Жанр: Драма
Мэнсфилд-парк
...чно их любя, им просто не понять; и
однако ж как знать, когда найдется время подумать о ней и забрать ее отсюда?
Она так горячо, нетерпеливо, так страстно желала снова оказаться с ними, что навсегда
запомнила строчку из "Ученичества" Каупера. "Как жаждет дома быть она" - эти слова
постоянно были у ней на языке, они верней всего выражали ее тоску; пожалуй, думалось
ей, ни один ученик закрытой школы не тоскует острей по родительскому крову.
Когда она ехала в Портсмут, ей нравилось называть его домом, приятно было говорить,
что едет домой; слово это было ей очень дорого; таким и осталось, только отнести его
надобно к Мэнсфилду. Дом теперь там. Портсмут это Портсмут, а дом это Мэнсфилд. Так
она уже давно осмелилась расположить их в своих тайных думах, и ничто не могло ее
утешить больше, чем письмо тетушки, в котором та прямо так и писала: "Должна сказать,
я сильно сожалею, что в эти горестные дни, столь меня угнетающие, тебя нет дома. Я
верю, и надеюсь, и искренне желаю, чтоб ты никогда более не отлучалась из дому так
надолго". Строки эти безмерно радовали Фанни. Однако упивалась она ими втайне. Из
деликатности она старалась не выказать перед родителями предпочтенья, которое
отдавала дому дяди, и потому всегда говорила: "когда я поеду обратно в Нортгемптоншир"
или "когда я ворочусь в Мэнсфилд", я сделаю то-то и то-то. Долгое время так оно и шло,
но под конец тоска возобладала над осторожностью, и Фанни заметила, что говорит о
том, чем станет заниматься, когда поедет домой. Она укорила себя, покраснела и со
страхом посмотрела на маменьку и папеньку. Но понапрасну она смутилась. Родители
ничем не выказывали никакого неудовольствия, ни даже того, что вообще услыхали ее
слова. Они вовсе не питали ни малейшей ревности к Мансфилду. Сделай милость,
стремись туда или живи там, если тебе угодно.
Фанни было грустно лишиться всех отрад весны. Не сознавала она прежде, что,
проводя март и апрель в городе, лишится их. Не сознавала, как отрадно, когда все
начинает зеленеть и произрастать. Как сама оживала телом и душою, наблюдая приход
весны, которая при всем своем капризном нраве неизменно восхитительна, и глядя, как
все хорошеет вокруг, от первоцветов в самых теплых уголках тетушкиного сада до первых
листьев на дядюшкиных полях и до великолепия его лесов. Лишиться такой отрады - не
пустяк; лишиться же ее ради непрестанного шума и тесноты, быть запертой в четырех
стенах, где духота и дурные запахи заменили свободу, свежесть, благоухание и зелень, и
вовсе худо; но даже эти причины для сожалений были ничто в сравненье с уверенностью,
что тебя недостает лучшим твоим друзьям, с жаждой быть полезной тем, кто нуждается в
тебе!
Будь она дома, она была бы там полезна любому. Без сомненья, от нее всем был бы
толк. Всех она могла бы избавить от разных забот и трудов; и даже если б она только
поддерживала дух тетушки Бертрам, избавляла ее от тягости одиночества или еще
злейшей тягости - общества особы суетливой, назойливой, всегда готовой преувеличить
опасность ради того, чтоб придать себе весу, ее, Фаннино, пребывание там послужило бы
общему благу. Она любила представлять, как читала бы тетушке, занимала бы ее
разговором и старалась помочь ей ощутить, какое благо все то, что есть, одновременно
подготовляя душу ее к тому, что может случиться; и от скольких хождений вверх и вниз по
лестнице можно бы избавить тетушку, и сколько можно бы исполнить поручений.
