Жанр: Драма
Рассказы
...девушка с большими карими глазами и волосами цвета корицы,
продавщица из галантерейного магазина "Улей" - обратилась к Грэйс - девушке с брошкой
из искусственных брильянтов и с ароматом мятных конфет в голосе с такими словами:
- У меня будет пурпурное платье ко Дню Благодарения - шью у портного.
- Да что ты! - сказала Грейс, укладывая несколько пар перчаток размера семь с
половиною в коробку с размером шесть три четверти. - А я хочу красное. На Пятой авеню
все-таки больше красного, чем пурпурного. И все мужчины от него без ума.
- Мне больше нравится пурпурный, - сказала Мэйда, - старый Шлегель обещал сшить
за восемь долларов. Это будет прелесть что такое. Юбка в складку, лиф отделан серебряным
галуном, белый воротник и в два ряда...
- Промахнешься! - с видом знатока прищурилась Грэйс.
- ...и по белой парчовой вставке в два ряда тесьма, и баска в складку, и...
- Промахнешься, промахнешься! - повторила Грэйс.
- ...и пышные рукава в складку, и бархотка на манжетах с отворотами. Что ты хочешь
этим сказать?
- Ты думаешь, что пурпурный цвет нравится мистеру Рэмси. А я вчера слышала, он
говорил, что самый роскошный цвет - красный.
- Ну и пусть, - сказала Мэйда. - Я предпочитаю пурпурный, а кому не нравится, может
перейти на другую сторону улицы.
Все это приводит к мысли, что в конце концов даже поклонники пурпурного цвета
могут слегка заблуждаться, Крайне опасно, когда девица думает, что она может носить
пурпур независимо от цвета лица и от мнения окружающих, и когда императоры думают, что
их пурпурные одеяния вечны.
За восемь месяцев экономии Мэйда скопила восемнадцать долларов. Этих денег ей
хватило, чтобы купить все необходимое для платья и дать Шлегелю четыре доллара вперед
за шитье. Накануне Дня Благодарения у нее наберется как раз достаточно, чтобы заплатить
ему остальные четыре доллара... И тогда в праздник надеть новое платье - что на свете
может быть чудеснее!
Ежегодно в День Благодарения хозяин галантерейного магазина "Улей", старый
Бахман, давал своим служащим обед. Во все остальные триста шестьдесят четыре дня, если
не брать в расчет воскресений, он каждый день напоминал о прелестях последнего банкета и
об удовольствиях предстоящего, тем самым призывая их проявить еще больше рвения в
работе. Посредине магазина надрывался длинный стол. Витрины завешивались оберточной
бумагой, и через черный ход вносились индейки и другие вкусные вещи, закупленные в
Дуловой ресторанчике. Вы, конечно, понимаете, что "Улей" вовсе не был фешенебельным
универсальным магазином со множеством отделов, лифтов и манекенов. Он был настолько
мал, что мог называться просто большим магазином; туда вы могли спокойно войти, купить
все, что надо, и благополучно выйти. И за обедом в День Благодарения мистер Рэмси
всегда...
Ох ты, черт возьми! Мне бы следовало прежде всего рассказать о мистере Рэмси. Он
гораздо важнее, чем пурпурный цвет, или оливковый, или даже чем красный клюквенный
соус Мистер Рэмси был управляющим магазином, и я о нем самого высокого мнения. Когда
в темных закоулках ему попадались молоденькие продавщицы, он никогда их не щипал, а
когда наступали минуты затишья в работе и он им рассказывал разные истории и девушки
хихикали и фыркали, то это вовсе не значило, что он угощал их непристойными анекдотами.
Помимо того, что мистер Рэмси был настоящим джентльменом, он отличался еще
несколькими странными и необычными качествами. Он был помешан на здоровье и полагал,
что ни в коем случае нельзя питаться тем, что считают полезным. Он решительно
протестовал, если кто-нибудь удобно устраивался в кресле, или искал приюта от снежной
бури, или носил галоши, или принимал лекарства, или еще как-нибудь лелеял собственную
свою персону. Каждая из десяти молоденьких продавщиц каждый вечер, прежде чем заснуть,
сладко грезила о том, как она, став миссис Рэмси, будет жарить ему свиные котлеты с луком.
Потому что старый Бахман собирался на следующий год сделать его своим компаньоном и
каждая из них знала, что уж если она подцепит мистера Рэмси, то выбьет из него все его
дурацкие идеи насчет здоровья еще прежде, чем перестанет болеть живот от свадебного
пирога.
