лус
Анхелиту", и искали тонну кокаина, которого на ней никогда не было, наши люди
делали дело в другом месте.
- Отлично спланировано... С каких пор ты знаешь?
Он мог бы отрицать, подумала она вдруг. Он мог бы все отрицать,
протестовать, возмущаться, говорить, что я сошла с
ума. Но он достаточно поразмыслил с тех пор, как Поте запер его здесь. Он знает
меня. Он, наверное, думает: зачем терять
время. Зачем.
- Давно. Этот мадридский судья... Надеюсь, ты заработал на этом. Хотя мне
очень хотелось бы знать, что ты это сделал не
ради денег.
Тео скривил тубы, и ей понравилось, что он настолько владеет собой. Ему
почти удалось улыбнуться.
Ну и выдержка у парня. Несмотря ни на что. Только он чересчур много
моргает. Никогда прежде она не видела, чтобы он
столько моргал.
- Я сделал это не только из-за денег.
- Тебя прижали?
Ему снова почти удалось выдавить из себя улыбку.
Но это была, скорее, сардоническая гримаса. В общем-то, безнадежная.
- Представь себе.
- Понимаю.
- Ты правда понимаешь?.. - Тео, нахмурившись, мысленно проанализировал это
слово, пытаясь понять, не сулит ли оно
ему чего-нибудь хорошего. - Да, может быть. Либо ты, либо я.
Ты или я, повторила про себе Тереса. Но он забывает о других: о докторе
Рамосе, Фариде Латакии, Альберто
Рисокарпасо... Обо всех, кто верил ему и мне. О людях, за которых мы в ответе. О
десятках преданных людей. И об одном
Иуде.
- Ты или я, - повторила она вслух.
- Вот именно.
Поте Гальвес, казалось, слился с тенями переборок, и они с Тео спокойно
смотрели в глаза друг другу Обычный разговор.
Ночью. Не хватает лишь музыки и бокалов. Такая же ночь, каких было много у них.
- Почему ты не пришел и не рассказал мне?.. Мы бы могли найти какое-нибудь
решение.
Тео покачал головой. Теперь он сидел на краю койки, спустив ноги в носках
на пол.
- Иногда все становится слишком сложным, - просто ответил он. - Человек
запутывается, окружает себя вещами, которые
становятся необходимыми. Мне дали возможность выйти, сохранив то, что я имею...
Начать с чистого листа.
- Да. Думаю, это я тоже могу понять.
Это слово - понять, - казалось, снова промелькнуло в мозгу Тео
предвестником надежды. Он смотрел на нее очень
внимательно.
- Я могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать, - сказал он. - Не будет
нужды меня...
- Допрашивать.
- Да.
- Тебя никто не будет допрашивать, Тео.
Он все вглядывался в нее, ища признаков надежды, анализируя каждое ее
слово. Потом снова заморгал.
Быстро глянул на Поте Гальвеса и вновь устремил глаза на нее.
- Весьма хитроумно.., сегодняшнее, - осторожно проговорил он наконец. -
Использовать меня, чтобы навести их на
пустышку... Мне и в голову не приходило... Это был кокаин?
Разведка, подумала она. Он еще не отказался от мысли пожить еще немного.
- Гашиш, - ответила она. - Двадцать тонн.
Тео сидел, обдумывая. Его губы снова изогнулись в слабой попытке изобразить
улыбку.
- Раз ты мне все рассказала, полагаю, ничего хорошего мне это не сулит, -
резюмировал он.
- Это точно. Не сулит.
