Жанр: Драма
Мэнсфилд-парк
...этом он не
представлял, что сам мог бы продолжать добиваться какой-либо женщины, если б в глазах
ее, как сейчас в глазах Фанни, не прочел ничего, что поддержало бы его мужество. Он
очень хотел надеяться, что Крофорд видит ясней; и это было самое утешительное
заключение, к которому он пришел, наблюдая за ними перед обедом, во время обеда и
после него.
Вечером несколько обстоятельств показались ему более обнадеживающими. Когда они
с Крофордом вошли в гостиную, его матушка и Фанни с таким молчаливым усердием
занимались своим рукодельем, будто ни до чего другого им и дела не было. Эдмунд не
смог не заметить вслух, что обе они, видно, наслаждаются совершенным покоем.
- Мы не все время были так молчаливы,- отвечала леди Бертрам.- Фанни читала мне и
отложила книгу, только когда услыхала ваши шаги.- На столе и вправду лежала книга,
которую, похоже, только-только закрыли, том Шекспира.- Она мне часто читает из этих
книг. И как раз читала за этого... Как бишь его зовут, Фанни?.. когда услыхала ваши шаги.
Крофорд взял книгу.
- Ваша светлость, я был бы счастлив дочитать за него,- сказал он.- Я тотчас найду это
место.- И, осторожно дав книге раскрыться там, где листы распались сами собой, он
вправду нашел нужное место или другое, за одну-две страницы от него, достаточно
близко, чтоб удовлетворить леди Бертрам, которая, едва он назвал кардинала Уолси,
сказала, что это и есть тот самый монолог. Фанни ни взглядом, ни словом не помогла
Крофорду, не произнесла ни звука за или против. Она вся ушла в свое рукоделье.
Казалось, она решила ничем другим не интересоваться. Но у ней был слишком хороший
вкус. Она не выдержала и пяти минут, поневоле начала слушать; Крофорд читал
превосходно, и она поистине наслаждалась хорошим чтением. К хорошему чтению она,
однако ж, была приучена давно; прекрасно читал дядюшка, кузины и кузены, в
особенности Эдмунд; но чтение Крофорда отличалось поразительным разнообразием,
ничего подобного ей еще слушать не доводилось. Король, королева, Бэкингем, Уолси,
Кромвель12 - он читал за всех по очереди; со счастливым уменьем, со счастливою силою
догадки он всякий раз ухитрялся напасть на самую лучшую сцену либо на самый лучший
монолог любого из них; и что бы ни следовало выразить - достоинство или гордыню,
нежность или угрызения совести, - все удавалось ему превосходно. Он читал как
истинный артист. Его игра в их театре впервые показала Фанни, какое наслаждение
может доставить пьеса, и сейчас чтение оживило в памяти тогдашнюю его игру; пожалуй,
даже принесло еще большее наслаждение, оттого что было неожиданно и не вызывало
неприятного чувства, какое она испытывала, видя его на сцене с мисс Бертрам.
Эдмунд замечал, что Фанни слушает и все больше обращается в слух, и ему забавно и
приятно было видеть, как все медленнее движется у ней в руках иголка, которая поначалу,
казалось, поглощала все ее внимание; как выпала она у ней из рук, а Фанни не
шелохнулась, и, наконец, как глаза, которые весь день так старательно избегали
Крофорда, устремлялись на него, устремлялись подолгу, но наконец притянули его
ответный взгляд, и тогда книга была закрыта, а чары разрушены. Фанни тотчас опять ушла
в себя, залилась румянцем и с величайшим усердием принялась за вышиванье; он этого
было довольно, чтобы вселить в Эдмунда радость за друга, и, когда он сердечно того
благодарил, он горячо надеялся, что выражает и тайные чувства Фанни.
- Должно быть, это ваша любимая пьеса,- сказал он.- Вы так читали, словно хорошо ее
знаете.
- С этого часу она, без сомненья, станет моей любимой,- отвечал Крофорд.- Но не
думаю, чтоб я держал в руках том Шекспира с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.
