Жанр: Драма
Королева юга
... сделать, а может, и нет. Но я пришел, как
пришел двенадцать лет назад, когда был
тебе нужен.
- Я это знаю и благодарна вам. Вы никогда не причиняли мне зла, кроме того,
которое считали необходимым... Но у
каждого свой путь.
Воцарилось долгое молчание По крыше все так же барабанил дождь. Святой
Мальверде невозмутимо смотрел своими
нарисованными глазами в пустоту.
- Все это - то, что там, снаружи, - не гарантирует ровным счетом ничего, -
сказал наконец Варгас. - И тебе это известно. За
четырнадцать или шестнадцать часов много чего может случиться...
- Мне наплевать, - ответила Тереса. - Сейчас ваш черед отбивать удар.
Дон Эпифанио кивнул, повторив:
- Отбивать удар, - как будто этими словами она точно определила положение
вещей. Потом воздел обе руки и уронил их
вдоль тела жестом отчаяния. - Надо было убить тебя в ту ночь, - посетовал он. -
Прямо здесь. - Он сказал это ровным
голосом, очень вежливо: просто сообщил. Тереса смотрела на него со скамейки, не
шевелясь.
- Да, надо было, - спокойно произнесла она. - Но вы этого не сделали, и
теперь я заставляю вас за это расплачиваться.
Может, вы правы насчет того, что счет чересчур велик. На самом деле он относится
и к Блондину, и к Коту Фьерросу, и к
другим мужчинам, которых вы даже не знаете. А в итоге за всех приходится
расплачиваться вам. И я тоже расплачиваюсь.
- Ты сумасшедшая.
- Нет... - В свете отблесков, врывавшихся в часовню с улицы, и красноватого
пламени свечей Тереса встала. - Я мертвая.
Ваша Тересита Мендоса умерла двенадцать лет назад, и я приехала похоронить ее.
Она прижалась лбом к запотевшему стеклу, чувствуя, как его влажное
прикосновение освежает кожу. Струи дождя
сверкали в лучах прожекторов, установленных в саду, превращаясь в тысячи
светящихся капелек, которые летели вниз среди
ветвей деревьев или мерцали, повисая на кончиках листьев. В пальцах у Тересы
была зажата сигарета, бутылка "Эррадура
Репосадо" стояла на столе рядом со стаканом, полной пепельницей и "зиг-зауэром"
с тремя запасными магазинами. В
стереоустановке пел Хосе Альфредо. Тереса не знала, что это за кассета: одна ли
из тех, которые Поте Гальвес всегда ставил
для нее в машине и в номерах отелей, или она принадлежала бывшему хозяину этого
дома:
Мой стакан остался недопитым,
за тобой пошел тихонько я.
Она провела так уже несколько часов. Текила и музыка. Воспоминания и
настоящее, лишенное будущего.
"Что ж ты натворила, Маргарита... Понял я, что жизнь моя разбита. Понял я:
ты больше не моя". Она допила стакан,
налила снова и, захватив его, вернулась к окну, стараясь встать так, чтобы не
слишком вырисовываться на фоне освещенной
комнаты. Постояв, она вновь пригубила текилы и, ощущая на губах ее вкус,
принялась подпевать песне. "Полсудьбы моей
ушло с тобою.
Пусть она хранит тебя вдали".
- Все ушли, хозяйка.
Она медленно повернулась. Ей вдруг стало очень холодно. В дверях стоял Поте
Гальвес. Без пиджака. Он никогда не
появлялся перед ней в таком виде. В руке у него был радиопередатчик, на поясе -
револьвер в кожаной кобуре, и он выглядел
очень серьезным. Смертельно серьезным. От пота его рубашка местами прилипла к
грузному телу.
- Как это - все?
Он взглянул на нее почти с упреком. Зачем вы спрашиваете, если сами
понимаете. "Все" значит все, кроме вас и вашего
покорного слуги. Все это она прочла в его взгляде.
- Федералы - наша охрана, - наконец пояснил он. - В доме нет никого.
- И куда же они ушли?
Он не ответил. Только пожал плечами. Все остальное Тереса поняла по его
глазам. Поте Гальвесу не требовалось радара,
чтобы почуять псов.
- Погаси свет, - сказала она.
