Жанр: Драма
Мэнсфилд-парк
...отличает, казалось совсем недолго, наверно, недели две-три, но потом я порешила,
что это ничего не значит, что просто такая у него манера, и никак не предполагала и не
хотела, чтоб у него были серьезные намерения на мой счет. Я прекрасно видела, мисс
Крофорд, что происходило летом и осенью между ним и кое-кем из нашей семьи. Я
молчала, но слепой не была. Я не могла не видеть, что мистер Крофорд позволял себе
ухаживать, не имея никаких серьезных намерений.
- О да! Этого я отрицать не стану. Он время от времени любил поволочиться, и его
совсем не тревожило, какую он сеял смуту в чувствах молодых девиц. Я часто бранила его
за это, но это единственный его недостаток, и не могу не прибавить, что очень мало на
свете молодых девиц, чьи чувства стоят того, чтоб о них тревожились. И потом, Фанни,
честь приковать к себе мужчину, за которым охотились столь многие, быть в силах сполна
искупить слабости нашего пола! Нет-нет, конечно же, не в натуре женщины отказаться от
такого торжества.
Фанни покачала головой.
- Не могу я хорошо думать о человеке, который играет чувствами женщины, какой бы
она ни была, и притом она может страдать много более, чем кажется стороннему
наблюдателю.
- Я его не защищаю. Я всецело предоставляю его вашему милосердию. И когда он
увезет вас в Эверингем, выговаривайте ему сколько угодно, я не против. Одно вам скажу,
его недостаток, пристрастие слегка влюблять в себя молодых девиц, совсем не так опасно
для счастья жены, как склонность влюбляться самому, а это никогда не было ему
свойственно. И я и вправду серьезно и искренне верю, что никогда еще, ни к одной
женщине он не питал таких чувств, как к вам, он любит вас всем сердцем и будет любить
вас так долго, как только возможно. Если хоть один мужчина способен любить женщину
вечно, я думаю, так будет любить вас Генри.
Фанни не удержалась от едва заметной улыбки, но сказать ей было нечего.
- Мне кажется, ни разу Генри не был так счастлив, как когда его хлопоты увенчались
успехом и вашего брата произвели в офицеры,- вскоре опять заговорила Мэри.
Невозможно было верней затронуть самую чувствительную струнку в сердце Фанни.
- О да! Он был так добр, так добр!
- Я знаю, ему это далось совсем не легко, я ведь знаю, к кому пришлось обращаться.
Адмирал терпеть не может никакого беспокойства и считает ниже своего достоинства
просить о каких-либо одолжениях. И потом, столько есть молодых людей, о которых
хлопочут таким же образом, что надо очень хотеть удружить и исполниться немалой
решимости, иначе не преуспеешь. Как, должно быть, счастлив Уильям! Вот бы вам его
увидеть.
Никогда еще бедняжку Фанни не повергали в такое смятение. Мысль о том, что было
сделано для Уильяма, всегда лишала ее покоя при любом решении против Крофорда; и
она глубоко задумалась; а Мэри сперва самодовольно на нее поглядывала, потом стала
размышлять о чем-то своем, но вдруг снова привлекла ее внимание.
- Я бы рада беседовать с вами весь день,- сказала она,- но нельзя забывать про дам
внизу. Так что до свиданья, моя дорогая, моя очаровательная, моя превосходная Фанни,
потому что, хотя будет считаться, что мы расстались в малой гостиной, я хочу проститься
с вами здесь. И вправду прощаюсь, и предвкушаю тот счастливый час, когда мы опять
встретимся, и верю, что будет это при таких обстоятельствах, которые откроют наши
сердца друг другу без остатка, без тени настороженности.
Слова эти сказаны были не без волнения и сопровождались самым что ни на есть
сердечным объятием.
