Жанр: Драма
Невидимки
...ы -
полицейские микрофоны. Они и с канадской стороны, и со стороны США. При помощи
аппаратуры копы прослушивают, о чем разговаривают люди, ожидающие разрешения на
выезд. У любого из нас могут оказаться кубинские сигары. Свежие фрукты.
Бриллианты. Заразные заболевания. Наркотики. За милю до подъезда к границе
Бренди велела нам помалкивать. Мы стоим в очереди и молчим.
Бренди разматывает парчовый шарф со своей прически. Он кажется бесконечным.
Бренди расправляет волосы и накрывает шарфом плечи и свой убийственный бюст. В
уши она вдевает простенькие золотые кольца, а жемчуг на шее заменяет тонкой
цепочкой с крестиком. В этот момент до нас доходит очередь, и мы предстаем перед
окошком офицера пограничной охраны.
Офицер в синей форме с золотым знаком на груди в зеркальных солнцезащитных очках
смотрит в компьютер и задает нам вопрос о гражданской принадлежности.
- Сэр, - протягивает Бренди. Ее новый голос неслыханно мил и мягок. - Сэр, мы
граждане Соединенных Штатов Америки, страны, которую называли величайшей в мире
до тех пор, пока ее не заполонили гомосексуалисты и распространители детской
порнографии...
- Ваши имена? - спрашивает офицер.
Бренди склоняется к Альфе и смотрит через раскрытое окно в глаза пограничнику.
- Мой муж, - говорит она, - человек честный и непорочный.
- Назовите мне, пожалуйста, ваши имена, - настаивает офицер.
Он смотрит на номерной знак нашей машины, потом на монитор компьютера. Ему не
составляет труда тут же узнать, что автомобиль, в котором мы сидим, взят
напрокат в Биллингсе, штат Монтана, три недели назад. Возможно, ему уже
известно, кто мы такие - три придурка, ворующие наркотики в богатых домах,
выставленных на продажу. Не исключено, что в данный момент информация о нас
высвечивается на мониторе его компьютера. А может, и нет.
- Я замужем, - почти выкрикивает Бренди, жаждущая обратить на себя внимание
офицера. - Я супруга многоуважаемого Скутера Александра, - говорит она,
облокотившись на колено Альфы,
- А это... - Бренди улыбается и проводит пальцем невидимую линию от своих губ к
Альфе. - Это мой зять, Сет Томас.
Крупная кисть указывает на меня на заднем сиденье.
- А там моя дочь, Бубба-Джоан.
Бренди без предупреждения изменяет наши судьбы. Иногда это действует мне на
нервы. Порой нам приходится по два раза в день привыкать к своей новой роли. К
новым именам. Новым родственным отношениям. Новым физическим или умственным
недостаткам.
Трудно вспомнить, кем я была в самом начале нашего пути.
Наверняка похожие отвратительные ощущения переживает постоянно видоизменяющийся
вирус СПИДа.
- Сэр? - Офицер обращается с Сету, бывшему Альфе Ромео, бывшему Чейзу
Манхэттену, бывшему Нэшу Рэмблеру, бывшему Уэллсу Фарбо, бывшему Эберхарду
Фаберу. - Сэр, вы везете в США какие-нибудь покупки?
Я легонько ударяю ногой по нижней части сиденья своего нового супруга.
С одной стороны от нашего автомобиля - равнина из грязи, оставленная отливом.
Небольшие волны движутся по направлению к нам. С другой стороны - цветочные
клумбы с желтыми и красными бегониями.
- Только не говорите, что никогда не видели наших передач! - восклицает Бренди.
- Они называются "Исцеление христианством". - Она играет пальцами с маленьким
крестиком, который висит у нее на шее. - Если вы смотрели хотя бы одно наше шоу,
то должны помнить: Господь в своей мудрости посчитал нужным сделать моего зятя
немым. Сет не может разговаривать.
Офицер несколько раз ударяет по клавишам. То, что он напечатал, вполне может
быть словом "ПРЕСТУПНИКИ". Или "НАРКОТИКИ". Или "ПОЙМАНЫ". Или это
"КОНТРАБАНДА", или "АРЕСТ".