Тео больше не моргал. Он по-прежнему вглядывался в нее, силясь отыскать
какие-то важные для себя знаки - ему одному
известно, какие. Мрачно. Если ты не можешь прочесть ничего в моем лице, подумала
она, если не понимаешь, почему я
молчу о том, о чем молчу, и слушаю то, что тебе еще нужно сказать мне, значит,
все то время, которое ты провел рядом со
мной, ничему тебя не научило. Ни ночи, ни дни, ни разговоры, ни молчание. Только
тогда скажи мне, куда ты смотрел,
обнимая меня, скотина. Хотя, быть может, в тебе больше мужской породы, чем я
думала. Если так, клянусь тебе, это меня
успокаивает. И радует. Чем больше настоящей мужской породы в тебе и во всех, тем
больше это меня успокаивает и радует.
- Мои девочки, - вдруг прошептал Тео.
Казалось, он наконец-то понял - как будто до этого представлял себе и
другие варианты развития событий.
- У меня же две девочки, - повторил он, как во сне, глядя на Тересу и не
видя ее. В слабом свете каютной лампочки его
щеки казались более впалыми: два продолговатых черных пятна от скул до челюстей
Он больше не походил на испанского
надменного орла.
Тереса глянула на бесстрастное лицо Поте Гальвеса. Ей доводилось читать
истории о самураях: когда кто-нибудь один
делал себе харакири, друг добивал его, чтобы не дать ему потерять самообладание.
Чуть сощуренные глаза киллера, ловящие
каждый жест хозяйки, лишь подчеркивали ассоциацию. Жаль, подумала Тереса.
Самообладание. Тео держался хорошо, и мне
хотелось бы видеть его таким до самого конца. Вспоминать его таким, когда будет
больше нечего вспомнить, если я сама
останусь в живых.
- Мои девочки, - снова повторил он.
Его голос звучал глухо и слегка дрожал, точно внезапно озяб. Невидящие
глаза, устремленные в никому не ведомую
точку. Глаза человека, который уже далеко, уже мертв. Мертвая плоть. Она знала
ее крепкой, твердой. Она наслаждалась ею.
А теперь это была мертвая плоть.
- Перестань, Тео.
- Мои девочки.
Бывает же такое, удивленно подумала Тереса. Твои девочки - сестры моего
сына или, может, станут ими, если через семь
месяцев я все еще буду дышать. А мне наплевать на то, что во мне. И точно так же
мне наплевать на то, что оно еще и твое, и
что ты уходишь, даже не зная, и незачем, черт побери, тебе о нем знать. Она не
чувствовала ни жалости, ни печали, ни
боязни.
Лишь такое же безразличие, как к тому, кого носила в утробе. А еще ей
хотелось скорее положить конец этой сцене, как,
бывает, хочется покончить с каким-либо неприятным делом. Корабль, который
отчаливает, сказал Олег Языков. Ничего не
оставляя позади. В конце концов, подумала она, это они привели меня сюда. В это
место, к этим мыслям. Все они: Блондин,
Сантьяго, дон Эпифанио Варгас, Кот Фьеррос, сам Тео. И даже Лейтенант О'Фаррелл.
Тереса посмотрела на Поте Гальвеса, и
он ответил взглядом своих прищуренных, выжидающих глаз. Это ваша игра, подумала
Тереса. В которую вы играли всегда, а
я просто меняла доллары на улице Хуарес. Я никогда не рвалась прыгнуть выше
головы. Не я выдумывала ваши идиотские
правила, но в конце концов мне пришлось усвоить их. Тереса поймала себя на том,
что начинает злиться, и поняла: в таком
состоянии она не должна делать того, что еще осталось сделать. Поэтому, опустив
голову, мысленно сосчитала до пяти,
чтобы успокоиться. Потом медленно, едва заметно кивнула. Поте Гальвес достал изза
пояса револьвер и потянулся к
лежащей на койке подушке.
Тео еще раз прошептал "мои девочки", а потом этот шепот перешел в долгий
стон, похожий на протест, или на упрек, или
на рыдание. Или, может, на все сразу вместе. Направляясь к двери, она заметила,
что его расширенные глаза по-прежнему
устремлены в какую-то отдаленную точку, и поняла, что он не видит ничего, кроме
темного, наполненного тенями колодца, к
краю которого его толкают. Тереса вышла в коридор. Лучше бы он успел надеть
ботинки, подумала она. Не дело мужчине
умирать в одних носках. Она услышала приглушенный выстрел в тот момент, когда
взялась за перила трапа, чтобы подняться
на палубу.