Я однажды видел на сцене "Генриха восьмого"... или слышал об этом от кого-то... сейчас
уже не уверен. Но мы ведь сами не знаем, как знакомимся с Шекспиром. Для англичанина
он - неотъемлемая часть души. Его мысли, его красоты растворены в самом нашем
воздухе, и мы повсюду соприкасаемся с ними, бессознательно их впитываем. Всякий
человек, если он не совсем глуп, открыв Шекспирову пьесу на любой странице, тотчас
проникнется ее мыслью.
- Все мы, без сомненья, в какой-то мере знакомы с Шекспиром с малых лет,- сказал
Эдмунд.- Прославленные места из его творений приводятся всеми авторами чуть не в
каждой второй книге, какую мы открываем, и все мы говорим его словами, повторяем его
сравненья, пользуемся его описаньями; но это совсем несхоже с тем, как донесли его суть
вы. Знать из него отрывки и обрывки - это вполне обычно; знать его достаточно глубоко,
пожалуй, не так уж необычно; но хорошо читать его вслух - это редкий талант.
- Я весьма польщен, сэр,- отвечал Крофорд и поклонился с насмешливой серьезностью.
Оба они бросили взгляд на Фанни, желая увидеть, нельзя ли и ее вызвать на похвалу,
однако оба почувствовали, что ждать этого напрасно. Ее похвала заключалась в том
внимании, с каким она слушала, этим и следует удовольствоваться.
А вот леди Бертрам выразила свое восхищенье, и притом не скупясь:
- Я будто в театре побывала,- сказала она.- Жаль, сэра Томаса тут не было.
Крофорд был чрезвычайно доволен. Если леди Бертрам, вовсе несведущая и ко всему
равнодушная, могла это почувствовать, что ж тогда должна была почувствовать ее
племянница, такая чуткая и просвещенная,- мысль эта возвышала его в собственных
глазах.
- У вас, без сомненья, замечательные актерские способности, мистер Крофорд,-
изрекла ее светлость несколько погодя.- И вот что я вам скажу, я думаю, вы рано или
поздно заведете театр у себя дома в Норфолке. Я хочу сказать, когда там осядете.
Непременно заведете. Я думаю, вы устроите театр у себя в доме в Норфолке.
- Вы думаете, сударыня? - живо отозвался он.- Нет, нет, никогда, ни в коем случае.
Ваша светлость глубоко ошибается. Никакого театра в Эверингеме не будет! О нет! - И он
посмотрел на Фанни с выразительной улыбкою, которая явно означала: "Эта особа ни за
что не позволит завести в Эверингеме театр".
Эдмунд все это видел и видел, как решительно Фанни не желала понимать намек, она
молчала, несомненно опасаясь уже самим голосом выдать всю меру своего возмущенья; а
такое мгновенное осознание смысла Крофордовой улыбки, такое понимание намека
скорее можно счесть благоприятным знаком, чем неблагоприятным.
Разговор о чтении вслух все еще продолжался. Говорили только оба молодых человека;
стоя у камина, они беседовали о широко распространенном пренебреженье этим
искусством, о полнейшем невнимании к нему во всякого рода школах для мальчиков, и
потому естественно, а иной раз уже даже и неестественно, до какой степени мужчины,
разумные и знающие мужчины оказываются неумелыми и неловкими, когда им
приходится читать вслух; и Эдмунду и Крофорду доводилось видеть это, видеть ошибки и
промахи, вызванные причинами второстепенными: неумением владеть голосом, передать
смену настроений, выразительность, неумением предвидеть и оценить, и всему виной
первая причина - невнимание к этому искусству и отсутствие привычки к нему с ранних
лет, и Фанни опять слушала с увлечением.
- Даже в моей профессии и то сколь мало занимались искусством чтения! - с улыбкой
сказал Эдмунд,- отчетливостью речи, ясным произношением. Однако ж я говорю скорее о
прошлом, а не о сегодняшнем дне. Нынче повсюду господствует дух усовершенствования.