- Ни звука, - шепчет Бренди едва уловимо прямо в ухо Сету. - Если пикнешь, в
Сиэтле я сделаю тебя Харвеем Уолбангером.
Офицер пограничной охраны заявляет:
- Чтобы позволить вам выехать за пределы Канады, я должен проверить ваши
паспорта. Будьте любезны.
Бренди картинно облизывает губы. Ее глаза сияют загадочным блеском. Шарф
неожиданно сползает с ее плеч, открывая взору шикарный полуобнаженный бюст.
Бренди смотрит на офицера и произносит:
- Одну минуточку.
Окно Сета бесшумно закрывается. Бренди откидывается на спинку сиденья, делает
глубокий вдох и выдох.
- Не поддаваться панике! - тихо приказывает она, достает губную помаду, целует
зеркало заднего вида и принимается красить свои большие губы. Ее слегка трясет,
и ей приходится придерживать руку с помадой другой рукой.
- Мы выберемся отсюда, - говорит она. - Но для этого мне понадобится презерватив
и освежитель дыхания. Бубба-Джоан, будь умницей, дай маме "эстрадерм".
Сет протягивает ей презерватив и мятный освежитель дыхания.
- Интересно, сколько времени потребуется, чтобы недельный запас девичьего сока
проник в задницу этого кретина? - произносит Бренди и закрывает помаду.
Я даю ей эстрагеновый пластырь.
Глава пятая
Вернемся в тот день, когда мы с Эви стоим среди толпы зевак у универмага "У
Брумбаха" и глазеем на чью-то собаку, задравшую лапу возле репродукции
"Воскресения Христова". Сделав свои дела, пес усаживается на землю, раздвигает
задние лапы и принимается лизать мешковатую вонючую задницу. Эви легонько
ударяет меня локтем в бок. Народ хлопает в ладоши и бросает монеты.
Мы заходим в магазин, начинаем рассматривать губные помады, пробуем некоторые из
них, проводя по обратной стороне ладони.
- Интересно, почему собаки себя лижут? - спрашиваю я.
- Просто потому, что они могут... - говорит Эви. - Потому что они не такие, как
люди.
В этот день мы восемь часов убили на учебу в школе фотомоделей.
Чтобы набрать проходной балл при поступлении, Эви, как обычно, прибегла к одной
из своих многочисленных хитростей.
Эви красит губы помадой таких оттенков, какие видишь у основания пениса в
порнофильмах. А теней на
верхнее веко накладывает столько, что походит на подопытное животное системы
изучения инфраструктуры рынка. От того количества лака, которое она выбрызгивает
на волосы, в озоновом слое над Академией модельного искусства Тейлор Роббертс
образовалась дыра.
Это было до моей аварии. Тогда мне казалось, что жизнь прекрасна.
На девятом этаже универмага "У Брумбаха", где мы бродим после занятий, продают
мебель. Вдоль стен здесь тянется ряд демонстрационных комнат: спален, столовых,
гостиных, библиотек, детских, общих, вещевых, домашних офисов, кабинетов.
У всех у них нет одной стены. Этой стороной они повернуты в центр этажа. Со
вкусом обставленные, идеально чистые, с покрытыми коврами полами, эти комнаты
освещены несколькими лампами, а мебель в них современная и удобная. Из скрытых
от глаз покупателя динамиков раздается белый шум.
По затемненным линолеумным проходам движутся люди. Проходы эти отделяют комнаты
от залитых прожекторным светом островков с наборами мебели в центре этажа.
Диваны и кресла стоят на разной формы коврах. Их окружают искусственные
растения. Умиротворенные мирки, средоточие света и красок в кишащей незнакомыми
друг другу людьми темноте.
- Это напоминает мне звуковой киносъемочный павильон, - говорит Эви. - Все
готово для съемки очередного эпизода. Студийная аудитория уже смотрит на тебя из
темноты.