Ее удивляло, что сестры Тома преспокойно остаются в Лондоне во все время болезни,
которая с разной степенью опасности длится уже несколько недель. Они-то могли
воротиться в Мэнсфилд когда им угодно; им-то это легче легкого, и для Фанни
непостижимо было, как же они обе все еще не приехали. Если миссис Рашуот может
воображать, будто ее задерживают какие-то обязательства, то Джулии, уж конечно, ничто
не мешает покинуть Лондон когда ей заблагорассудится. Как следовало из одного
тетушкиного письма, Джулия предложила вернуться, если в ней нуждаются, но тем и
кончилось. Очевидно, она предпочитает остаться в Лондоне.
Фанни стала думать, что пребывание в Лондоне весьма дурно сказывается на всех
заслуживающих уважения привязанностях. Подтверждение тому она видела в мисс
Крофорд и в своих кузинах тоже: привязанность мисс Крофорд к Эдмунду прежде
заслуживала уважения, заслуживала более, чем остальное в ее натуре, а ее дружеские
чувства к самой Фанни были, право, безупречны. Где ж теперь та привязанность и та
дружба? Так давно уже Фанни не получала от нее никаких писем, что не без оснований
усомнилась она в дружбе, о которой прежде столько размышляла. Уже давным-давно у
ней не было вестей о мисс Крофорд и ее лондонском окружении, кроме того, что писали
из Мэнсфилда, и она стала подумывать, что, пожалуй, пока они не встретятся с мистером
Крофордом, она так и не узнает, поехал ли он опять в Норфолк, и этой весной уже не
получит более известий от его сестры, но вдруг пришло письмо, которое оживило старые
чувства и породило новые.
"Простите меня поскорей, душенька Фанни, за мое долгое молчание и поступите,
пожалуйста, так, как если б могли простить меня тотчас же. Это моя нижайшая просьба и
надежда, ведь Вы такая хорошая, и потому я жду, что Вы отнесетесь ко мне лучше, чем я
заслуживаю, и пишу сейчас, чтоб попросить Вас ответить мне немедля. Я хочу знать, как
обстоят дела в Мэнсфилд-парке, и Вы, без сомнения, можете мне об этом сообщить. Надо
быть вовсе уж бесчувственной, чтоб не пожалеть их в таком несчастье; и по тому, что я
слышу, у бедного мистера Бертрама едва ли есть надежда на выздоровление. Поначалу
меня мало беспокоила его болезнь. Я думала, что с ним чересчур нянчатся и он сам с
собою нянчится при всяком пустячном недомогании, и огорчалась более за тех, кому
приходилось за ним ухаживать; но теперь с уверенностью говорят, что его жизнь и
вправду в опасности, что признаки самые тревожные, и что, по крайней мере, некоторым
членам семьи это известно. Если это так, Вы, конечно же, входите в их число, в число
проницательных, и потому умоляю Вас, напишите мне, насколько верны мои сведения.
Мне нет надобности говорить, как Вы меня обрадуете, если окажется, что они не совсем
верны, но мнение это слишком распространено, и, признаюсь, меня бросает от него в
дрожь. Как было бы печально, если б жизнь такого прекрасного молодого человека
оборвалась в расцвете дней. Для бедного сэра Томаса это будет ужасный удар. Я и вправду
очень этим взволнована. Фанни, Фанни вижу, как Вы улыбаетесь и глядите испытующе,
но, клянусь, я никогда в жизни не подкупала врача. Бедный мистер Бертрам! Если ему
суждено умереть, на свете станет двумя бедными молодыми людьми меньше; и не
побоюсь, глядя в лицо кому угодно, сказать, что богатство и положение достанутся тому,
кто их достоин более всех на свете. То, что совершилось на Рождество, - плод
безрассудной поспешности, но зло тех нескольких дней можно отчасти стереть. Лак и
позолота каких только пятен не скрывают. Его же только нельзя будет именовать
эсквайром. Когда любовь настоящая, как у меня, Фанни, можно и еще кой на что
посмотреть сквозь пальцы. Напишите ко мне с обратной почтой, судите сами о моем
волнении и не смейтесь надо мною. Скажите мне истинную правду, ту, что Вам известна
из первых уст. А еще не мучьте себя, не стыдитесь моих чувств или своих собственных.