Но когда слушаешь тех, кто был посвящен в сан двадцать, тридцать, сорок лет назад,
понимаешь, что почти все они полагают, будто чтение это одно, а проповедь совсем
другое. Нынче уже не так. Теперь об этом судят верней. Теперь понимают, что
доходчивость самых важных истин зависит от того, насколько ясно и горячо они
провозглашаются, и, кроме того, сейчас распространен более научный подход, больший
вкус, большая требовательность к знанию, в каждой общине больше прихожан, которым
кое-что на сей предмет известно и которые уже могут о нем судить и иметь собственное
мнение.
С тех пор, как Эдмунд принял сан, он уже однажды служил в церкви, и, узнав о том,
Крофорд забросал его вопросами касательно его ощущений и успеха проповеди; вопросы
эти заданы были хотя и с живою дружеской заинтересованностью и пристрастием, но без
того налета добродушного подшучиванья или неуместной веселости, какая, без сомненья,
была бы оскорбительна для Фанни,- и Эдмунд отвечал с истинным удовольствием; а когда
Крофорд поинтересовался, как, по его мнению, следует читать иные места службы, и
высказал на этот счет собственное мнение, свидетельствующее, что он уже думал об этом
прежде, Эдмунд слушал его со все большим удовольствием. Он понимал, что это и есть
путь к сердцу Фанни. Ее не завоюешь добродушием в придачу ко всевозможным
любезностям да остроумию или, уж во всяком случае, не скоро завоюешь без помощи
понимания, чуткости и серьезного отношения к предметам серьезным.
- В нашей литургии есть красота, которую не погубить даже скверным небрежным
чтением,- заметил Крофорд.- Но есть в ней и много лишнего, и повторения, и, чтоб это не
бросалось в глаза, ее следует читать особенно хорошо. Для меня это, во всяком случае,
так, ибо, должен признаться, я не всегда достаточно внимателен (тут он бросил взгляд на
Фанни) и в девятнадцати случаях из двадцати думаю о том, как следовало бы читать эту
молитву, и жажду прочесть ее сам. Вы что-то сказали? - Он быстро подошел к Фанни, и,
когда заговорил с нею, голос его смягчился; а, услышав "нет", он прибавил:
- Неужто не сказали? А я видел, губы у вас шевелились. И вообразил, будто вы
собираетесь сказать, что мне следует быть внимательней и не позволять своим мыслям
отвлекаться в сторону. Вы и вправду не собираетесь мне это сказать?
- Нет, конечно, вы слишком хорошо знаете свой долг... я даже и предположить не
могу...
Фанни не договорила, смутилась, не могла более вымолвить ни слова, а Крофорд ждал,
надеялся на продолжение. Через несколько минут он, однако, вернулся на прежнее место
и вновь заговорил так, словно и не прерывал сам себя для этой нежной беседы.
- Хорошо произнесенная проповедь еще большая редкость, чем хорошо прочитанная
молитва. Достойная проповедь сама по себе не редкость. Хорошо сказать трудней, чем
хорошо сочинить: правилам и умению сочинять учат чаще. Искусно сочиненная и искусно
прочитанная проповедь - ни с чем не сравнимое наслажденье. Такую проповедь я слушаю
с величайшим восторгом и уважением и чуть ли не готов тотчас принять сан и
проповедовать. Что-то есть в красноречии проповедника, если это истинное красноречие,
что заслуживает высочайшей похвалы и чести. Проповедник, который способен задеть за
душу слушателей самых разных и повлиять на них, говоря о предметах ограниченных и
давно приевшихся в устах заурядных проповедников; который способен сказать что-то
новое либо поразительное, что может возбудить интерес, не оскорбляя при этом
общепринятые вкусы и не насилуя чувства слушателей,- такой человек и его миссия
достойны всяческих почестей. Я и сам хотел бы быть таким.
Эдмунд рассмеялся.
- Поверьте, хотел бы. Всякий раз, как мне доводилось слушать выдающуюся проповедь,
я чуть ли не завидовал. Но, правда, мне нужна лондонская публика. Я мог бы читать
проповедь только образованной пастве, такой, которая в состоянии оценить мое
искусство. И потом, мне навряд ли будет приятно читать проповеди часто. Пожалуй,
изредка, раза два за весну, после того как пять-шесть воскресений меня будут с
нетерпением ждать, но только не постоянно, постоянно - это не по мне.