Покупатели проходят мимо, а мы с Эви растягиваемся на кровати с розовым
балдахином и звоним по мобильному,
чтобы узнать предсказания астрологов. Мы уютно устраиваемся на обитой
твидом диванной секции, жуем попкорн и смотрим всякую чепуху по телевизору,
установленному напротив. Эви поднимает край футболки и показывает мне еще одно
колечко в пупке. Оттягивает низ проймы, и я вижу имплантационные шрамы на ее
теле.
- Мне так скучно у себя дома, - говорит Эви. - А когда на меня никто не смотрит,
мне кажется, я не настоящая. Ненавижу это ощущение!
Она восклицает:
- Я слоняюсь по "Брумбаху" вовсе не потому, что мечтаю об уединении!
Дома, в моей квартире Манус со своими журналами. С порнографическими журналами
для геев, которые он покупает якобы для работы. Каждое утро за завтраком Манус
показывает мне красочные фотографии парней, сосущих собственный член. Руками они
обхватывают согнутые в коленях ноги, а шею максимально вытягивают вниз, как
журавли. Каждый из них потерян в своем маленьком замкнутом кругу. Можно
поспорить, что все мужчины в мире хоть раз в жизни да пробовали проделать
подобное.
Манус говорит:
- Вот что нравится нормальному парню. Покажи мне романтику.
Вспышка.
Покажи мне самоотречение.
Каждый свернувшийся в петлю мужчина очень пластичен и имеет приличных размеров
член, поэтому ему больше никто в мире не нужен.
Манус указывает на фотографии румяным тостом и заявляет.
- Этим парням нет нужды смиряться с опостылевшими отношениями и нервничать по
поводу проблем на работе.
Манус откусывает кусок тоста и, пережевывая его, рассматривает журналы.
- Так можно жить до самой смерти, - заключает он, ковыряясь вилкой в белке
яичницы на тарелке.
После завтрака я отправляюсь в центр города в Академию модельного искусства
Тейлор Роббертс и занимаюсь самосовершенствованием. Потом собака лижет свою
задницу. Эви показывает мне следы членовредительства. Мы рассматриваем ее пупок.
У Эви дома никого нет. Есть куча родительских денег. Когда мы впервые ехали с
ней в "Брумбах" на городском автобусе, она расплатилась с водителем кредитной
карточкой и попросила, чтобы ей дали место у окна. А еще очень переживала, что
вес ее ручной клади превышает допустимую норму, и порывалась заплатить за нее.
Не знаю, что хуже - жить одной, как Эви, или вместе с Манусом.
В "Брумбахе" мы с Эви обычно дремлем в одной из дюжины великолепных спален. Или
усаживаемся на обитые ситцем клубные стулья, засовываем ватные шарики между
пальцев ног и красим ногти. Потом занимаемся по учебникам, выданным в школе
Тейлор Роббертс, за длинным полированным обеденным столом.
- Эти комнаты напоминают мне воспроизведение естественной среды обитания в
зоопарке, - говорит Эви. - Полярный лед из бетона, влажные джунгли из сварных
труб с пульверизаторами. Не находишь?
Каждый день после обеда мы с Эви играем главные роли в нашей личной
неестественной среде обитания. Продавщиц в это время обычно не бывает - они
ускользают в мужскую уборную и занимаются там с кем-нибудь сексом. А мы
устраиваем дневной спектакль, привлекая к себе внимание всех покупателей.
Все, что я усвоила на занятиях в школе Тейлор Роббертс, так это то, что при
ходьбе таз должен играть ведущую роль. А плечи следует держать расправленными.
Когда рекламируешь какой-то товар, необходимо провести к нему невидимую
зрительную линию. Например, если это тостер, нарисуй воздушную прямую, которая
соединила бы с ним твою улыбку. Если это плита, проведи к ней черту от своей
груди. Рекламируя новую машину, свяжи ее незримой нитью с низом живота. Все эти
трюки сводятся к единственному - к принуждению людей излишне остро реагировать
на какие-нибудь рисовые пирожные или новые туфли.
Мы пьем диетическую колу на розовой кровати в универсальном магазине "У
Брумбаха". Или сидим у туалетного столика и пытаемся при помощи корректирующих
карандашей изменить форму своих лиц. Из темноты на нас пялят глаза люди. Мы
видим только их очертания. Время от времени яркие огни ламп отражаются в стеклах
чьих-то очков. Малейшее наше движение, каждый жест, каждое слово разжигает
интерес окружающих. Это доставляет нам немалое удовольствие.