Мистер Рэмси был главным устроителем праздничного обеда. Каждый раз
приглашались два итальянца - скрипач и арфист, - и после обеда все немного танцевали.
И вот, представьте, задуманы два платья, которые должны покорить мистера Рэмси:
одно - пурпурное, другое - красное. Конечно, в платьях будут и остальные девушки, но они
в счет не идут. Скорее всего на них будет что-нибудь наподобие блузки да черной юбки -
ничего стоящего по сравнению с великолепием пурпура или красного цвета.
Грэйс тоже накопила денег. Она хотела купить готовое платье. Какой смысл возиться с
шитьем? Если у тебя хорошая фигура, всегда легко найти что-либо подходящее - правда,
мне всегда приходится еще ушивать в талии, потому что талия среднего размера гораздо
шире моей.
Подошел вечер накануне Дня Благодарения. Мэйда торопилась домой, радостно
предвкушая счастливое завтра. Она мечтала о своем темном пурпуре, но мечты ее были
светлые
- светлое, восторженное стремление юного существа к радостям жизни, без которых
юность так быстро увядает, Мэйда была уверена, что ей пойдет пурпурный цвет, и - уже в
тысячный раз - она пыталась себя уверить, что мистеру Рэмси нравится именно пурпурный,
а не красный. Она решила зайти домой, достать из комода со дна нижнего ящика четыре
доллара, завернутые в папиросную бумагу, и потом заплатить Шлегелю и самой принести
платье.
Грэйс жила в том же доме. Ее комната была как раз над комнатой Мэйды.
Дома Мэйда застала шум и переполох. Во всех закоулках было слышно, как язык
хозяйки раздраженно трещал и тарахтел будто сбивал масло в маслобойке. Через несколько
минут Грэйс спустилась к Мэйде вся в слезах, с глазами краснее, чем любое платье.
- Она требует, чтобы я съехала, - сказала Грэйс. - Старая карга. Потому что я должна
ей четыре доллара. Она выставила мой чемодан в переднюю и заперла комнату. Мне некуда
идти. У меня нет ни цента.
- Вчера у тебя были деньги, - сказала Мэйда.
- Я купила платье, - сказала Грэйс. - Я думала, она подождет с платой до будущей
недели.
Она всхлипнула, потянула носом, вздохнула, опять всхлипнула.
Миг - и Мэйда протянула ей свои четыре доллара, - могло ли быть иначе?
- Прелесть ты моя, душечка! - вскричала Грэйс, сияя, как радуга после дождя. - Сейчас
отдам деньги этой старой скряге и пойду примерю платье. Это что-то божественное. Зайди
посмотреть. Я верну тебе деньги по доллару в неделю, обязательно!
День Благодарения.
Обед был назначен на полдень. Без четверти двенадцать Грэйс впорхнула к Мэйде. Да,
она и впрямь была очаровательна. Она была рождена для красного цвета. Мэйда, сидя у окна
в старой шевиотовой юбке и синей блузке, штопала чу... О, занималась изящным
рукоделием.
- Господи, боже мой! Ты еще не одета! - ахнуло красное платье. - Не морщит на
спине? Эти вот бархатные нашивки очень пикантны, правда? Почему ты не одета, Мэйда?
- Мое платье не готово, - сказала Мэйда, - я не пойду.
- Вот несчастье-то! Право же, Мэйда, ужасно жалко. Надень что-нибудь и пойдем, -
будут только свои из магазина; ты же знаешь, никто не обратит внимания.
- Я так настроилась, что будет пурпурное, - сказала Мэйда, - раз его нет, лучше я
совсем не пойду. Не беспокойся обо мне. Беги, а то опоздаешь. Тебе очень к лицу красное.
И все долгое время, пока там шел обед, Мэйда просидела у окна. Она представляла
себе, как девушки вскрикивают, стараясь разорвать куриную дужку, как старый Бахман
хохочет во все горло собственным, понятным только ему одному, шуткам, как блестят
брильянты толстой миссис Бахман, появлявшейся в магазине лишь в День Благодарения, как
прохаживается мистер Рэмси, оживленный, добрый, следя за тем, чтобы всем было хорошо.
В четыре часа дня она с бесстрастным лицом и отсутствующим взором медленно
направилась в лавку к Шлегелю и сообщила ему, что не может заплатить за платье
оставшиеся четыре доллара.