- Я скоро увижу в Лондоне вашего кузена, он говорит, что довольно скоро там будет, а
весной, думаю, и сэра Томаса, а с вашим старшим кузеном, и с Рашуотами, и с Джулией,
без сомненья, буду то и дело встречаться, со всеми, кроме вас. Я хочу попросить вас о двух
одолжениях, Фанни. Первое - это письма: вы должны мне писать. И второе - что вы
будете часто навещать миссис Грант и возместите ей мое отсутствие.
Фанни предпочла бы, чтоб, по крайней мере, о первом одолжении ее не просили,
однако же отказать в переписке не могла, не могла даже не согласиться на это с большей
готовностью, чем позволяло ее собственное сужденье. Возможно ли противиться столь
очевидной приязни. Такая у ней была натура, что она особливо дорожила ласковым
обращением, а ведь до сих пор отнюдь не была им избалована и оттого тем более не могла
устоять перед отношением мисс Крофорд. К тому же Фанни была ей благодарна за то, что
их tete a tete оказался далеко не столь мучителен, как она опасалась.
Все уже позади, и обошлось без упреков и без разоблачения. Тайна ее осталась при
ней, а если так, пожалуй, можно согласиться на многое.
Вечером было еще одно расставанье. Пришел Генри Крофорд и несколько времени
посидел с ними; Фанни загодя не настроила себя сурово, и сердце ее ненадолго
смягчилось по отношенью к нему, ей казалось, он и вправду страдает. Совсем непохожий
на себя, он едва ли вымолвил хоть слово. Он был явно удручен, и Фанни, от души надеясь,
что более не увидит его до тех пор, пока он не станет мужем какой-нибудь другой
женщины, не могла все же его не пожалеть.
Когда настал миг расставанья, он взял ее за руку, она не отказала ему в этом; он,
однако же, ничего не сказал, во всяком случае ничего, что она бы услышала, и, когда он
вышел из гостиной, она была особенно довольна, что с этим символом дружбы
покончено. Назавтра Крофорды уехали.
Глава 6
Теперь, когда мистер Крофорд уехал, сэр Томас желал, чтоб Фанни о нем скучала, и
лелеял надежду, что, лишившись ухаживаний, которые при Крофорде она почитала или
мнила злом, она почувствует, как ей их недостает. Она вкусила самую лестную их
сторону, и сэр Томас и вправду надеялся, что, утратив их, вновь оказавшись девушкой, не
заслуживающей внимания, она в душе испытает весьма полезные сожаленья. С этой
мыслию он присматривался к ней, но едва ли мог сказать, заметил ли хоть что-то. Едва ли
понимал, произошла ли в ее настроении хоть какая-то перемена. Она постоянно была так
кротка, так старательно держалась в тени, что он не мог распознать, каково ее душевное
состояние. Не понимал он ее, чувствовал, что не понимает, и потому попросил Эдмунда
сказать ему, как она настроена и счастливей ли она сейчас, чем была при Крофорде, или
напротив того.
Эдмунд не разглядел никаких признаков сожалений и думал, что со стороны отца
несколько неразумно ждать, что они могут появиться в первые три-четыре дня.
Эдмунда удивляло другое - он что-то не замечал, чтоб она сожалела об отъезде сестры
Крофорда, своей подруги и собеседницы, которая так много для нее значила. Он
недоумевал, почему Фанни заговаривала о ней так редко и высказывала очень мало
огорчения оттого, что им пришлось расстаться. Увы! как раз эта сестра, эта ее подруга и
собеседница и отравляла теперь ее покой. Если б быть уверенной, что дальнейшая судьба
Мэри не связана с Мансфилдом, как не будет с ним связана судьба ее брата, а это Фанни
решила твердо, если б надеяться, что Мэри возвратится сюда так же нескоро, как ее брат,-
Фанни очень хотелось на это надеяться,- у ней было бы совсем легко на сердце; но чем
более она вспоминала и наблюдала, тем глубже убеждалась, что никогда еще все так не
благоприятствовало браку мисс Крофорд и Эдмунда. Его намерение было явственней, чем
когда-либо, ее - менее уклончиво. Его возражения, щепетильность его честной натуры,
казалось, все отошло в сторону, а как, почему - неизвестно; и сомнения и колебания мисс
Крофорд, рожденные честолюбивыми притязаниями, тоже рассеялись - и тоже без
видимой причины. Чему же это приписать, если не растущей привязанности. Его добрые
и ее дурные чувства покорились любви, и такая любовь должна их соединить. Он
собирается в Лондон, как только завершит какое-то дело, связанное с Торнтон Лейси,-
вероятно, не поздней, чем через две недели, говорил он, и явно говорил об этом с великим
удовольствием; и когда Эдмунд снова окажется с Мэри, Фанни не сомневалась, к чему это
приведет. Мисс Крофорд примет его предложение, это так же несомненно, как то, что он
предложение сделает; однако у Фанни живо еще было дурное впечатление, отчего такая
будущность глубоко ее огорчала, независимо - она была уверена, что независимо,- от ее
собственных чувств.