- Здесь так спокойно и безопасно, - протяжно произносит Эви, проводя рукой по
розовому сатину стеганого одеяла, взбивая подушки. - И кажется, что ничего
плохого никогда не произойдет. В академии все совсем по-другому. Или дома.
Абсолютно незнакомые нам люди в пиджаках стоят в линолеумном проходе и наблюдают
за нами. Это походит на телевизионные ток-шоу, где так легко быть откровенным в
присутствии целой студии народа. Можно болтать что угодно, главное, чтобы тебя
слушали.
- Эви, дорогая, - говорю я. - Многие в нашем классе - гораздо хуже нас с тобой.
Вот только знай меру, когда накладываешь румяна.
Мы поворачиваемся к зеркалу и смотрим на свои отражения. За нашими спинами
тройной ряд наблюдающих из темноты.
- Возьми вот. - Я подаю Эви маленький спонж. - Растушуй.
И Эви начинает плакать. Когда на тебя смотрит толпа зрителей, эмоции накалены до
предела. Все заканчивается приступом смеха или слезами, чего-то среднего не
бывает. Бедные тигры в зоопарке! На них постоянно глазеют. Вся их жизнь -
большая опера!
- Понимаешь, я перебарщиваю с румянами не просто из желания быть блистательной
топ-моделью, - говорит Эви. - Все дело в том, что мне жутко не хочется стареть.
Когда я думаю о том, что с каждым днем становлюсь старше, на душе делается
невыносимо гадко.
Эви с трудом сдерживает слезы, сжимает в руке маленький спонж и продолжает:
- Когда я была ребенком, мои родители хотели, чтобы вместо меня у них рос
мальчик. Я чувствовала себя отвратительно!
Иногда мы приходим сюда на высоких каблуках и разыгрываем драку - притворяемся,
что с наслаждением лупим друг друга по губам, как будто из-за парня, которого
обе хотим. А бывают и такие дни, когда в присутствии ротозеев и я, и Эви
признаемся, что мы вампиры.
- Да, - говорю я. - Мои родители тоже когда-то надо мной издевались.
Интерес толпы должен поддерживаться постоянно. Эви проводит рукой по волосам.
- Кстати, я проколола гребешок, расположенный между анальным отверстием и нижним
краем влагалища, - сообщает она.
Я плюхаюсь на кровать - перемещаюсь в центр сцены, - обнимаю подушку, поднимаю
голову и смотрю в потолок.
- Не то чтобы предки били меня или заставляли пить кровь, как делают сатанисты,
- вещаю я. - Просто они больше любили моего брата, потому что он был изуродован.
Эви тоже перемещается в центр комнаты. Она останавливается у торшера в стиле
первых переселенцев и возвышается надо мной, словно фонарный столб.
- У тебя был изуродованный брат?
Кто- то из зрителей закашливается. Свет ламп отражается от чьих-то наручных
часов.
- Да, мой братец был ужасно изувечен. Но все закончилось благополучно, - отвечаю
я. - Он мертв.
С неподдельной напряженностью в голосе Эви продолжает расспрашивать:
- О каких именно увечьях ты говоришь? У тебя есть еще братья или сестры? Это был
твой младший или старший брат?
Я вскакиваю с кровати и вскидываю голову:
- Нет! Хватит! Это слишком больно.
- Я действительно хочу знать, - отвечает Эви.
- Он был на год старше меня. Его лицо искалечило во время взрыва баллона с лаком
для волос. После этого мои предки совершенно позабыли о том, что у них есть еще
и второй ребенок.
Я устремляю взгляд на бутафорскую подушку и с чувством договариваю:
- Поэтому я лезла из кожи вон, пытаясь вновь завоевать их любовь.
Эви смотрит в пустоту и бормочет:
- Черт знает что! Черт знает что!
Ее игра так натуральна, так бесподобна, что я остаюсь в тени.