Тут Фанни, которая не могла не прислушиваться, невольно покачала головой, и
Крофорд мигом вновь очутился подле нее, умоляя сказать, что она этим подразумевала; а
так как Эдмунд, сидящий рядом с нею, понял, что Крофорд будет настойчиво донимать ее
и взглядами и речами вполголоса, он поворотился к ним спиною, вжался как можно
глубже в угол и раскрыл газету, от души желая, чтоб, вынужденная в конце концов
объяснить, отчего она покачала головою, милая малютка Фанни своим объяснением
удовлетворила пылкого влюбленного; и старательно
отгородясь от их речей, Эдмунд тихонько читал вслух всевозможные объявления -
"Весьма соблазнительное имение в Южном Уэльсе", "Родителям и опекунам",
"Превосходный объезженный гунтер".
Меж тем Фанни, досадуя на себя, что не сумела остаться столь же неподвижной, как и
молчаливой, и до глубины души огорченная поведением Эдмунда, пыталась в меру своей
застенчивости и кротости избежать взглядов и расспросов Крофорда, который упорно
добивался своего.
- Отчего вы покачали головой? - спрашивал он.- Что вы хотели этим выразить? Боюсь,
это означало неодобренье. Но чего же? Чем я вызвал ваше неудовольствие? Мои слова
показались вам неуместны?.. легковесны, непочтительны? Если так, прошу вас, скажите
мне. Прошу вас, если я не прав, скажите мне. Я хочу, чтоб вы наставили меня на путь
истинный. Ну, пожалуйста, пожалуйста, я вас умоляю, отложите хоть на минутку ваше
рукоделье. О чем вы думали, когда покачали головой?
Тщетно она взывала к нему:
- Прошу вас, сэр, не надо... прошу вас, мистер Крофорд,- дважды повторила Фанни,
тщетно пытаясь уклониться. Но все так же напористо, хотя и негромко, все в том же
близком соседстве, он опять и опять повторял те же вопросы. А ею сильней и сильней
овладевало волнение и недовольство.
- Как можно, сэр? Вы, право, удивляете меня... Как же так можно? Я просто
поражена...
- Я вас удивляю? Вы поражены? Что ж вам непонятно в этой моей просьбе? Я готов
тотчас же вам объяснить, чем вызваны мои неотступные просьбы, мой интерес ко всему,
что вы выражаете и делаете, мое теперешнее нетерпеливое любопытство. Вам не придется
долго поражаться.
Фанни не удержалась от еле заметной улыбки, но не вымолвила ни слова.
- Вы покачали головой, когда я сказал, что не хотел бы исполнять обязанности
священника постоянно. Да, при этом самом слове "постоянно", я не боюсь его повторить.
Я готов произнести его по буквам, прочесть его, написать. Не вижу в нем ничего, что
вызывало бы тревогу. А вы видите?
- Пожалуй, сэр,- сказала Фанни, не в силах долее отмалчиваться.- Пожалуй, сэр. Я
пожалела, что вы не всегда понимаете себя так хорошо, как в ту минуту, когда это
говорили.
В восторге оттого, что наконец заставил ее заговорить, Крофорд преисполнился
решимости не дать разговору иссякнуть; и бедняжка Фанни, которая надеялась, что такой
жестокий упрек заставит его замолчать, с грустью убедилась, что ошиблась и что
любопытство его теперь направлено лишь на другой предмет и один набор слов уступил
место другому. Ему непременно требовались от нее какие-то объяснения. Как не
воспользоваться таким удобным случаем. С тех самых пор, как он виделся с нею в
кабинете ее дядюшки, не было у него такого случая и до отъезда из Мэнсфилда, верно,
уже и не будет. Леди Бертрам, сидящую по другую сторону стола, можно не принимать в
расчет, она скорее всего, по обыкновению, дремлет, а Эдмунд все еще поглощен
объявлениями.