Комната погрузилась в темноту, разрезаемую лишь светом, падающим из
коридора и из окон, выходящих в сад, где горели
прожектора. Стереоустановка щелкнула, голос Хосе Альфредо умолк. Тереса,
укрываясь за рамой, осторожно выглянула
наружу. Вдалеке, за решеткой ворот, все выглядело нормально: в свете уличных
фонарей были видны машины и солдаты.
Однако в саду она не заметила никакого движения. Федерален, обычно
патрулировавших его, не было нигде.
- Когда они сменились, Крапчатый?
- Пятнадцать минут назад. Пришла новая группа, а те, другие, ушли.
- Сколько их было?
- Как всегда: трое в доме и шестеро в саду.
- А радио?
Поте дважды нажал кнопку передатчика и показал его Тересе.
- Ни черта, донья. Никто ни гу-гу Но если хотите, можем поговорить с
солдатами.
Тереса покачала головой. Подойдя к столу взяла "зиг-зауэр" и рассовала три
запасных магазина по карманам брюк - по
одному в каждый задний и один в правый передний. Очень тяжелые.
- Забудь о них. Слишком далеко. - Она передернула затвор, щелк, щелк, один
патрон в патроннике плюс четырнадцать в
магазине, и сунула пистолет за пояс. - А кроме того, они ведь вполне могут быть
заодно.
- Пойду взгляну, - сказал киллер. - С вашего разрешения.
Он вышел из комнаты - в одной руке револьвер, в другой передатчик, а
Тереса, снова подойдя к окну, осторожно
высунулась, чтобы окинуть взглядом сад. Казалось, все в порядке. На мгновение ей
показалось, что она заметила две черные
тени, пробирающиеся среди клумб под большими манговыми деревьями. И больше
ничего - да и в этом она была не очень
уверена.
Она прикоснулась кончиками пальцев к рукоятке пистолета. Килограмм стали,
свинца и пороха: не бог весть что по
сравнению с тем, что, наверное, ей сейчас устраивают там, снаружи. Но что
делать, если все так, а не иначе. Она сняла с
запястья браслет-недельку и спрятала в свободный карман. В такой ситуации
совершенно ни к чему звенеть, будто на тебе
колокольчик. Голова работала самостоятельно, как бы отдельно от нее, почти с
того момента, как Поте Гальвес пришел и
сообщил о беде. "За" и "против", их соотношение. Возможное и невозможное. Она
еще раз прикинула на глаз расстояние,
отделявшее дом от решетки и каменных стен, и мысленно перебрала то, что отмечала
в памяти последние несколько дней:
защищенные и открытые места, возможные пути отхода, ловушки, которых следует
избегать. Она столько думала обо всем
этом, что сейчас, повторяя пункт за пунктом, не успела почувствовать страх. Если
только не было страхом ощущение
физической незащищенности: уязвимой плоти и бесконечного одиночества.
Ситуация.
В этом все дело, внезапно поняла она. На самом деле она приехала в Кульякан
не для того, чтобы давать показания против
дона Эпифанио Варгаса, а для того, чтобы Поте Гальвес сказал: мы остались одни,
хозяйка, и она почувствовала себя так, как
сейчас, с "зиг-зауэром" за поясом, готовой к испытанию. Готовой переступить
порог темной двери, которая двенадцать лет
стояла у нее перед глазами, отнимая сон грязными серыми рассветами. А когда я
снова увижу дневной свет, подумала она,
если только увижу все будет иначе. Или не будет.
Отодвинувшись от окна, она подошла к столу и сделала последний глоток
текилы. Мой стакан остался недопитым,
подумала она. На потом. Она еще улыбалась - эта улыбка, родившись на губах,
растекалась куда-то внутрь, - когда в светлом
прямоугольнике двери обрисовалась фигура Поте Гальвеса. В руках у него был
"козий рог", на плече - брезентовая сумка с
чем-то тяжелым. Тереса инстинктивно протянулась было к пистолету, но задержала
руку на полпути. Только не Крапчатый,
сказала она себе. Я лучше повернусь к нему спиной, и пусть он убьет меня, чем
перестану ему доверять и позволю, чтобы он
понял это.
- Паршивое дело, хозяйка, - сказал он. - Нам устроили такую ловушку, что
любо-дорого. Проклятые недоноски.