За спиной послышались шаги киллера. Не оборачиваясь, Тереса ждала. Подойдя,
он облокотился рядом на мокрый
планшир. На востоке едва начинала брезжить светлая полоска, огни берега все
приближались; точно на севере то вспыхивал,
то гас маяк Эстепоны. Тереса натянула на голову капюшон. Становилось холодно.
- Я вернусь, Крапчатый.
Она не сказала, куда. Излишне. Массивная фигура Поте Гальвеса чуть ниже
наклонилась над планширом.
Киллер молчал и думал. Тереса слышала его дыхание.
- Настала пора свести старые счеты.
Он молчал. Наверху, на капитанском мостике, подсвеченные бортовыми огнями,
вырисовывались два силуэта: капитан и
вахтенный матрос. Глухие, немые и слепые. Отрешенные от всего, кроме своих
приборов.
Они получали достаточно, чтобы их не касалось ничто из происходящего на
корме. Поте Гальвес по-прежнему стоял,
наклонившись, глядя на шумящую внизу черную воду - Вы, хозяйка, всегда знаете,
что делаете... Но, сдается мне, это может
плохо обернуться.
- Прежде я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждался.
Он растерянно провел рукой по волосам:
- Да что вы, хозяйка... Одна?.. Вы уж не обижайте меня.
В его голосе прозвучала настоящая боль. И упрямство. Некоторое время оба
стояли, глядя на мерцающий вдали свет
маяка.
- Нас могут скрутить обоих, - мягко сказала Тереса. - Крепко скрутить.
Поте Гальвес помолчал еще. Иногда молчание под-. водит итоги целой жизни.
Искоса глянув на телохранителя, Тереса
увидела, как он снова провел рукой по волосам и чуть ссутулился, повесив голову.
Как большой медведь, подумала она.
Преданный и бесхитростный. Покорный и решительный, готовый платить не торгуясь.
Потому что правила есть правила.
- Ну, уж там как получится, хозяйка... В конце концов, не все ли равно, где
умирать.
Он оглянулся и посмотрел на кильватерную струю "Синалоа", туда, где
опустилось в море тело Тео Альхарафе с
привязанным пятидесятикилограммовым свинцовым грузом.
- И хорошо, - прибавил он, - что иногда можно выбирать. Если можно.
Глава 17
Мой стакан остался недопитым
Над Кульяканом, штат Синалоа, шел дождь, и дом в районе Чапультепек,
казалось, был заключен в серую печаль, словно в
большой воздушный пузырь. Будто существовала четкая граница между цветами и
оттенками сада и свинцовыми тонами за
пределами его. Самые крупные капли дождя растекались по стеклам длинными
струйками, отчего все за окном выглядело
волнистым, а зелень травы и кроны индийских лавров смешивались, расплываясь, с
оранжевыми, белыми, лиловыми и
красными пятнами цветов; однако все цвета умирали там, где вздымались высокие
стены, окружающие сад. За ними
существовала лишь размытая, унылая панорама, в которой за невидимым провалом
русла Тамасулы едва можно было
различить только две башни и большой белый купол собора, а дальше за ним,
справа, выложенные желтыми изразцами
башенки церкви Святилища Господня.