- Боже! - сердито закричал Шлегель. - Почему вы такой печальный? Берите его. Оно
готово. Платите когда-нибудь. Разве не вы каждый день ходит мимо моя лавка уже два года?
Если я шью платья, то разве я не знаю людей? Вы платите мне, когда можете. Берите его.
Оно удачно сшито, и если вы будет хорошенькая в нем - очень хорошо. Вот. Платите, когда
можете.
Пролепетав миллионную долю огромной благодарности, которая переполняла ее
сердце, Мэйда схватила платье и побежала домой. При выходе из лавки легкий дождик
брызнул ей в лицо. Она улыбнулась и не заметила этого.
Дамы, разъезжающие по магазинам в экипажах, вам этого не понять. Девицы, чьи
гардеробы пополняются на отцовские денежки, - вам не понять, вам никогда не постынуть,
почему Мэйда не почувствовала холодных капель дождя в День Благодарения.
В пять часов она вышла на улицу в своем пурпурном платье. Дождь полил сильнее,
порывы ветра обдавали ее целыми потоками воды. Люди пробегали мимо, торопясь домой
или к трамваям, низко опуская зонтики и плотно застегнув плащи. Многие из них изумленно
оглядывались на красивую девушку со счастливыми глазами, которая безмятежно шагала
сквозь бурю, словно прогуливалась по саду в безоблачный летний день.
Я повторяю, вам этого не понять, дамы с туго набитым кошельком и кучей нарядов. Вы
не представляете себе, что это такое - жить с вечной мечтой о красивых вещах, голодать
восемь месяцев подряд, чтобы иметь пурпурное платье к празднику. И не все ли равно, что
идет дождь, град, снег, ревет ветер и бушует циклон?
У Мэйды не было зонтика, не было галош. У нее было пурпурное платье, и в нем она
вышла на улицу. Пусть развоевалась стихия! Изголодавшееся сердце должно иметь крупицу
счастья хоть раз в год. Дождь все лил и стекал с ее пальцев.
Кто-то вышел из-за угла и загородил ей дорогу. Она подняла голову - это был мистер
Рэмси, и глаза его горели восхищением и интересом.
- Мисс Мэйда, - сказал он, - вы просто великолепны в новом платье. Я очень сожалею,
что вас не было на обеде. Из всех моих знакомых девушек вы самая здравомыслящая и
разумная. Ничто так не укрепляет здоровья, как прогулка в ненастье... Можно мне пройтись
с вами?
И Мэйда зарделась и чихнула.
О. Генри
Русские соболя
Горящий светильник - 4
О. Генри
Русские соболя
Когда синие, как ночь, глаза Молли Мак-Кивер положили Малыша Брэди на обе
лопатки, он вынужден был покинуть ряды банды "Дымовая труба". Такова власть нежных
укоров подружки и ее упрямого пристрастия к порядочности. Если эти строки прочтет
мужчина, пожелаем ему испытать на себе столь же благотворное влияние завтра, не позднее
двух часов пополудни, а если они попадутся на глаза женщине, пусть ее любимый шпиц,
явившись к ней с утренним приветом, даст пощупать свой холодный нос - залог собачьего
здоровья и душевного равновесия хозяйки.
Банда "Дымовая труба" заимствовала свое название от небольшого квартала, который
представляет собой вытянутое в длину, как труба, естественное продолжение
небезызвестного городского района, именуемого Адовой кухней. Пролегая вдоль реки,
параллельно Одиннадцатой и Двенадцатой авеню, Дымовая труба огибает CBQHM
прокопченным коленом маленький, унылый, неприютный Клинтон-парк. Вспомнив, что
дымовая труба - предмет, без которого не обходится ни одна кухня, мы без труда уясним
себе обстановку. Мастеров заваривать кашу в Адовой кухне сыщется немало, но высоким
званием шеф-повара облечены только члены банды "Дымовая труба".
Представители этого никем не утвержденного, но пользующегося широкой
известностью братства, разодетые в пух и прах, цветут, словно оранжерейные цветы, на
углах улиц, посвящая, по-видимому, все свое время уходу за ногтями с помощью пилочек и
перочинных ножиков. Это безобидное занятие, являясь неоспоримой гарантией их
благонадежности, позволяет им также, пользуясь скромным лексиконом в две сотни слов,
вести между собой непринужденную беседу, которая покажется случайному прохожему
столь же незначительной и невинной, как те разговоры, какие можно услышать в любом
респектабельном клубе несколькими кварталами ближе к востоку.