- Да, - медленно произношу я. - Ему и пальцем не приходилось шевелить. У него
было уродство - ожоги и шрамы, поэтому и все внимание уделялось ему.
Эви подходит ко мне почти вплотную и спрашивает:
- И что же с ним случилось потом, с твоим изувеченным братом? Тебе известно?
- Он умер, - протягиваю я и поворачиваюсь лицом к аудитории. - Умер от СПИДа.
Эви не унимается:
- Откуда ты это знаешь? Я вспыхиваю:
- Эви!
- Нет, правда, - настаивает Эви. - Почему твоего брата уже нет?
- СПИД - это тебе не шуточки! - отвечаю я. Эви заявляет:
- Твоя история больше похожа на выдумку!
Вот как запросто ситуация может выйти из-под контроля. Я вижу, что Эви чувствует
желание публики получить настоящую драму и просто на ходу придумывает, как
реагировать на мои реплики.
- Ты видела его, своего брата, - спрашивает она, - ты видела, как он умирал? Или
мертвого? Смотрела на него в гробу под звуки траурной музыки? Ты держала в руках
свидетельство, подтверждающее факт его смерти?
Люди наблюдают за нами, затаив дыхание.
- Да, - отвечаю я. - Естественно.
Теперь я начала лгать и могу на чем-нибудь попасться.
- Значит, ты видела его мертвым? - повторяет вопрос Эви.
Зрители не сводят с нас глаз.
- Абсолютно мертвым. Эви спрашивает:
- Где?
- Вспоминать это слишком больно, - говорю я и отхожу к стене, смежной с
гостиной.
Эви следует за мной.
- Так где же ты его видела? Люди продолжают следить за нами.
- В хосписе, - отвечаю я.
- В каком хосписе?
Я перехожу в гостиную, потом в другую, потом в следующую спальню, в кабинет, в
домашний офис, а Эви неотступно шагает за мной. Перемещается вслед за нами и
аудитория.
- Знаешь ведь, как это бывает, - говорю я. - Если парня-гомосексуалиста не
видишь достаточно долго, можешь догадаться, что его история закончилась
плачевно.
Эви смотрит на меня в упор:
- Итак, ты не уверена в том, что он мертв?
Мы пробегаем через очередную спальню, столовую, детскую, и я вскрикиваю:
- Речь идет о СПИДе, Эви! Это синоним безнадежности.
Эви резко останавливается и спрашивает:
- Почему?
Я чувствую, как с сотни различных сторон публика уходит от меня прочь.
А я действительно, действительно, действительно желаю, чтобы мой брат был
мертвым. И родители хотят того же. Потому что так легче. В этом случае я -
единственный ребенок. Пришел мой черед, черт подери. Мой.
Толпа покупателей рассеивается, оставляя нас наедине друг с другом в
безопасности магазинных комнат. А Бог продолжает за нами наблюдать. Он готов
покарать нас, если мы перегнем палку.
- А почему все это имеет для тебя такое значение? - спрашиваю я.
Эви разворачивается и идет прочь.
- Просто так.
Она замкнута в свое маленькое кольцо. И готова лизать свою задницу.
- Просто так. Забудь о том, что только что произошло.
На планете Бренди Александр управлением занимается детально разработанная
система богов и богинь. Некоторые из них - зло. Кто-то - само воплощение добра.
Это, например, Мэрилин Монро. А еще Нэнси Рейган и Валлис Ворфилд Симпсон[Валлис
Ворфилд Симпсон - супруга бывшего английского короля Эдуарда VIII, который в
1936 г. отрекся от престола]. Некоторые из богов и богинь мертвы. Другие живы.
Многие из них - пластические хирурги.
Система не стоит на месте. Боги и богини появляются и исчезают и по причине
изменения статуса перемещаются с одного места на другое.
Авраам Линкольн на небесах. Он преображает нашу машину в плавающий пузырь из
воздуха, пахнущего новеньким автомобилем: мы едем ровно и гладко, как в красивой
рекламе. Марлен Дитрих, по словам Бренди, в последние дни в ответе за погоду.
Сейчас осень, осень нашей тоски.