- Что ж,- сказал Крофорд после множества стремительных вопросов и неохотных
ответов,- теперь я счастливей прежнего, потому что яснее понимаю ваше обо мне
сужденье. Вы полагаете, что я непостоянен, легко поддаюсь минутной прихоти, соблазну,
легко забываю. При таком мнении не удивительно, что... Но мы еще посмотрим. Нет, не
словами постараюсь я убедить вас, что вы несправедливы ко мне, я не стану вам говорить,
что привязанности мои прочны. Мое поведение само скажет за меня, разлука, расстоянье,
время скажут за меня. Они докажут вам, что если кто и заслуживает вас, так это я.
Конечно же, вы несравненно благороднее меня душою, это я знаю. У вас есть
достоинства, какие, как мне прежде казалось, в такой степени ни в ком не встретишь. В
вас есть что-то ангельское, сверх того - не просто сверх того, что видишь, ибо ничего
подобного увидеть нельзя - но сверх того, что можно было бы вообразить. И все-таки меня
это не пугает. Вас можно добиться, вовсе не сравнявшись с вами достоинствами. Об этом
нечего и мечтать. Лишь тот, кто видит ваши достоинства, и сильней, чем кто-либо другой,
их боготворит, и преданнее всех вас любит, лишь тот и может надеяться на взаимность.
На этом и покоится моя уверенность. По этому праву я заслуживаю вас и заслужу. Я
слишком хорошо вас знаю и потому питаю самые горячие надежды, пусть только вы
убедитесь, что привязанность моя такова, как я говорю. Да, милая, прелестнейшая
Фанни... Нет (спохватился он, увидев, с каким неудовольствием она отшатнулась от
него)... прошу прощенья. Наверное, я еще не вправе... Но каким же еще именем мне вас
называть? По-вашему, в мыслях моих я называю вас как-нибудь иначе? Нет, весь день
напролет я думаю о "Фанни", о "Фанни" грежу всю ночь. В этом имени воплотилась такая
прелесть, что оно одно заключает в себе ваш образ.
Фанни с трудом усидела на месте, она уже готова была встать и уйти, хотя
представляла, как открыто он этому воспротивится, но тут с облегченьем услышала
приближающиеся шаги, которых давно ждала и не понимала, отчего они так
непостижимо задержались.
Торжественная процессия во главе с Бэдли внесла чайный поднос, чайник, сладкие
пироги и освободила Фанни, и телом и душой, от мучительного плена. Крофорд вынужден
был отойти. Наконец-то она свободна, при деле, защищена от него хлопотами у чайного
стола.
Эдмунд не без удовольствия вновь стал одним из тех, кто мог и говорить и слушать. И
хотя беседа Крофорда с Фанни показалась ему поистине долгой, и хотя, глянув на Фанни,
он только и увидел досадливый румянец, он хотел надеяться, что столь долгий разговор не
мог не принести хоть какую-то пользу тому, кто его начал.
Глава 4
Эдмунд решил, что лишь от Фанни будет зависеть, станут они говорить об ее
отношениях с Крофордом или нет, и, если она не заговорит первая, он ни за что этого не
коснется; но прошло дня два взаимной сдержанности, и отец вынудил его переменить
решение и попытаться употребить свое влияние на Фанни в пользу своего друга.
День отъезда Крофорда, очень близкий день, был уже назначен, и сэр Томас рассудил,
что до того, как молодой человек покинет Мэнсфилд, неплохо бы сделать еще одну
попытку в его пользу, укрепить его надежды, чтоб ему было легче сдержать все свои
обеты и клятвы в неизменности своего чувства.
Сэр Томас был сердечно заинтересован, чтобы в этом мистер Крофорд оказался на
высоте. Он желал, чтобы тот являл собою образец постоянства, и почитал, что всего
верней для этого не испытывать его слишком долго.