Однако деятели "Дымовой трубы" не просто украшают собой уличные перекрестки,
предаваясь холе ногтей и культивированию небрежных поз. У них есть и другое, более
серьезное занятие - освобождать обывателей от кошельков и прочих ценностей. Достигается
это, как правило, путем различных оригинальных и малоизученных приемов, без шума и
кровопролития. Но в тех случаях, когда осчастливленный их вниманием обыватель не
выражает готовности облегчить себе карманы, ему предоставляется возможность изливать
свои жалобы в ближайшем полицейском участке или в приемном покое больницы.
Полицию банда "Дымовая труба" заставляет относиться к себе с уважением и быть
всегда начеку. Подобно тому как булькающие трели соловья доносятся к нам из
непроглядного мрака ветвей, так пронзительный полицейский свисток, призывающий
фараонов на подмогу, прорезает глухой ночью тишину темных и узких закоулков Дымовой
трубы. И люди в синих мундирах знают: если из Трубы потянуло дымком - значит, развели
огонь в Адовой кухне.
Малыш Брэди обещал Молли стать паинькой. Малыш был самым сильным, самым
изобретательным, самым франтоватым и самым удачливым из всех членов банды "Дымовая
труба". Понятно, что ребятам жаль было его терять.
Но, следя за его погружением в пучину добродетели, и они не выражали протеста. Ибо,
когда парень следует советам своей подружки, в Адовой кухне про него не скажут, что он
поступает недостойно или не по-мужски.
Можешь подставить ей фонарь под глазом, чтоб крепче любила, - это твое личное дело,
но выполни то, о чем она просит.
- Закрой свой водоразборный кран, - сказал Малыш как-то вечером, когда Молли,
заливаясь слезами, молила его покинуть стезю порока. - Я решил выйти из банды. Кроме
тебя, Молли, мне ничего не нужно. Заживем с тобой тихо-скромно. Я устроюсь на работу, и
через год мы с тобой поженимся. Я сделаю это для тебя. Снимем квартирку, заведем
канарейку, купим швейную машинку и фикус в кадке и попробуем жить честно.
- Ах, Малыш! - воскликнула Молли, смахивая платочком пудру с его плеча. - За эти
твои слова я готова отдать весь Нью-Йорк со всем, что - в нем есть! Да много ли нам нужно,
чтобы быть счастливыми.
Малыш не без грусти поглядел на свои безукоризненные манжеты и ослепительные
лакированные туфли.
- Труднее всего придется по части барахла, - заявил он.
- Я ведь всегда питал слабость к хорошим вещам. Ты знаешь, Молли, как я ненавижу
дешевку. Этот костюм обошелся мне в шестьдесят пять долларов. Насчет одежды я
разборчив - все должно быть первого сорта, иначе это не для меня. Если я начну работать -
тогда прощай маленький человечек с большими ножницами!
- Пустяки, дорогой! Ты будешь мне мил в синем свитере ничуть не меньше, чём в
красном автомобиле.
На заре своей юности Малыш, пока еще не вошел в силу настолько, чтобы одолеть
своего папашу, обучался паяльному делу. К этой полезной и почтенной профессии он теперь
и вернулся. Но ему пришлось стать помощником хозяина мастерской, а ведь это только
хозяева мастерских - отнюдь не их помощники - носят брильянты величиной с горошину и
позволяют себе смотреть свысока на мраморную колоннаду, украшающую особняк сенатора
Кларка.
Восемь месяцев пролетели быстро, как между двумя актами пьесы. Малыш в поте лица
зарабатывал свой хлеб, не обнаруживая никаких опасных склонностей к рецидиву, а банда
"Дымовая труба" по-прежнему бесчинствовала "на большой дороге", раскраивала черепа
полицейским, задерживала запоздалых прохожих, изобретала новые способы мирного
опустошения карманов, копировала покрой платья и тона галстуков Пятой авеню и жила по
собственным законам, открыто попирая закон. Не Малыш крепко держался своего слова и
своей Молли, хотя блеск и сошел с его давно не полированных ногтей и он теперь минут
пятнадцать простаивал перед зеркалом пытаясь повязать свой темно-красный шелковый
галстук так, чтобы не видно было мест, где он протерся.
Однажды вечером он явился к Молли с каким-то таинственным свертком подмышкой.
- Ну-ка, Молли, разверни! - небрежно бросил он, широким жестом протягивая ей
сверток. - Это тебе.