Мы в синем гробовом нутре взятого напрокат "линкольн-тауна". Мчим под свинцовыми
тучами по Интер-стейт-5. За рулем Сет. Мы всегда так сидим - Бренди с ним рядом,
спереди, а я сзади. Три часа живописного великолепия между Ванкувером и Сиэтлом
- вот что нас окружает. Асфальт и внутреннее сгорание продвигают наш "линкольнтаун"
вперед, на юг.
Путешествуя подобным образом, можно многое повидать. Окна нашей машины постоянно
закрыты, поэтому на планете Бренди Александр царит атмосфера теплой, спокойной,
тихой синевы. Температура - семьдесят градусов по Фаренгейту. Внешний мир из
деревьев и скал завивается и скручивается, - потому что мы смотрим на него
сквозь изогнутые стекла. Мы - государство-сателлит. Мы - маленький мир Бренди
Александр и летим по шоссе мимо всего, что его окружает.
Ведя машину вперед и вперед, Сет спрашивает:
- Вы не пробовали рассматривать жизнь как подобие телевидения?
У нас есть железное правило: когда Сет за рулем, радио выключено. И лишь потому,
что, услышь наш водитель песню Дайан Уорвик[Дайан Уорвик - американская певица,
звезда 60-х, тетя Уитни Хьюстон], он сразу начинает горько плакать. Из его глаз
катятся эстиниловые слезы, а грудь разрывается от рыданий проверы. А если Дайан
Уорвик поет "Берт Бакара", нам грозит наибольшая опасность - быть мгновенно
перевернутыми вверх ногами или расплющенными в столкновении с встречным
автомобилем.
Плач Сета, то, как искажаются точеные черты его лица и оно становится похожим на
печеное яблоко, то, как он начинает щупать собственный сосок, раскрывает рот и
закатывает глаза, - все это действие гормонов. Вместе с диетической колой он
выпивает конъюгированные эстрогены, премарин, эстрадиол, микрофоллин. Конечно,
столь большая дневная доза опасна для печени. Быть может, печень у него уже
повреждена. Не исключено, что он болен раком или в его крови сгустки. В медицине
это называется тромбоз.
Но мне интересно за ним наблюдать. Это весьма и весьма занятно. У Сета
постепенно растет грудь. Его уверенная, твердая походка, действовавшая на женщин
как магнит, отяжелела. Обходиться без дневного сна он уже не может. Все это
просто потрясающе. А его смерть даст мне возможность перейти к изучению других
важных для меня вещей.
Ведя машину вперед и вперед, Сет спрашивает:
- Вам не кажется, что телевидение в некотором смысле делает нас Богом?
Интересный поворот в самоанализе. Щетина на подбородке Сета посветлела.
Наверное, антиандрогены сдерживают выработку тестостерона в его организме. Но
ему на это наплевать. И на то, что теперь он постоянно пребывает в мрачном
расположении духа. Я вижу в зеркале заднего вида лицо Сета. Выкатившаяся из
одного его глаза слезинка ползет вниз по щеке.
- Неужели я единственный, кого волнуют подобные вещи? - вопрошает он. - Неужели
только я из присутствующих в этой машине в состоянии правильно воспринимать
окружающее?
Бренди сидит невозмутимо, уставившись в книгу в мягкой обложке. Большую часть
времени она читает брошюру о пластической хирургии, в которой рассказывают в
основном об операциях на влагалище. Страницы в этой книжке глянцевые и много
картинок. На картинках красочно изображено все, о чем идет речь в брошюре,
например, то, как должен быть выровнен мочеиспускательный канал для хорошей
проходимости мочи. Или то, как выглядит клитор первоклассного качества. Бренди
каждый день просматривает свою книгу. Все, что показано в ней, тебе с
удовольствием сделают за каких-то двадцать тысяч долларов.
Вернемся на три недели назад. В большой дом в Спокане, в Вашингтоне. Это был
настоящий гранитный замок в Саут-Хиллз. Из огромных окон его главной ванной
комнаты можно увидеть весь Спокан. Я высыпала перкодан из коричневой бутылочки в
карман в моей сумке, специально предназначенный для перкодана. Бренди Александр,
она рылась в шкафу под раковиной в поисках новой пилочки для ногтей. Вместо
пилочки ей в руки попалась эта книга в мягкой обложке.