Во время их последнего разговора мисс Крофорд, хотя кое-чем приятно удивила Фанни
и проявила большую доброту, все же оставалась собою, все же видно было, что она
заблудшая душа, сбившаяся с пути истинного, и сама о том не ведает; помраченная, хотя
воображает себя просветленной. Она, вероятно, любит, но по всем прочим своим
понятиям не заслуживает Эдмунда. У них, без сомнения, нет более ни единого общего
чувства; да простят ей старшие и мудрые, но не верится ей, будто со временем мисс
Крофорд переменится к лучшему, ведь если в расцвете любви влияние Эдмунда так мало
прояснило ее суждения и возвысило ее представления, то даже и за долгие годы
супружества все его достоинства будут в конце концов растрачены на нее понапрасну.
Житейский опыт, верно, возлагал бы более надежд на молодых супругов в подобных
обстоятельствах, и беспристрастие не отказало бы мисс Крофорд в той истинно женской
способности соучаствовать, благодаря которой она переймет и усвоит мнения мужчины,
коего любит и уважает. Но убежденья Фанни были иные, а потому заставляли ее страдать,
и она не могла говорить о мисс Крофорд без боли.
Меж тем сэр Томас по-прежнему питал надежды и присматривался к Фанни, при
своем знании человеческой природы чувствуя себя вправе ожидать, что, утратив свою
власть и значимость, племянница о том пожалеет и ей страстно захочется, чтобы Крофорд
вновь стал за ней ухаживать; но вскоре, не видя явных и бесспорных тому подтверждений,
счел причиною приближающийся приезд другого гостя, что, как он полагал, вполне могло
поддержать хорошее настроение Фанни. Уильям получил десятидневный отпуск,
намеревался провести его в Нортгемптоншире и ехал, счастливейший из лейтенантов,
каковой чин был уже им получен, чтобы поделиться своим счастьем и расписать свой
мундир.
Он приехал и рад был бы показать им свой мундир, но жестокий обычай предписывал
появляться в нем только при исполнении служебных обязанностей. Так что мундир
остался в Портсмуте и Эдмунд полагал, что до того, как у Фанни появится случаи увидеть
его, и он сам и чувства его хозяина будут уже не так свежи, К тому времени он
превратится в символ позора, ведь что может быть неуместней и никчемней мундира
лейтенанта, который уже год, а то и два все лейтенант, и видит, как другие его обходят,
получая повышение? Так рассуждал Эдмунд, пока отец не поделился с ним своим планом,
благодаря которому у Фанни будет случай увидеть младшего лейтенанта с корабля его
величества под названием "Дрозд" в совсем ином свете, во всей славе его.