- Федералы или солдаты?.. Или и те и другие?
- Сдается мне, что федералы, а другие стоят и глазеют. Но все знают.
Попросить помощи по радио?
Тереса засмеялась.
- У кого? - сказала она. - Они же все отправились в "Дуранго" объедаться
блинчиками с мясом.
Поте Гальвес посмотрел на нее, почесал себе висок стволом "козьего рога" и
в конце концов изобразил на лице улыбку,
одновременно растерянную и свирепую.
- Что правда, то правда, донья, - уже понимая, ответил он. - Сделаем что
сможем. - Он сказал это, и они еще несколько
мгновений стояли между светом и тенью, глядя друг на друга глаза в глаза, так,
как никогда не смотрели прежде. Потом
Тереса снова рассмеялась - искренне, от души, и Поте Гальвес кивнул, как
человек, понимающий хорошую шутку. - Это же
Кульякан, хозяйка, - сказал он, - и как хорошо, что вы сейчас смеетесь. Эх, если
бы вас могли видеть эти собаки, прежде чем
мы зададим им жару или они нам.
- Наверное, я смеюсь от страха, - ответила она. - От страха, что умру Или
от страха, что мне будет больно умирать.
А он кивнул еще раз и сказал:
- Ну однако, всем бывает страшно, хозяйка, а вы что думали? Но быстро
прикончить нас у них не получится. И умрем ли
мы, нет ли, а кое-кому тоже придется.
Слушать. Шорохи, скрипы, шум дождя, бьющего в стекла и по крыше. Стараться,
чтобы их не заглушало биение сердца,
биение крови в тончайших сосудах в ушах.
Рассчитывать каждый шаг, каждый взгляд. Неподвижность, сухой рот;
напряжение - оно болезненно поднимается по
ногам и животу к груди, перехватывая то слабое дыхание, которое ты еще себе
позволяешь. Тяжесть "зиг-зауэра" в правой
ладони, плотно охватившей его рукоятку. Волосы - они лезут в глаза, приходится
убирать их с лица. Капля пота - она
скатывается до века, жжет слезный мешочек, и в конце концов ты слизываешь ее с
губ кончиком языка. Соленая капля.
Ожидание.
Еще один скрип в коридоре, а может, на лестнице.
Взгляд Поте Гальвеса из двери напротив, уже сосредоточенный,
профессиональный. Обманчиво массивная фигура,
опустившаяся на одно колено, половина лица - другая скрыта за косяком двери -
над изготовленным к бою "козьим рогом", с
автомата снят приклад для удобства, вставлен магазин на тридцать патронов, а еще
один, перевернутый, прикручен липкой
лентой к первому, чтобы вставить немедленно, как только тот опустеет.
Снова скрипы. На лестнице.
Мой стакан, беззвучно шепчет Тереса, остался недопитым. Она ощущает пустоту
внутри и полную ясность снаружи. Ни
рассуждений, ни мыслей. Ничего, кроме бессмысленно повторяемой строчки песни и
концентрации всех чувств на
истолковании звуков и ощущений В конце коридора, над поворотом лестницы, висит
картина - черные кони несутся по
бескрайней зеленой равнине. Впереди всех - белый. Тереса считает коней: четыре
черных и один белый. Она считает их так
же, как считала двенадцать колонок лестничной балюстрады, пять цветов витража,
выходящего в сад, пять дверей с этой
стороны коридора, три бра на стенах и лампу на потолке. А еще она мысленно
считает патрон в канале ствола и
четырнадцать в магазине, первый выстрел как бы двойной, он немного жестче,
приходится прикладывать больше силы, а
потом остальные идут уже легко, один за другим, и так все сорок пять патронов из
тяжелых магазинов, оттягивающих ей
карманы джинсов. Запас есть, хотя все зависит от того, с чем придут эти
мерзавцы. В любом случае, рекомендовал ей Поте
Гальвес, лучше расходовать запас понемножку, хозяйка. Не нервничать, не
торопиться, выпускать по одному. Так на дольше
хватает и меньше уходит. А если кончатся патроны, материте их, от этого тоже
бывает больно.
Скрипы - это шаги. Вверх по лестнице.
Над площадкой осторожно высовывается голова.