Поверьте мне, они не только естественны, но и заключают в себе и человеколюбие и
добродетель. Судите сами, разве, получив титул сэра, и все владения Бертрамов, Эдмунд
не сделает больше добра, чем любой другой возможный наследник титула. Когда б
Гранты были дома, я не стала бы Вас затруднять, но сейчас Вы единственная, от кого я
могу узнать правду, так как сестры его для меня вне досягаемости. Миссис Рашуот, как
Вам, конечно, известно, проводит Пасху у Эймлеров в Туикенеме и еще не воротилась, а
Джулия сейчас у кузин где-то поблизости от Бедфорд-сквер, но я забыла их фамилию и
название улицы. Однако даже когда б я могла тотчас обратиться к любой из них, я б все
равно предпочла бы Вас,- мне бросилось в глаза, что им обеим слишком жаль
расставаться со своими развлечениями, и потому они не желают видеть правду. Я думаю,
пасхальные каникулы миссис Рашуот подходят к концу; для нее это, несомненно,
доподлинные каникулы. Эймлеры милые люди, а так как мистер Рашуот в отъезде, ей
остается только наслаждаться жизнью. Отдаю ей должное, что она укрепила его желание
исполнить сыновний долг, поехать в Бат за матерью, но как она уживется под одной
крышей с этой достопочтенной вдовицей? Моего брата сейчас нет рядом, так что от него
мне нечего передать. Вам не кажется, что если б не болезнь мистера Бертрама, Эдмунд
давно бы уж был в Лондоне?
Всегда Ваша, Мэри.
Я уже стала складывать письмо, но тут вошел Генри. Он, однако, не принес никаких
известий, которые помешали бы отправить письмо. Миссис Р. знает, что опасаются за
жизнь больного; Генри виделся с нею нынче утром, она сегодня возвращается на Уимполстрит,
старая дама приезжает. Пожалуйста, не беспокойтесь и ничего не воображайте,
оттого что он провел несколько дней в Ричмонде. Он всегда ездит туда по весне. Не
сомневайтесь, он не думает ни о ком, кроме Вас. В эту самую минуту он до безумия
жаждет Вас видеть и занят лишь тем, что изобретает возможности для встречи и для того,
чтобы она тоже доставила удовольствие и Вам. В доказательство он повторяет, и еще
горячей, то, что сказал в Портсмуте, что мы будем рады доставить Вас домой, и я всем
сердцем присоединяюсь. Милочка Фанни, напишите тотчас и велите нам приехать. Нам
всем это будет в радость. Мы с ним, понятно, можем поехать в пасторат и нисколько не
обременим наших друзей в Мэнсфилд-парке. Право же, приятно будет снова всех их
увидеть, а некоторое прибавление общества может оказаться им как нельзя более кстати;
а что до Вас, Вы, конечно, чувствуете, сколь Вы там нужны, и при Вашей совестливости
не можете сознательно оставаться в стороне, когда у Вас есть возможность воротиться.
Мне недостает времени и терпенья передать Вам и половину тех слов, что желал бы Вам
передать Генри, знайте только, что все они пронизаны неизменной любовью".
Большая часть этого письма вызывала у Фанни такое отвращенье и так ей не хотелось
способствовать встрече той, которая его писала, с Эдмундом, что она не способна была (и
сама это чувствовала) судить беспристрастно, следует ли ей принять предложение,
содержащееся в конце. Для нее самой то был величайший соблазн. Через каких-нибудь
три дня, быть может, очутиться в Мэнсфилде - большего счастья и представить
невозможно, но в нем заключался бы существенный изъян: быть обязанной таким
счастьем людям, в чьих чувствах и поведении она сейчас столь много осуждала; чувства
сестры и поведение брата... ее хладнокровное домогательство... его беспечная суетность.