Эдмунд охотно уступил уговорам отца вмешаться: он желал знать, каковы чувства
Фанни. Прежде, когда у ней возникали какие-нибудь сомнения, она всегда советовалась с
ним, и при его глубокой привязанности к ней ему трудно было мириться с тем, что сейчас
она отказывала ему в доверии; он надеялся быть ей полезен, конечно же, он будет ей
полезен, кому еще откроет она свое сердце? Если у ней нет надобности в совете, ей,
должно быть, надобна поддержка, которую дает беседа с другом. Фанни, отдалившаяся от
него, молчаливая, замкнувшаяся в себе,- это так неестественно; он должен пробиться к
ней, и сделать это тем легче, что она, конечно же, сама этого хочет.
- Я поговорю с нею, сэр. Воспользуюсь первым же случаем, когда смогу поговорить
наедине.- Таков был ответ Эдмунда после всех этих мыслей; а когда сэр Томас сказал, что
Фанни как раз прогуливается одна в аллее, он тотчас же к ней присоединился.
- Я хотел бы погулять с тобою, Фанни,- сказал Эдмунд.- Ты не против? (И он подал ей
руку.) Мы уже давно не гуляли вместе в свое удовольствие.
Фанни согласилась со всем сказанным скорее не словами, но всем своим видом.
Настроение у ней было подавленное.
- Но, Фанни, чтобы погулять в свое удовольствие, недостаточно просто пройтись
вместе по дорожке,- через минуту прибавил Эдмунд.- Ты должна поговорить со мною. Я
знаю, тебя что-то беспокоит. И знаю, о чем ты думаешь. Ты ведь не предполагаешь, будто
мне ничего не известно. Неужто я должен узнать обо всем от кого угодно, только не от
самой Фанни?
Фанни тотчас же ответила ему, и взволнованная и удрученная:
- Если ты слышал про это от кого угодно, так мне нечего тебе рассказать, кузен.
- Быть может, не о событиях, Фанни, но о чувствах. Кто, кроме тебя, может о них
рассказать. Однако не подумай, будто я собираюсь у тебя выпытывать. Если только ты и
сама не хочешь мне рассказать. Я думал, когда ты поделишься своими чувствами, тебе
полегчает.
- Боюсь, мы думаем совсем по-разному, и потому, рассказав тебе о них, я едва ли
испытаю облегченье.
- Тебе кажется, мы думаем по-разному? Вот чего я никак не предполагал. Я уверен, при
сравнении наших мнений обнаружится, что они так же схожи, как бывало всегда. Вот к
примеру - я нахожу предложение Крофорда весьма подходящим и желательным, если ты
можешь ответить ему взаимностью. По-моему, вполне естественно, что вся твоя семья
желает, чтоб ты ответила ему взаимностью. Но раз ты этого не можешь, ты поступила как
должно, отказав ему. Разве мы с тобой в этом расходимся?
- О нет! Но я думала, ты меня винишь. Я думала, ты против меня. Такое утешенье, что я
ошиблась.
- Ты могла получить это утешенье раньше, Фанни, если б ты его искала. Но как ты
могла подумать, будто я против тебя? Как могла ты вообразить, будто я сторонник брака
без любви? Разве я когда-нибудь судил легкомысленно о подобных делах, как же могла ты
вообразить, что я стану так судить, когда дело касается до твоего счастья?
- Дядюшка считает, что я поступаю нехорошо, и я знаю, он с тобой говорил.
- Я нахожу, что ты поступила совершенно правильно, Фанни. Я могу огорчаться, могу
удивляться... хотя нет, едва ли, ведь у тебя не было времени привязаться к нему. Но помоему,
ты совершенно права. Какое в том может быть сомненье? Позор тому из нас, у
кого оно может возникнуть. Ты его не любишь, и ничто не могло бы оправдать твое
согласие.
Уже много, много дней не было у Фанни так спокойно на душе.
- До сих пор твое поведение было безупречно, и те, кто хотел бы видеть его иным, не
правы. Но на том дело не кончается. Чувство Крофорда незаурядно, он упорен в своей
надежде вызвать у тебя расположение, которого ты не питала к нему вначале. Для этого,
как известно, надобно время. Но,- продолжал Эдмунд с ласковою улыбкой,- дай ему
преуспеть, Фанни, дай ему наконец-то преуспеть. Ты показала себя прямой и
бескорыстной, теперь покажи себя признательной и отзывчивой, и тогда ты будешь само
совершенство, а я всегда был уверен, что ты рождена стать совершенством.