Черные волосы, молодой. Потом появляются плечи и рядом еще одна голова. Оба
держат оружие впереди себя, описывая
стволами полукруги в поисках цели. Тереса вытягивает руку, искоса смотрит на
Поте Гальвеса, задерживает дыхание,
нажимает на спусковой крючок.
"Зиг-зауэр" подпрыгивает, выплевывая, как удары грома, свои бум, бум, бум,
и, прежде чем раздается третий, все звуки в
коридоре поглощают короткие очереди автомата киллера, траа-та, грохочет он,
траа-та, траа-та, и коридор наполняется
едким дымом, и в нем видно, как разлетается на обломки и щепки половина колонок
балюстрады, траа-та, траа-та, и обе
головы исчезают, и с нижнего этажа доносятся крики и топот убегающих ног; и
тогда Тереса перестает стрелять и отводит в
сторону свой пистолет, потому что Поте с ловкостью, неожиданной в человеке его
габаритов, наклоняется и бежит,
пригнувшись, к лестнице, траа-та, траа-та, снова грохочет его "козий рог" на
полпути, а добежав, он опускает ствол АК вниз,
дает, не целясь, еще одну очередь, нашаривает в висящей на плече сумке гранату,
зубами, как в фильмах, выдергивает из нее
чеку, кидает в проем лестницы, все так же согнувшись, возвращается бегом и со
всего размаху бросается животом на пол, а в
проеме раздается: пум-пумбааа, и среди дыма, и грохота, и горячего воздуха,
который волной бьет в лицо Тересе, все, что
было на лестнице, в том числе кони, летит ко всем чертям.
Вселенский хаос Внезапно во всем доме гаснет свет. Тереса не знает, хорошо
это или плохо. Она бежит к окну, смотрит
наружу и убеждается, что сад тоже погрузился в темноту, и единственные пятна
света - это фонари на улице, по ту сторону
каменных стен и решетки. Пригнувшись, бежит назад, к двери, по пути натыкается
на стол и опрокидывает его вместе со
всем, что там оставалось, текила и сигареты к черту, и, снова упав на пол,
выставляет из-за косяка только пистолет и
половину лица. Лестничный проем теперь - почти черный колодец, слабо освещенный
отдаленным уличным заревом: оно
проникает внутрь сквозь разбитые стекла витража.
- Как вы там, донья?
Поте Гальвес прошептал это едва слышно.
- Хорошо, - так же тихонько отвечает Тереса. - Неплохо. - Киллер не говорит
больше ничего. Она угадывает очертания его
тела в темноте, в трех метрах от себя, через коридор. - Крапчатый, - шепчет она.
- Твоя чертова белая рубашка так и светится.
- Ну, однако, делать нечего, - отвечает он. - Сейчас уже не до
переодеваний... Вы хорошо все делаете, хозяйка. Экономьте
патроны.
Почему мне сейчас не страшно, спрашивает себя Тереса. В конце концов, со
мной все это происходит или с кем? Рука,
которой она прикасается ко лбу, суха и холодна как лед, а другая, сжимающая
рукоятку пистолета, мокра от пота. Пусть ктонибудь
мне скажет, какая из них моя.
- Вот они, сукины дети, возвращаются, - бормочет Поте Гальвес, поднимая
"козий рог" к плечу.
Траа-та. Траа-та. Короткие, как и прежде, очереди, гильзы калибра 7,62
стучат об пол, как град, клубящийся среди теней
дым, от которого щиплет горло, вспышки АК Поте Гальвеса, вспышки "зиг-зауэра",
который Тереса сжимает обеими руками,
бум, бум, бум, открывая рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки,
прогибающиеся внутрь от грохота выстрелов. Она
стреляет по вспышкам, возникающим на лестнице: из них вырывается и проносится
мимо звонкое жужжание, дзиннн,
дзиннн, а потом слышатся зловещие щелчки о гипс стен и дерево дверей, и со
звоном обрушиваются стекла окон по другую
сторону коридора.