План заключался в том, чтобы Фанни сопровождала брата в Портсмут и немного
погостила в родной семье. Это пришло сэру Томасу на ум как правильная и желательная
мера среди достойных его размышлений; но прежде, чем окончательно решить, он
посоветовался с сыном. Эдмунд обдумал это со всех сторон и не нашел никаких
возражений. Мысль и сама по себе хороша, и время выбрано наилучшее; можно не
сомневаться, что Фанни будет очень, очень рада. Этого было довольно, чтобы сэр Томас
принял решение; и ясным и определенным "значит, так тому и быть" с этим делом покуда
было покончено; сэр Томас не без удовлетворения предвидел благие последствия поездки
сверх и помимо тех, о которых шла речь в разговоре с сыном, ибо он отсылал Фанни
менее всего из желания дать ей возможность вновь свидеться с родителями и уж вовсе не
потому, что хотел доставить ей удовольствие. Конечно, он желал, чтобы она ехала с
охотою, но пуще того желал, чтобы ей стало дома изрядно тошно еще прежде, чем придет
время уезжать; и чтобы недолгое отсутствие элегантности и роскоши Мэнсфилд-парка
отрезвило ее и склонило по достоинству оценить дом, столь же великолепный и уже
постоянный, который ей был предложен.
Так замыслил сэр Томас излечить разум племянницы, который сейчас надобно считать
пораженным болезнью. Восемь или девять лет жизни среди богатства и изобилия
несколько расстроили ее способность судить и сравнивать. Отцовский дом, по всей
вероятности, научит ее ценить солидный доход; и сэр Томас надеялся, что,
подвергнувшись испытанию, которое он для нее замыслил, она потом всю жизнь будет
мудрей и счастливей. Умей Фанни дать волю восторгам, им не было бы предела, когда
она впервые поняла, что ее ожидает, когда дядюшка впервые предложил ей навестить
родителей, братьев и сестер, с которыми она почти половину своей жизни была в разлуке,
в сопровождении и под опекой Уильяма на месяц-другой воротиться в места своего
раннего детства; когда она уверилась, что сможет видеться с Уильямом все время, до того
часа, пока он вновь не уйдет в плавание. Умей она бурно ликовать, сейчас для этого было
бы самое время, но ее радость была тихой, глубокой, переполняла сердце; она и всегда
была немногословна, когда же ею владели самые сильные чувства, особливо склонна была
к молчанию. В ту первую минуту она сумела только поблагодарить и согласиться. После,
несколько привыкнув к возникающим в воображении картинам предстоящего
удовольствия, которое было для нее так неожиданно, она и с Уильямом и с Эдмундом
могла свободнее говорить о своих чувствах; но все равно в душе еще оставалась нежность,
которую невозможно было облечь в слова. С новой силой нахлынули на Фанни
воспоминания обо всех ее детских радостях и о том, как она страдала, когда ее оторвали
от них, и уже казалось, что возвращение домой исцелит боль, рожденную разлукой. Быть
среди своих, быть всеми любимой, любимой как никогда прежде, не бояться своей
нежности и не сдерживать ее, чувствовать себя ровней тем, кто вокруг, не слышать
упоминаний о Крофордах, не видеть взглядов, в которых чудится укор из-за них! Такое
предвкушаешь с наслаждением несказанным.
И еще Эдмунд: провести без него два месяца (а возможно, ей позволят остаться и на
три) - это должно быть благо. На расстоянии, недоступном его взглядам, его доброте, не
придется ежечасно, мучительно сознавать, что у него на сердце, всеми силами уклоняться
от его признаний, и тогда она сумеет образумиться, обрести подобающее равновесие;
тогда от мысли, что он в Лондоне устраивает свои дела, она не будет чувствовать себя
несчастной. Что трудно вынести в Мэнсфилде, должно стать меньшим злом в Портсмуте.
Фанни только и огорчало сомнение, легко ли будет обойтись без нее тетушке Бертрам.