Чтоб он продолжал знакомство, а возможно, и флиртовал с миссис Рашуот! Фанни была
оскорблена. Она думала о нем лучше. Однако, по счастью, ей не нужно было взвешивать и
выбирать, какое из противоположных стремлений, из вызывающих сомненье понятий
предпочесть; не ей решать, удерживать ли Мэри и Эдмунда врозь. У ней было правило: во
всех случаях жизни представить, как отнесся бы к этому дядюшка. Она благоговела перед
ним, боялась выйти из его воли, а потому тотчас поняла, как ей должно поступить. Она
безусловно должна отклонить предложение мисс Крофорд. Если бы дядюшка желал ее
приезда, он бы послал за нею; и уже само ее предложение воротиться ранее было бы
самонадеянностью, которую едва ли можно чем-то оправдать. Она поблагодарила мисс
Крофорд, но наотрез отказалась. Как она понимает, написала она, дядюшка намерен сам
за ней заехать; а раз кузен болен уже столько недель и се присутствие не сочли
необходимым, стало быть, сейчас ее возвращение нежелательно и она только чувствовала
бы себя обузой.
Нынешнее состояние кузена она описала в точности таким, как сама о нем понимала,
таким, какое, вероятно, внушит ее жизнерадостной корреспондентке надежду, что все ее
желания сбудутся. При определенном богатстве Эдмунду, верно, простится, что он стал
священником; этим, должно быть, и объясняется победа над предрассудком, с которою он
готов был себя поздравить. По мнению мисс Крофорд, на свете нет ничего важнее денег.
Глава 15
Фанни была убеждена, что своим ответом глубоко разочарует мисс Крофорд, и потому,
зная ее нрав, ждала, что та, пожалуй, снова к ней приступит; и хотя новое письмо пришло
только через неделю, Фанни взяла его с тем же чувством.
Она тотчас же поняла, что письмо короткое, а значит, подумалось ей, наверно,
деловое, и написано в спешке. Содержание его не вызывало сомнений; в первые
мгновенья она решила, что ей просто-напросто сообщают о своем приезде в Портсмут в
этот самый день, и отчаянно заволновалась, не зная, как тогда поступить. Однако в
следующий миг возникшие пред нею затруднения рассеялись,- еще не открыв письма, она
понадеялась, что Крофорды обратились к ее дядюшке и получили разрешение. Вот это
письмо.
"Только что до меня дошел совершенно возмутительный, злонамеренный слух, и я
пишу Вам, дорогая Фанни, чтоб упредить Вас на случай, если он докатится и до Ваших
мест, не давать ему ни малейшей веры. Это, без сомненья, какая-то ошибка, и через деньдва
все прояснится - во всяком случае, Генри ни в чем не повинен и, несмотря на
мимолетное etourderie , он не думает ни о ком, кроме Вас. Пока я Вам снова не напишу,
никому не говорите ни слова, ничего не слушайте, не стройте никаких догадок, ни с кем
не делитесь. Без сомненья, все затихнет и окажется,- это одна только Рашуотова блажь.
Если они и вправду уехали, то, ручаюсь, всего лишь в Мэнсфилд-парк и вместе с Джулией.
Но отчего Вы не велите приехать за Вами? Как бы Вам после об этом не пожалеть.
Ваша, и прочее..."
Фанни была ошеломлена. Никакой возмутительный злонамеренный слух до нее не
дошел, и оттого многое в этом странном письме ей понять было невозможно. Она могла
лишь догадаться, что оно касается до Уимпол-стрит и мистера Крофорда, и лишь
предположить, что там свершилось какое-то крайнее безрассудство, раз оно вызвало
толки в свете и, как опасается мисс Крофорд, способно возбудить ее ревность, если она о
том прослышала. Но напрасно мисс Крофорд за нее волнуется. Ей только жаль тех, кто в
этом замешан, жаль и Мэнсфилд, если молва докатилась и туда; но Фанни надеялась, что
так далеко слухи не дошли. Если, как следует из письма мисс Крофорд, Рашуоты сами
поехали в Мэнсфилд, вряд ли им предшествовали неприятные вести и, во всяком случае,
вряд ли произвели там впечатление.
Что же до мистера Крофорда, может быть, происшедшее даст ему понятие о
собственном нраве и убедит, насколько он не способен на постоянство в любви, и он
постыдится долее ухаживать за нею.