- Нет-нет, никогда, никогда он в этом не преуспеет.- И с такой горячностью это было
сказано, что Эдмунд поразился, а Фанни, увидев, как он посмотрел на нее, и услышав его
слова, опомнилась и залилась краской.
- Никогда, Фанни? - переспросил он.- Да так решительно и определенно! При твоей
рассудительности это совсем на тебя непохоже.
- Я хочу сказать,- горестно воскликнула Фанни, желая объясниться,- что так мне
кажется,- насколько вообще возможно предвидеть будущее,- мне кажется, никогда я не
смогу ответить ему взаимностью.
- Я склонен надеяться на лучшее. Мне ясно, ясней, чем Крофорду, что тому, кто хочет
завоевать твою любовь (а его намерения тебе известны), придется очень нелегко, ведь
этому будут противостоять все твои давние привязанности и привычки. И прежде, чем
ему удастся склонить к себе твое сердце, ему надобно развязать узы, которые связывают
тебя со всем твоим многолетним одушевленным и неодушевленным окружением и
которыми теперь, при одной мысли о расставанье, ты стала еще сильнее дорожить. Я
знаю, предчувствие, что тебе придется покинуть Мэнсфилд, поначалу будет настраивать
тебя против Крофорда. Мне жаль, что он должен был тебе сказать, к чему он стремится.
Мне жаль, Фанни, что он не знает тебя так же хорошо, как я. Скажу по правде, я надеюсь,
что мы тебя завоюем. Мои теоретические знания, а его практические, соединенные
вместе, приведут к успеху. Ему бы надобно действовать по моей подсказке. Надеюсь,
однако ж, время покажет, что он заслуживает тебя, И не сомневаюсь, его постоянство
будет вознаграждено. Я не могу предположить, что у тебя нет желания полюбить его -
естественного благодарного желания. Не можешь ты не испытывать нечто в этом роде. Не
можешь не сожалеть о своем равнодушии.
- Мы так несхожи,- сказала Фанни, избегая прямого ответа,- у нас и все склонности, и
обыкновения совсем, совсем разные, и потому, даже если б я могла его полюбить, нам
совершенно невозможно быть хоть сколько-нибудь счастливыми вместе. Нет на свете
людей, которые так отличались бы друг от друга. У нас и вкусы все до единого не
совпадают. Мы были бы несчастны.
- Ты ошибаешься, Фанни. Различие между вами не так уж велико. Вы во многом схожи.
У вас и вкусы есть общие. У вас общие вкусы касательно литературы и нравственности.
Вы оба добросердечны и благожелательны. И неужели хоть кто-нибудь, кто слышал, как
он читал вчера вечером Шекспира, и видел, как ты его слушала, подумает, будто вы не
подходите друг другу? Ты не думаешь о себе. Характеры у вас, безусловно, разные, не
спорю. Он веселый, ты серьезная, но тем лучше: его бодрость будет тебе поддержкой. Ты
легко падаешь духом и склонна преувеличивать трудности. Его неунывающий нрав будет
это уравновешивать. Он ни в чем не видит никаких трудностей, и его приятная веселость
будет тебе неизменной поддержкою. При всем различии между вами, Фанни, нет никаких
оснований полагать, будто вы не можете быть счастливы вместе, и, пожалуйста, ничего
такого не воображай. Вот я, например, убежден, что такое различие как раз весьма
благоприятно. Я совершенно уверен, лучше, чтоб характеры были разные. Я имею в виду:
разные по состоянию духа, манере поведения, по предпочтению проводить время в более
узком или в более широком кругу, разговаривать или слушать собеседника, по склонности
к жизнерадостности или грусти. Некоторые противоположности, без сомненья,
способствуют супружескому счастию. Я, разумеется, не говорю о крайностях, а слишком
большое сходство во всем этом непременно привело бы к крайности. Некоторое
противодействие, мягкое
...Закладка в соц.сетях