Никому другому от нее нет пользы, но вот тетушке, пожалуй, так ее будет не хватать, что
об этом и думать не хочется; уладить это сэру Томасу будет, конечно же, всего трудней, а
никому другому и вовсе не под силу. Но он хозяин Мэнсфилд-парка. Когда он
действительно почитал что-то нужным, ему неизменно удавалось это осуществить; и
теперь он долго разговаривал с леди Бертрам, объясняя ей необходимость этой поездки,
толковал о том, что это Фаннин долг - иногда видеться со своей семьей, и в конце концов
уговорил жену отпустить ее; однако же леди Бертрам согласилась не из убежденья, а
скорее из покорности, убедить ее удалось разве только в том, что сэр Томас почитает эту
поездку необходимой, а значит, и она должна так думать. В тиши своей туалетной,
беспристрастно об этом размышляя, не настраиваемая его рассужденьями, она вовсе не
соглашалась, что Фанни надобно хоть изредка бывать подле отца с матерью, ведь они так
долго обходились без дочери, а вот ей, леди Бертрам, племянница столь необходима. А
касательно того, что без Фанни прекрасно можно обойтись, в чем ее пыталась убедить
миссис Норрис, она положила, и очень решительно, ничего подобного не признавать.
Сэр Томас взывал к ее разуму, совести и достоинству. Он называл это жертвой и ждал,
что при своей доброте и самообладании она принесет эту жертву. А миссис Норрис
хотела ее убедить, что без Фанни можно прекрасно обойтись. Ведь она сама готова
посвятить сестре все свое время, если та пожелает, и, коротко говоря, ничуть Фанни не
нужна и вовсе не будет ее недоставать.
- Возможно, сестра,- только и ответила леди Бертрам.- Я думаю, ты совершенно права,
но мне, без сомненья, будет очень ее недоставать.
Теперь надобно было снестись с Портсмутом. Фанни написала о своем желании
приехать, и ответ матери, хотя и короткий, был столь ласковый, и несколько
бесхитростных строк выражали столь естественную материнскую радость от возможности
вновь увидеть свое дитя, что подтвердили все надежды Фанни на счастье встречи с
матерью, убедили ее, что в "маменьке", прежде не питавшей к ней особой нежности, а в
этом скорей всего она же сама была виновата или сама себе это внушила, она теперь
найдет сердечного и любящего друга. Пожалуй, она охладила материнскую любовь своей
беспомощностью и дурным, капризным нравом или же была неразумна, желала получить
ее больше, чем может достаться на долю каждого, когда детей так много. Теперь, когда
она лучше умеет быть полезной и терпеливой и когда мать уже не занята непрестанными
хлопотами, неизбежными в доме, полном малых детей, и у ней будет довольно досуга и
охоты к уюту и покою, и между ними скоро непременно возникнет та близость, какая
должна быть между матерью и дочерью.
Уильям почти так же радовался этому плану, как его сестра. Ее присутствие дома до
той самой минуты, когда он уйдет в море, будет для него величайшим удовольствием, а
может статься, она пробудет там до его возвращенья из первого его крейсерства! И еще
ему очень хотелось, чтобы она увидела его корабль до того, как тот покинет гавань
("Дрозд" был поистине самый красивый шлюп в военно-морском флоте). И кроме всего,
он жаждал показать ей кое-какие нововведения на верфи.
Он без колебаний прибавил, что ее приезд домой послужит к величайшему благу всех и
каждого в семействе.
- Сам не знаю, как это получается,- сказал он,- но, похоже, в отцовском доме нам
недостает иных милых твоих обыкновений и упорядоченности. Там всегда неразбериха. Я
уверен, ты все переменишь к лучшему. Ты расскажешь маменьке, как всему надлежит
быть, и очень будешь полезна Сьюзен, и станешь заниматься с Бетси, и сумеешь снискать
любовь и послушание мальчиков. Какой ты внесешь в семью порядок и уют!