Как странно! А ведь она уже начала думать, что он и вправду ее любит, вообразила,
будто его чувство к ней отнюдь не заурядное, и его сестра все еще уверяет, будто он
только о ней, Фанни, и думает. И однако он, должно быть, весьма недвусмысленно
выказал свою благосклонность к кузине, повел себя весьма опрометчиво, ведь ее
корреспондентка не из тех, кто станет обращать внимание на пустяки.
Неуютно ей стало, и так будет, пока она не получит новых вестей от мисс Крофорд. Не
думать об этом ее письме невозможно, и ни с кем нельзя об этом поговорить, облегчить
душу. Напрасно мисс Крофорд так ее заклинала сохранить все в тайне, она могла бы
довериться ее понятию о долге перед кузиной.
Наступил новый день, однако нового письма не принес. Фанни была разочарована. Все
утро она по-прежнему только об этом и думала; но когда к вечеру вернулся отец, как
всегда с газетою в руках, она до такой степени не ждала из этого источника никаких
вестей, что на минуту даже отвлеклась от своих мыслей.
Она глубоко задумалась совсем о другом. Ей вспомнился ее первый вечер в этой
комнате и отец с неизменной газетой. Теперь в свече уже нет надобности. До захода
солнца еще полтора часа. Сейчас она всем существом ощутила, что уже прошли три
месяца; от солнечного света, что заливал гостиную, ей становилось не веселее, а еще
грустней; совсем не так, как на сельском просторе, светит в городе солнце. Здесь его сила
лишь в слепящем блеске, в беспощадном, мучительном слепящем блеске, который только
на то и годится, чтоб обнажать пятна и грязь, которые иначе спокойно бы почивали. В
городе солнце не приносит ни бодрости, ни здоровья. Фанни сидела в гнетущей духоте, в
пронизанном яркими солнечными лучами облаке беспокойной пыли, и переводила взгляд
со стен в пятнах от головы отца на изрезанный, исцарапанный братьями стол, где стоял
как всегда не отчищенный толком чайный поднос, кое-как вытертые чашки с блюдцами,
синеватое молоко, в котором плавали ошметки пленок, и хлеб с маслом, становящийся с
каждой минутой жирней, чем был поначалу от рук Ребекки. И пока готовился чай, отец
углубился в газету, а мать по обыкновению причитала над порванным ковром,- вот бы
Ребекка его починила; Фанни вышла из оцепенения, лишь когда отец окликнул ее, сперва
похмыкав и поразмыслив над чем-то в газете:
- Как фамилия этих твоих знаменитых кузенов, которые в Лондоне, Фан?
- Рашуоты, сэр,- после минутной запинки отвечала она.
- И уж не на Уимпол-стрит ли они живут?
- Да, сэр.
- Тогда, скажу я тебе, неладно у них. Возьми-ка.- Он протянул ей газету.- Вот уж много
чести тебе от таких родственничков. Не знаю, не знаю, что подумает о таких делах сэр
Томас; может, он чересчур утонченный и светский джентльмен и не станет меньше
любить свою дочку. А только будь она моя, вот не сойти мне с этого места, стегал бы ее,
пока хватило сил. Небольшая порка всего лучше остережет и мужчину и женщину тоже от
эдаких выкрутасов.
Фанни прочла про себя, что "с бесконечным сожаленьем наша газета вынуждена
сообщить о супружеском fracas в семействе мистера Р. с Уимпол-стрит; прекрасная
миссис Р., которая лишь недавно связала себя узами Гименея и которая обещала стать
блистательной властительницей светского общества, покинула супружеский кров в
обществе хорошо известного неотразимого мистера К., близкого друга и товарища
мистера Р., и даже редактору нашей газеты неизвестно, куда они отправились".
- Это ошибка, сэр,- тотчас же сказала Фанни.- Это, должно быть, ошибка... Не может
этого быть... Здесь, должно быть, имеются в виду другие люди.
Она говорила из безотчетного желания отодвинуть позор, говорила с решительностью
отчаяния, ибо говорила то, чему не верила, не могла верить. Потрясенная, она не
усомнилась в истинности прочитанного. Правда ошеломила ее, и после она изумлялась,
что все-таки сумела не задохнуться, даже заговорить.