Нетерпеливые пальчики разодрали бумажную обертку. Молли громко вскрикнула, и в
комнату ворвался целый выводок маленьких Мак-Киверов, а следом за ними - и мамаша
Мак-Кивер; как истая дочь Евы, она не позволила себе ни единой лишней секунды
задержаться у лоханки с грязной посудой.
Снова вскрикнула Молли, и что-то темное, длинное и волнистое мелькнуло в воздухе и
обвило ее плечи, словно боа-констриктор.
- Русские соболя! - горделиво изрек Малыш, любуясь круглой девичьей щекой,
прильнувшей к податливому меху. - Первосортная вещица. Впрочем, перевороши хоть всю
Россию - не найдешь ничего, что было бы слишком хорошо для моей Молли.
Молли сунула руки в муфту и бросилась к зеркалу, опрокинув по дороге двух-трех
сосунков из рода Мак-Киверов. Вниманию редакторов отдела рекламы! Секрет красоты
(сияющие глаза, разрумянившиеся щеки, пленительная улыбка): Один Гарнитур из Русских
Соболей. Обращайтесь за справками.
Оставшись с Малышом наедине, Молли почувствовала, как в бурный поток ее радости
проникла льдинка холодного рассудка.
- Ты настоящее золото, Малыш, - сказала она благодарно.
- Никогда в жизни я еще не носила мехов. Но ведь русские соболя, кажется, безумно
дорогая штука? Помнится, мне кто-то говорил.
- А разве ты замечала, Молли, чтобы я подсовывал тебе какую-нибудь дрянь с дешевой
распродажи? - спокойно и с достоинством спросил Малыш. - Может, ты видела, что я торчу
у прилавков с остатками или глазею на витрины "любой предмет за десять центов"?
Допусти, что это боа стоит двести пятьдесят долларов и муфта - сто семьдесят пять. Тогда
ты будешь иметь некоторое представление о стоимости русских соболей. Хорошие вещи -
моя слабость. Черт побери, этот мех тебе к лицу, Молли.
Молли, сияя от восторга, прижала муфту к груди. Но мало-помалу улыбка сбежала с ее
лица, и она пытливым и грустным взором посмотрела Малышу в глаза.
Малыш уже давно научился понимать каждый ее взгляд; он рассмеялся, и щеки его
порозовели.
- Выкинь это из головы, - пробормотал он с грубоватой лаской. - Я ведь сказал тебе,
что с прежним покончено. Я купил этот мех и заплатил за него из своего кармана.
- Из своего заработка, Малыш? Из семидесяти пяти долларов в месяц?
- Ну да. Я откладывал.
- Откладывал? Постой, как же это... Четыреста двадцать пять долларов за восемь
месяцев...
- Ах, да перестань ты высчитывать! - с излишней горячностью воскликнул Малыш. - У
меня еще оставалось кое-что, когда я пошел работать. Ты думаешь, я снова с ними связался?!
Но я же сказал тебе, что покончил с этим. Я честно купил этот мех, понятно? Надень его и
пойдем прогуляемся.
Молли постаралась усыпить свои подозрения. Соболя хорошо убаюкивают. Горделиво,
как королева, выступала она по улице под руку с Малышом. Здешним жителям еще никогда
не доводилось видеть подлинных русских соболей. Весть о них облетела квартал, и все окна
и двери мгновенно обросли гроздьями голов. Каждому любопытно было поглядеть на
шикарный соболий мех, который Малыш Брэди преподнес своей милашке. По улицам
разносились восторженные "ахи" и "охи", и баснословная сумма, уплаченная за соболя,
передаваясь из уст в уста, неуклонно росла. Малыш с видом владетельного принца шагал по
правую руку Молли. Трудовая жизнь не излечила его от пристрастия к первосортным и
дорогим вещам, и он все так же любил пустить пыль в глаза На углу, предаваясь приятному
безделью, торчала кучка молодых людей в безукоризненных костюмах. Члены банды
"Дымовая труба" приподняли шляпы, приветствуя подружку Малыша, и возобновили свою
непринужденную беседу.
На некотором расстоянии от вызывавшей сенсацию парочки появился сыщик Рэнсом из
Главного полицейского управления. Рэнсом считался единственным сыщиком, который мог
безнаказанно прогуливаться в районе Дымовой трубы. Он был не трус, старался поступать
по совести и, посещая упомянутые кварталы, исходил из предпосылки, что обитатели их
такие же люди, как и все прочие. Многие относились к Рэнсому с симпатией и, случалось,
подсказывали ему, куда он должен направить свои стопы.