К тому времени, когда пришел ответ миссис Прайс, им оставалось провести в
Мансфилде считанные дни; и в один из этих дней молодые путешественники несколько
времени были в немалой тревоге касательно своей поездки, оттого что, едва стали
обсуждать, каким образом они поедут, и тетушка Норрис поняла, что все ее попытки
сберечь деньги зятя оказались напрасны и, вопреки ее желанию и намекам, чтоб дорога
Фанни обошлась подешевле, они поедут на почтовых, едва она увидела, как сэр Томас
дает для этого деньги Уильяму, ее осенила идея, что в карете есть место для третьего
пассажира, и она вдруг возжаждала поехать с ними - поехать и повидаться со своей
дорогой бедняжкой сестрой Прайс. Она объявила об этом своем намерении. Надобно
признать, говорила она, что она очень даже не прочь отправиться с молодежью; такая это
для нее будет милость, ведь она не видалась со своей дорогой бедняжкой сестрой Прайс
двадцать лет; и с помощью спутницы постарше молодежи будет легче управляться в
путешествии; и как тут не подумаешь, что дорогая бедняжка сестра Прайс будет думать,
как же дурно она, миссис Норрис, поступила, не воспользовавшись таким случаем.
От одной мысли, что тетушка Норрис будет их спутницей, Уильям и Фанни пришли в
ужас. Весь уют предстоящего им уютного путешествия был бы загублен. Горестно
смотрели они друг на друга. Часа два длилась неопределенность. Никто не вмешивался -
не поддержал и не разубеждал тетушку Норрис. Ей предоставили все решить самой; к
безмерной радости ее племянника и племянницы, она вдруг вспомнила, что сейчас в
Мэнсфилд-парке без нее никак не обойтись: ведь она слишком нужна сэру Томасу и леди
Бертрам и потому не может позволить себе оставить их даже на неделю, а значит,
надобно пожертвовать всяким иным удовольствием ради удовольствия быть им
полезной,- на том дело и кончилось.
В действительности же она спохватилась, что, хотя в Портсмут ее доставят задаром, на
обратный путь хочешь не хочешь придется раскошелиться самой. Итак, ее дорогую
бедняжку сестру Прайс ждет глубокое разочарование оттого, что миссис Норрис упускает
столь удобный случай; и, видно, предстоят еще двадцать лет разлуки.
Отъезд Фанни, эта ее поездка в Портсмут отразились и на планах Эдмунда. Ему, как и
его тетушке, пришлось принести себя в жертву Мэнсфилд-парку. Он собирался примерно
в эту пору поехать в Лондон, но нельзя же оставить отца и мать как раз тогда, когда им и
без того неуютно, потому что их оставили все, в ком они всего более нуждаются; и сделав
над собой усилие, что далось ему не без труда, но чем он не возгордился, он еще на
неделю-другую отложил поездку, которую предвкушал в надежде, что благодаря ей
навсегда обретет счастье.
Он сказал об этом Фанни. Она знала уже так много, пусть же узнает все. Такова была
суть еще одной доверительной беседы о мисс Крофорд, и эта беседа подействовала на
Фанни тем сильней, что она чувствовала: в последний раз они говорят о мисс Крофорд
более или менее свободно. После еще один только раз Эдмунд о ней упомянул. Вечером
леди Бертрам наказывала племяннице, чтоб та написала скоро по приезде и писала бы
часто, и сама обещала исправно отвечать; а Эдмунд улучил минутку и шепнул:
- И я буду тебе писать, Фанни, когда будет о чем рассказать. О том, что тебе приятно
будет узнать и что, кроме как от меня, ты не скоро услышишь.
Даже если б она сомневалась, что он имеет в виду, она по его просиявшему лицу сразу
бы это поняла, когда подняла бы на него глаза.
Подобное письмо надобно постараться встретить во всеоружии! Чтобы ждать письма
от Эдмунда с ужасом! Фанни начала понимать, что с ходом времени и в различных
обстоятельствах ее мнениям и чувствам еще предстоит меняться, этого не избежать в
нашем переменчивом мире. Еще не полностью она испытала превратности, сужденные
душе человеческой.