Теперь все боги и богини затенены новым идолом.
Перенесемся в тот момент, когда Сет смотрит на мою грудь, отражающуюся в зеркале
заднего вида.
- Телевидение на самом деле делает человека Богом, - говорит он.
Покажи мне терпение.
Вспышка.
Покажи мне понимание.
Вспышка.
Даже после нескольких недель, проведенных вместе. в пути, Сет все еще не
решается встретиться со мной взглядом, постоянно прячет от меня свои
великолепные, ранимые голубые глаза. А вот его новая плаксивая интроспекция не
вызывает в нем ни опасений, ни тревог. Сету нет дела даже до того, что теперь
внутренние уголки его век распухли и что контактные линзы выскакивают у него из
глаз. Скорее всего изменения вызваны конъюгированными эстрогенами. Каждое утро
Сет добавляет их в апельсиновый сок. Но все это его не заботит.
А не заботит потому, что в обед вместе с охлажденным чаем он выпивает андрокур.
Но это навсегда останется для него секретом. Я действую крайне осторожно.
Бренди Александр, ее королевское величество, все еще читает книгу в мягкой
обложке, положив ногу в нейлоновом чулке на приборную панель.
- Когда смотришь телевизор, можешь выбирать, к кому заходить в гости, - говорит
Сет, обращаясь ко мне. - Все каналы показывают тебе чью-то жизнь, и практически
каждый час эта жизнь сменяется другой. Все - как на видеосайтах в Интернете.
Тебе позволено наблюдать хоть за целым миром, и о твоем вторжении никто никогда
не узнает.
Бренди читает свою книгу уже целых три недели.
- Телевидение позволяет тебе шпионить за людьми, даже когда они занимаются
сексом, - продолжает Сет. - Понимаешь, какой это несет в себе смысл?
Возможно, думаю я. Все это вполне понятно, особенно если сидишь на
пятисотмиллиграммовом измельченном прогестероне.
На протяжении нескольких минут я смотрю в окно. Мимо нас пролетают высокие башни
гор, потухшие вулканы. Картины вечной природы. Сырье в первозданном виде.
Неочищенное. Необработанное. Я вижу реки, к улучшению которых человек еще не
приступал. Рассыпающиеся скалы. Грязь. Растущие в придорожной пыли растения.
- Если верить в то, что у каждого из нас есть свобода выбора, тогда Бог не в
состоянии нами управлять, - говорит Сет. Он убирает руки с руля и для пущей
убедительности размахивает ими в воздухе. - А если Бог не может нами управлять,
значит, все, что ему остается, так это просто наблюдать и переключать каналы,
когда становится скучно.
Где- то на небесах мы живем на видеосайтах Интернета, а Всевышний заходит то на
одну, то на другую страничку.
Золотые туфли-ногодержатели Бренди валяются на полу. Бренди облизывает
указательный палец и медленно переворачивает страницу.
Мимо проносятся древние петроглифы и тростниковые заросли.
- Я просто думаю, - говорит Сет, - что телевидение делает нас Богом. А все мы,
возможно, не что иное, как телевидение Бога.
Вдоль песчаного выступа бредут какие-то зверюги - американские лоси или что-то
вроде этого.
- Или телевидение Санта-Клауса, - наконец реагирует на слова Сета Бренди, не
отрывая взгляда от книги. - Санта-Клаус видит все.
- Санта-Клаус - всего лишь выдумка, - отвечает Сет. - Он - вымышленное подобие
Бога. Санта-Клаус не существует.
Перенесемся в день хищения наркотиков в Спокане, штат Вашингтон. Бренди
Александр плюхнулась на кровать в спальне хозяев и тут же принялась читать
найденную книгу. А я взяла тридцать две таблетки нембутала. Тридцать две
таблетки нембутала переместились из своей бутылки ко мне в сумку. Я никогда не
ем то, что рекламируют по телевидению.
Бренди продолжала читать. Я перепробовала все помады, какие нашла, на тыльной
части руки.
Бренди
...Закладка в соц.сетях