Тереса стояла у окна небольшой гостиной на втором этаже, хотя полковник
Эдгар Ледесма, заместитель командующего
Девятой военной зоной, убеждал ее не делать этого. Каждое окно, сказал он, глядя
на нее своими холодными глазами
опытного и ко всему привычного военного, - это шанс для снайпера. А вы, сеньора,
приехали сюда не для того, чтобы давать
шансы кому бы то ни было. Полковник Ледесма достойно нес свои пять десятков
прожитых лет: полевая форма, очень
коротко, как у молоденького солдатика-новобранца, подстриженные волосы,
корректное, приятное обращение. Но Тереса
была уже по горло сыта ограниченным обзором из окон первого этажа, большой
гостиной, обставленной вычурной мебелью
вперемешку со стеклом, пластиком и кошмарными картинами на стенах (дом был
реквизирован у одного наркобарона,
сейчас отбывавшего срок в Пуэнте-Гранде), террасой и крыльцом, откуда были видны
только кусочек сада и пустой бассейн.
Сверху же она угадывала вдали очертания города Кульякан, дополняя их тем, что
хранила в памяти. А еще ей был виден один
из федералов, несших службу внутри ограды: в фуражке и непромокаемом Плаще,
натянутом на пуленепробиваемый жилет,
с автоматом Р-15 в руках, он курил, прислонившись спиной к стволу мангового
дерева, под кроной которого прятался от
дождя. Значительно дальше, за воротами, выходящими на улицу Генерала Анайи,
виднелся армейский фургон, а рядом -
зеленые силуэты двух солдат, охранявших его в полном боевом снаряжении. Так
предусмотрено соглашением, сообщил ей
полковник Ледесма четыре дня назад, когда самолет "Лирджет", доставивший ее
специальным рейсом из Майами
(единственная остановка после Мадрида: ДЭА рекомендовал не делать никаких
промежуточных посадок на мексиканской
земле), приземлился в аэропорту Кульякана. Девятая зона брала на себя
ответственность за общую безопасность, а за
ближнюю отвечали федералы. Судебную полицию и дорожников решено было не
привлекать, потому что обычно они
оказывались более податливыми на подкуп, а некоторые довольно регулярно служили
наркобаронам киллерами. Федералы
также бывали неравнодушны к пачке долларов, однако элитная группа, доставленная
из столицы (в нее запретили включать
агентов, имеющих родственные или дружеские связи в Синалоа), как говорили, была
неоднократно проверена в деле и
доказала свою порядочность и эффективность. Что касается военных, не то чтобы
они были абсолютно неподкупны, но их
дисциплина и организованность повышали им цену. Военных труднее купить, а кроме
того, их больше уважали. Даже когда
они занимались в горах конфискациями, крестьяне считали, что они выполняют свою
работу, не превращая ее в сведение
счетов. Сам полковник Ледесма пользовался репутацией человека порядочного и
твердого. К тому же от рук наркомафиози
погиб его сын, молодой лейтенант. Это говорило само за себя.
- Вы бы отошли отсюда, хозяйка. Не дай бог, сквозняк.
- Будет тебе, Крапчатый, - улыбнулась она в ответ. - Не говори глупостей.
Похоже на странный сон: Тереса будто наблюдала некую цепь ситуаций,
происходящих не с ней. Последние две недели
выстроились в ее памяти как последовательность книжных глав, насыщенных
событиями и четко отграниченных друг от
друга. Ночь последней операции. Тео Альхарафе, читающий в тенях каюты, что для
него все кончено. Эктор Тапиа и Вилли
Ранхель, изумленно уставившиеся на нее в номере отеля "Пуэнте Романо" после
того, как она изложила им свое решение и
свои требования: не столица, а Кульякан. Дела надо делать как следует, сказала
она, или не браться за них вовсе. Подписание
приватных документов с гарантиями с обеих сторон в присутствии посла Соединенных
Штатов в Мадриде,
высокопоставленного чиновника из испанского Министерства юстиции и еще одного из
Министерства иностранных дел. А
потом, когда корабли были уже сожжены, долгое путешествие над Атлантикой,
техническая остановка на взлетнопосадочной
полосе аэропорта Майами, оцепленный полицейскими "Лирджет", лицо Поте
Гальвеса, непроницаемое всякий
раз, когда их взгляды встреча
...Закладка в соц.сетях