Бедная Фанни! Ехать ей и хотелось и не терпелось, однако же этот последний вечер в
Мэнсфилд-парке не мог стать для нее тяжким испытанием. При расставанье сердце ее
разрывалось. Она оплакала здесь каждую комнату, а уж того более - каждого любимого
обитателя этого дома. Она прильнула к тетушке, ведь той будет ее недоставать; борясь с
рыданьями, поцеловала руку дядюшки, ведь она вызвала его неудовольствие; а что до
Эдмунда, подойдя к нему проститься, она не смогла ни говорить, ни поднять глаза, ни
подумать, и, лишь когда все осталось позади, поняла, что он простился с нею с братской
нежностью.
Все это происходило ввечеру, ибо уезжали они ранним утром; и когда оставшиеся,
поубавившись в числе, встретились за завтраком, об Уильяме и Фанни говорили как о тех,
кто уже на шаг отдалился от них.
Новизна путешествия и радость быть с Уильямом вскорости, когда уже изрядно
отъехали от Мэнсфилд-парка, как и следовало ожидать, рассеяли грусть Фанни, и к тому
времени, когда первая часть пути осталась позади и надобно было покинуть карету сэра
Томаса, она уже способна была распрощаться со старым кучером и безо всякого уныния
послать всем приличные случаю приветы.
Приятным разговорам между братом и сестрою не было конца. Все веселило
ликующего Уильяма, и он дурачился, перемежая шутками беседу о материях более
серьезных, которая если не начиналась, то уж непременно кончалась восхвалениями
"Дрозда", догадками о том, что кораблю предстоит в ближайшее время, надеждами, что
он войдет в состав армады для участия в серьезном бою, благодаря которому (особенно
если старший лейтенант не будет помехой - а со старшим лейтенантом Уильям сейчас
особенно не церемонился) он быстро получит следующий чин, или расчетами на
призовые деньги, которые он щедро раздаст семье, оставив лишь столько, сколько
понадобится, чтоб сделать удобным и уютным домик, где они поселятся с Фанни, когда
станут уже немолоды, и проживут там вместе до глубокой старости.
О Фанниных теперешних тревогах, которые касались мистера Крофорда, они не
говорили. Что произошло, Уильям знал и в душе сетовал на холодность сестры к человеку,
которого числил едва ли не образцом среди людей; но он был в том возрасте, когда
любовь превыше всего, и потому не мог ее винить; и, зная ее желание на сей счет, не стал
ее огорчать ни малейшим намеком.
У ней были причины думать, что Крофорд еще не позабыл ее. За три недели, которые
прошли с их отъезда из Мэнсфилда, его сестра несколько раз писала к ней, и в каждом
письме оказывалось несколько строк от него, пылких, недвусмысленных, как его речи.
Переписка эта, как Фанни и опасалась, была неприятнейшего для нее свойства. Манера
письма мисс Крофорд, живая и нежная, была сама по себе злосчастьем, ибо, мало того что
приходилось читать и строки, прибавленные пером ее брата, еще и Эдмунд не
успокаивался, пока она не прочитает ему все самое существенное, и после она вынуждена
была выслушивать его восторги касательно языка и сердечной привязанности к ней мисс
Крофорд. По правде сказать, письма так были полны особого смысла, намеков,
воспоминаний, так много места в них занимал Мэнсфилд,- как тут было не
предположить, что они на то и рассчитаны, чтоб он их услышал; и вынужденная в этом
участвовать, втянутая в переписку, которая приносит признания человека нелюбимого и
заставляет поддерживать враждебную ей страсть того, кого она любит, Фанни
чувствовала себя жестоко оскорбленной. И в этом тоже теперешний переезд
благодетелен. Когда она не будет более под одной крышей с Эдмундом, у мисс Крофорд,
без сомненья, не окажется столь важных причин писать, чтобы она стала себя утруждать,
и в Портсмуте их переписка сойдет на нет.
Поглощенная подобными мыслями и тысячами других, Фанни продолжала
путешествие весело, благополучно, с той скоростью, на какую разумно было надеяться в
слякотный месяц февраль. Они въехали
...Закладка в соц.сетях