Вдруг затвор пистолета застревает в заднем положении, щелк, щелк, не
стреляет, Тереса растеряна, но тут же понимает, в
чем дело, нажимает кнопку, чтобы выбросить пустой магазин, и вставляет другой,
тот, что был у нее в переднем кармане
джинсов, и затвор, освободившись, загоняет патрон в патронник. Она собирается
снова стрелять, но не стреляет, потому что
Поте Гальвес наполовину высунулся из своего укрытия, и еще одна его граната
катится по коридору к лестнице, и на этот раз
вспышка от взрыва в темноте кажется огромной, снова пум-пумбааа, сукины дети, и
когда киллер поднимается и бежит,
пригнувшись, по коридору, Тереса тоже встает и бежит рядом с ним, и они вместе
добегают до разрушенной балюстрады, и
когда наклоняются, чтобы изрешетить своими выстрелами все внизу, вспышки
освещают по меньшей мере два тела,
распростертых среди обломков ступеней.
Черт побери. От порохового дыма у нее саднит легкие.
Она изо всех сил давит в себе кашель. Она не знает, сколько времени прошло.
Ей очень хочется пить. Страха нет.
- Сколько осталось патронов, хозяйка?
- Мало.
- Держите.
В темноте она ловит в воздухе два из трех полных магазинов, которые бросает
ей Поте Гальвес. Третий оказывается на
полу, Тереса ощупью находит его и сует в задний карман.
- Нам так никто и не поможет, донья?
- Не говори глупостей.
- Солдаты же там, снаружи... Полковник вроде бы приличный парень.
- Его полномочия кончаются на улице, у решетки.
Вот если бы мы добрались туда...
- Не выйдет. Чересчур далеко.
- Да. Чересчур далеко.
Скрип и шаги. Она сжимает пистолет и, сжав зубы, целится в тени. Может,
пришел мой час, думает она. Но никто не
поднимается. Черт побери. Ложная тревога.
И вдруг - вот они: не было слышно, как они поднялись. На этот раз граната,
катящаяся по полу, предназначена им двоим,
и Поте Гальвесу едва хватает времени, чтобы понять это. Тереса закатывается в
комнату, прикрывая голову руками, и
грохнувший взрыв озаряет коридор и прямоугольник двери ярко, как днем.
Оглушенная, она не сразу понимает, что
отдаленный шум у нее в ушах - яростные очереди Поте Гальвеса. Я тоже должна чтонибудь
сделать, думает она. Поэтому
приподнимается, пошатываясь, еще не придя в себя от взрыва, хватает пистолет, на
коленях ползет к двери, опирается рукой
о косяк, кое-как встает, выходит и стреляет вслепую, бум, бум, бум, вспышки
среди вспышек, а шум нарастает, становится
все отчетливее и ближе, и внезапно она оказывается лицом к лицу с тенями,
бегущими к ней среди молний оранжевого,
синего и белого света, бум, бум, бум, и мимо проносятся пули, дзиннн, дзиннн, и
щелкают о стены вокруг нее, пока совсем
рядом, сзади, из-под ее левой руки, не высовывается ствол АК Поте Гальвеса,
траааааа-та, траааааа-та, теперь это не
короткие очереди, а бесконечно длинные, она слышит, как он кричит: сволочи,
сволочи, и понимает - что-то не так, наверное,
попали в него или в нее, быть может, она сама в эту минуту умирает, не зная об
этом. Но ее правая рука по-прежнему
нажимает на спусковой крючок, бум, бум, и если я стреляю, значит, я жива, думает
она. Я стреляю, следовательно, я
существую.
Прижавшись спиной к стене, Тереса вставляет в "зигзауэр" последний магазин.
Странно, что на ней ни царапины. Шум
дождя снаружи, в саду. Временами она слышит, как Поте Гальвес ругается сквозь
зубы.
- Ты ранен, Крапчатый?
- Да, не повезло, хозяйка... Зацепило-таки меня.
- Тебе больно?
- Здорово больно. Зачем говорить, что нет, если да.
- Крапчатый.
- Да.
- Здесь паршиво. Я не хочу, чтобы они сцапали нас тут без патронов, как
кроликов.
- Командуйте. Вы же командир.
Крыльцо, решает она. Над ним наклонный навес, внизу кусты. Пролезть в окно
на крышу не проблема, в нем уже не
осталось ни одного целого стекла. Оно в другом конце коридора. Если удастся
добежать туда, они смогут спрыгнуть в сад и
добраться, или попробовать добраться до решетки ворот или стены, выходящей на
улицу. Дождь может и помешать им, и
спасти им жизнь.