Мистера Прайса газетное сообщение не настолько встревожило, чтоб он стал всерьез
отвечать.
- Может, это и вранье,- готов был допустить он,- а только нынче немало светских
дамочек таким вот манером продают душу дьяволу, так что ни за кого нельзя поручиться.
- Уж конечно, будем надеяться, это неправда,- жалобно сказала миссис Прайс.- Это
был бы такой позор!..
Добро б я говорила Ребекке про ковер всего раз, так нет же, раз десять я ей говорила,
не меньше, верно, Бетси? А тут работы всего на десять минут.
Едва ли можно описать ужас и смятение Фанни, когда она уверилась, что те двое и
вправду виновны, и отчасти представила себе, какие бедствия это повлечет. Сперва она
словно оцепенела, но с каждой минутой все полнее сознавала, как дурно, как
отвратительно то, что произошло. Она не думала, не смела надеяться, что в газетной
заметке ложь. Письмо мисс Крофорд, которое она перечитывала так часто, что выучила
наизусть, было в пугающем согласии с заметкой. Горячность, с какою мисс Крофорд
защищала брата, и ее надежда, что скандал удастся замять, и нескрываемое волнение - все
это ясней ясного говорило о поступке весьма неблаговидном; и мисс Крофорд, видно,
единственная женщина на свете, способная по складу своему счесть пустяком этот
страшнейший грех, способная попытаться затушевать его и желать, чтоб он остался
безнаказанным! Теперь Фанни поняла свою ошибку - поняла, кто уехал в Мэнсфилд-парк,
верней, кого имела в виду мисс Крофорд в своем письме. Не мистера и миссис Рашуот, но
миссис Рашуот и мистера Крофорда.
Фанни казалось, еще никогда не была она так возмущена. Она не могла успокоиться.
Весь вечер мучилась, провела бессонную ночь. То гадко ей делалось, то она содрогалась
от ужаса, то бросало в жар, то в холод. Случившееся слишком чудовищно, в иные минуты
она отказывалась верить, думала, нет, не могло того быть. Женщина, которая вышла
замуж всего полгода назад, мужчина, который клялся в преданности другой, причем
близкой ее родственнице, даже считал себя помолвленным, вся семья, обе семьи связаны
столькими узами, так близки и дружны!.. Смешение всякого рода вины тут слишком
чудовищно, слишком бесстыдно переплетенье всевозможного зла, ведь на такое могут
быть способны разве что натуры до крайности жестокие!.. И однако рассудок говорил ей,
что все так и есть. Непостоянство Крофорда в любви, неотделимое от его суетности, явная
влюбленность в него Марии и недостаточно твердые убеждения у обоих делали это
возможным... и письмо мисс Крофорд служило тому подтвержденьем.
Каковы будут последствия? Кого только это не затронет! Чьи только намерения не
изменит! Чей покой не нарушит раз и навсегда! Мисс Крофорд и Эдмунда... нет, на эту
зыбкую почву ступать опасно. Фанни ограничилась, верней, попыталась ограничиться
мыслями о безусловном и несомненном горе всей семьи, которое, если вина и вправду
подтверждена и стала всеобщим достоянием, ощутят все до единого. Страдания матери,
отца... Тут она задержалась мыслью. Джулии, Тома, Эдмунда... Тут еще долее она
задержалась мыслью. Для них двоих это будет всего ужасней. Так велики отцовское
рвение сэра Томаса и его чувство благопристойности и чести, доверчивость и подлинная
сила чувства Эдмунда, его непреклонная честность, что при таком позоре как бы они не
лишились разума и самой жизни; и ей показалось, что если думать лишь о том, что ждет
их в земной юдоли, то для каждого, кто в родстве с миссис Рашуот, величайшим благом
была бы мгновенная смерть.