Военные тоже могут начать палить по ним, но это просто еще один риск. Там,
снаружи, есть журналисты и зеваки. Там
это будет не так легко, как в доме. Дон Эпифанио Варгас может купить многих, но
никто не может купить всех.
- Крапчатый, ты можешь двигаться?
- Ну, однако, могу, хозяйка. Могу.
- Тогда смотри: окно в конце коридора, а оттуда в сад.
- Как скажете.
Такое уже было однажды, думает Тереса. Было что-то похожее, и Поте Гальвес
тоже был там.
- Крапчатый.
- Слушаю.
- Сколько осталось гранат?
- Одна.
- Ну, давай.
Граната еще катится, когда они бросаются бежать по коридору, и взрыв
застает их как раз у окна. Слыша за спиной
очереди "козьего рога" Поте Гальвеса, Тереса перекидывает ноги через раму,
стараясь не пораниться об осколки, однако,
опершись левой рукой, чувствует острую боль. По ладони стекает густая горячая
жидкость, она выбирается наружу и дождь
хлещет ее по лицу. Черепица навеса скрипит под ногами. Она засовывает пистолет
за пояс и съезжает по мокрой наклонной
поверхности, придерживаясь за водосточный желоб. Потом, задержавшись на
мгновение, соскальзывает вниз.
Шлепая по грязи, она приподнимается, достает из-за пояса пистолет. Где-то
недалеко приземляется Поте Гальвес. Удар.
Стон боли.
- Беги, Крапчатый. К ограде.
Времени уже нет. Луч карманного фонаря торопливо шарит из окна первого
этажа, и опять полыхают вспышки. Теперь
пули шлепаются в лужи. Тереса поднимает "зиг-зауэр". Только бы это дерьмо не
заело, думает она. Стреляет, не теряя
головы, аккуратно, описывая стволом дугу, потом снова бросается плашмя в жидкую
грязь. Внезапно до нее доходит, что
Поте Гальвес не стреляет. Она оборачивается и в свете далекого уличного фонаря
видит, что он привалился к столбу с другой
стороны крыльца.
- Вы уж извините, хозяйка... - доносится до нее шепот. - На этот раз мне и
правда крепко досталось.
- Куда?
- В самое нутро... Не знаю, дождь это или кровь, но льет так, что любодорого.
Тереса закусывает измазанные землей губы. Смотрит на огни за оградой, на
уличные фонари, на черные в их свете
силуэты пальм и манговых деревьев. Будет трудно сделать это в одиночку, думает
она.
- А "козий рог"?
- Вон он, лежит... Как раз между вами и мной... Я вставил двойной магазин,
полнехонький, но выронил, когда в меня
попали.
Тереса чуть приподнимается. АК валяется на ступенях крыльца. Очередь,
выпущенная из дома, заставляет ее снова
вжаться в землю.
- Я не достану.
- Вот беда-то, однако... Мне правда очень жаль.
Она снова смотрит на улицу. За решеткой толпятся люди, воют полицейские
сирены. Мужской голос выкрикивает что-то в
мегафон, но она не разбирает слов.
Слева, в зарослях, чавкает грязь. Шаги. Вроде бы мелькнула тень. Кто-то
пытается обойти их с той стороны.
Надеюсь, вдруг четко возникает в голове мысль, что у этих скотов нет
приборов ночного видения.
- Мне нужен "рог", - говорит Тереса.
Поте Гальвес отвечает не сразу. Как будто сперва подумав.
- Я больше не могу стрелять, хозяйка, - отвечает он наконец. - Мочи нет...
Но попробовать вам его подкинуть я могу.
- Не пори чепухи. Как только ты высунешься, тебя шлепнут.
- Да мне наплевать. Уж коли пришел конец, так пришел, никуда не денешься.
Еще одна тень, чавканье шагов среди деревьев. Время уходит, понимает
Тереса. Еще две минуты, и единственный путь к
спасению будет закрыт.
- Поте.
Молчание. Она никогда не называла его так - по имени.
- К вашим услугам.
- Брось мне этот чертов "рог".
Снова молчание. Дождь шлепает по лужам и листьям деревьев. Потом с той
стороны крыльца доносится приглушенный
голос киллера:
- Для меня было честью знать вас, хозяйка.
- А для меня - тебя.
Это баллада о белом коне, тихонько напевает Потемкин Гальвес. И, слыша эти
слова, сопя от ярости и отчаяния, Тереса
сжимает "зиг-зауэр", приподнимается и начинает стрелять по дому, чтобы прикрыть
своего мужчину. И тогда ночь снова
взрывается вспышками, пули щелкают по крыльцу и по стволам деревьев; и она
видит, как среди огня поднимается
массивный черный силуэт и медленно, отчаянно медленно, хромая, направляется к
ней, и пули со всех сторон начинают
лететь гуще и одна за другой вонзаются в его тело, раздергивая его, как
марионетку, которой ломают суставы, пока он не
валится на колени рядом с "козьим рогом". И, уже мертвый, в последней судороге
агонии, поднимает автомат за ствол и
бросает перед собой - вслепую, туда, где, он еще помнит, должна быть Тереса, -
прежде, чем скатиться по ступеням и рухнуть
лицом вниз в грязь.
И тогда раздается ее крик. Сволочи, проклятые сволочи, сукины дети, кричит
она, и этот вопль разрывает ей
внутренности, и она выпускает все оставшиеся патроны в сторону дома, бросает
пистолет, подхватывает "козий рог" и
бросается, скользя и чавкая в жидкой грязи, к деревьям слева, туда, где скрылись
две тени, и кусты хлещут ее по лицу, и
слепит льющая с неба вода.
Тень четче остальных, автомат к лицу, короткая очередь, отдача, приклад
бьет ее в подбородок. Этого еще не хватало.
Вспышки сзади и сбоку, решетка и стена ближе, чем раньше, люди на освещенной
улице, голос, неразборчиво громыхающий
в мегафоне. Тень исчезла, Тереса бежит, согнувшись, с раскаленным автоматом в
руках, видит притаившуюся тень. Тень
шевелится, поэтому Тереса, не останавливаясь, выставляет в ее сторону ствол
"козьего рога" и делает один выстрел.
Наверняка не получится, едва угасает вспышка, думает она, пригибаясь еще
ниже. Наверняка. Сзади опять выстрелы,
дзиннн, дзиннн, проносится мимо ее головы.
Она поворачивается, снова нажимает на спусковой крючок, отдача чуть не
выбивает чертов "козий рог" у нее из рук,
вспышки от собственных выстрелов ослепляют ее, и, ничего не видя, она прыгает в
сторону - в тот самый миг, когда чей-то
автомат прошивает пулями то место, где она стояла секундой раньше. На тебе,
сволочь. Еще одна тень впереди. Топот
бегущих ног сзади, за спиной. Тереса и тень стреляют друг в друга в упор, так
близко, что в мгновенном сполохе выстрелов
она различает усы, вытаращенные глаза, провал открытого рта. Рванувшись вперед,
она едва не толкает человека стволом
АК, когда он падает на колени среди кустов. Дзиииннн. Новые пули ищут ее, она
спотыкается, катится по земле. "Козий рог"
клацает: клик, клак. Тереса бросается спиной в грязь и ползет так, отталкиваясь
ногами, дождь льется по ее лицу, она давит
на рычажок, выдергивает длинный сдвоенный магазин, переворачивает его, мысленно
молясь, чтобы он не был чересчур
забит грязью. Автомат больно давит ей на живот.
Последние тридцать патронов, думает она, обсасывая те, что выступают из
магазина. Вставляет его. Лязг металла. Она с
силой передергивает затвор. Снова лязгает металл. И тут от уже близкой решетки
до нее доносится восхищенный голос
какого-то солдата или полицейского:
- Молодчина!.. Покажите им, как умирает синалоанка!
Тереса оторопело смотрит туда. Не зная, выругаться или рассмеяться. Теперь
никто не стреляет. Она переворачивается,
становится на колени, потом приподнимается. Выплевывает горькую грязь, отдающую
металлом и порохом. Бежит зигзагом
между деревьями, но ее ноги слишком громко шлепают по грязи. Сзади снова вспышки
и грохот выстрелов. Ей кажется, хоть
она и не уверена, что у самой стены
Закладка в соц.сетях