Миновал день, за ним другой, но ничто не умаляло Фаннины страхи. Почта не
принесла никакого опроверженья, ни публичного, ни частного. Не было второго письма
от мисс Крофорд, которое объяснило бы первое; не было вестей и из Мэнсфилда, хотя
тетушке давно уже пора написать. То был дурной знак. У Фанни едва ли осталась хотя бы
тень надежды, которая ее успокоила бы, и она, глубоко удрученная, так трепетала, так
стала бледна, что любая не вовсе равнодушная мать, кроме миссис Прайс, непременно бы
это заметила; но вот на третий день раздался пугающий стук в парадную дверь, и ей опять
вручили письмо. На нем стоял лондонский штемпель, и оно было от Эдмунда. "Дорогая
Фанни, тебе известно наше нынешнее злополучие. Да поможет тебе Господь перенести
свою долю его. Мы здесь уже два дня, но ничего не можем поделать. О них ни слуху ни
духу. Ты, верно, не знаешь о последнем ударе - о побеге Джулии; она сбежала в
Шотландию с Йейтсом. Она покинула Лондон за несколько часов до нашего приезда. В
любое другое время это повергло бы нас в отчаяние. Теперь же это ничто, однако же
серьезно отягчает наше положение. Отец, не сломлен. Трудно было на это надеяться. Он
еще в силах думать и действовать; и я пишу по его просьбе, чтоб предложить тебе
воротиться домой. Он очень этого желает ради маменьки. Я буду в Портсмуте на другое
утро после того, как ты получишь это письмо, и надеюсь, ты будешь готова отправиться в
Мэнсфилд. Отец хочет, чтоб ты пригласила с собою Сьюзен погостить у нас несколько
месяцев. Уладь все по своему усмотрению; объясни, как сочтешь приличным; я уверен, ты
почувствуешь всю меру его доброты, если он подумал об этом в такую минуту! Отдай
должное его желанию, хотя, возможно, я выразил его не очень ясно. Думаю, ты отчасти
представляешь мое теперешнее состояние. Беды обрушиваются на нас одна за другой. Я
приеду ранним утром, почтовой каретою. Твой и прочее..." Никогда еще Фанни так не
нуждалась в душевной поддержке. И никогда еще ничто так не поддерживало ее, как это
письмо. Завтра! Уехать из Портсмута завтра! Ей грозит, да, конечно, ей грозит
величайшая опасность, ибо в пору, когда многие несчастны, она будет несказанно
счастлива. Общая беда принесла ей такую радость! Страшно ей стало, неужто она
окажется глуха к этой беде. Уехать так скоро, быть призванной так милостиво, быть
призванной ради утешенья, и с позволением взять с собою Сьюзен, столько счастья
сразу... На сердце у ней стало горячо, и на время боль отступила, она не в состоянии как
должно разделить горе даже тех, кому сочувствует всего более. Побег Джулии не слишком
ее огорчил; она изумилась и возмутилась, но это не затронуло глубоко ни чувств ее, ни
мыслей. Ей пришлось велеть себе задуматься о нем и признать, что это ужасное,
прискорбное событие, не то за всеми волнениями, спешкой, радостными заботами,
которые нахлынули на нее, она и не вспомнила бы о нем. Ничто так не облегчает горести,
как занятие, деятельное, неотложное занятие. Занятие, даже печальное, может рассеять
печаль, а Фаннины хлопоты исполнены были надежды. Ей столько предстояло работы,
что даже чудовищный поступок миссис Рашуот (в котором теперь уже не оставалось ни
малейших сомнений) не угнетал ее, как вначале. У ней недоставало времени чувствовать
себя несчастной. Она надеялась, что не пройдет и суток, и она уедет; а до того надо
поговорить с папенькой и маменькой, подготовить Сьюзен, собраться. Одно дело
следовало за другим; день казался ей чересчур короток. Счастье, которым она оделяет и
сестру, счастье, не слишком омраченное дурным известием, которое ей предстояло
коротко сообщить родителям, их радостное согласие на поездку Сьюзен, общее
удовольствие, с каким все, казалось, отнеслись к их совместному отъезду, и восторг самой
Сьюзен - все это поддерживало ее настроение. Бед
...Закладка в соц.сетях