- Что это за волнение там на углу? - спросил Рэнсом бледного юнца в красном свитере.
- Все вышли поглазеть на бизоньи шкуры, которые Малыш Брэди повесил на свою
девчонку, - отвечал юнец. - Говорят, он отвалил за них девятьсот долларов. Шикарная
покрышка, ничего не скажешь.
- Я слышал, что Брэди уже с год как занялся своим старым ремеслом, - сказал
сыщик. - Он ведь больше не вожжается с бандой?
- Ну да, он работает, - подтвердил красный свитер. - Послушайте, приятель, а что меха
- это не по вашей части? Пожалуй, таких зверей, как нацепила на себя его девчонка, не
поймаешь в паяльной мастерской.
Рэнсом нагнал прогуливающуюся парочку на пустынной улице у реки. Он тронул
Малыша за локоть.
- На два слова, Брэди, - сказал он спокойно. Взгляд его скользнул по длинному
пушистому боа, элегантно спадающему с левого плеча Молли. При виде сыщика лицо
Малыша потемнело от застарелой ненависти к полиции. Они отошли в сторону.
- Ты был вчера у миссис Хезкоут на Западной Семьдесят второй? Чинил водопровод?
- Был, - сказал Малыш. - А что?
- Гарнитур из русских соболей, стоимостью в тысячу долларов, исчез оттуда
одновременно с тобой. По описанию он очень похож на эти меха, которые украшают твою
девушку.
- Поди ты... поди ты к черту, - запальчиво сказал Малыш.
- Ты знаешь, Рэнсом, что я покончил с этим. Я купил этот гарнитур вчера у...
Малыш внезапно умолк, не закончив фразы.
- Я знаю, ты честно работал последнее время, - сказал Рэнсом. - Я готов сделать для
тебя все, что могу. Если ты действительно купил этот мех, пойдем вместе в магазин, и я
наведу справки. Твоя девушка может пойти с нами и не снимать пока что соболей. Мы
сделаем все тихо, без свидетелей. Так будет правильно, Брэди.
- Пошли, - сердито сказал Малыш. Потом вдруг остановился и с какой-то странной
кривой улыбкой поглядел на расстроенное, испуганное личико Молли.
- Ни к чему все это, - сказал он угрюмо. - Это старухины соболя. Тебе придется
вернуть их, Молли. Но если б даже цена им была миллион долларов, все равно они
недостаточно хороши для тебя.
Молли с искаженным от горя лицом уцепилась за рукав Малыша.
- О Малыш, Малыш, ты разбил мое сердце! - простонала она. - Я так гордилась
тобой... А теперь они упекут тебя - и конец нашему счастью!
- Ступай домой! - вне себя крикнул Малыш. - Идем, Рэнсом, забирай меха. Пошли,
чего ты стоишь! Нет, постой, ей-богу, я... К черту, пусть меня лучше повесят... Беги домой,
Молли. Пошли, Рэнсом.
Из-за угла дровяного склада появилась фигура полицейского Коуна, направляющегося
в обход речного района. Сыщик поманил его к себе. Коун подошел, и Рэнсом объяснил ему
положение вещей.
- Да, да, - сказал Коун. - Я слышал, что пропали соболя. Так ты их нашел?
Коун приподнял на ладони конец собольего боа - бывшей собственности Молли МакКивер
- и внимательно на него поглядел.
- Когда-то я торговал мехами на Шестой авеню, - сказал он. - Да, конечно, это соболя.
С Аляски. Боа стоит двенадцать долларов, а муфта...
Бац! Малыш своей крепкой пятерней запечатал полицейскому рот. Коун покачнулся,
но сохранил равновесие. Молли взвизгнула. Сыщик бросился на Малыша и с помощью
Коуна надел на него наручники.
- Это боа стоит двенадцать долларов, а муфта - девять, - упорствовал полицейский. -
Что вы тут толкуете про русские соболя?
Малыш опустился на груду бревен, и лицо его медленно залилось краской.
- Правильно, Всезнайка! - сказал он, с ненавистью глядя на полицейского. - Я
заплатил двадцать один доллар пятьдесят центов за весь гарнитур. Я, Малыш, шикарный
парень, презирающий дешевку! Мне легче было бы отсидеть шесть месяцев в тюрьме, чем
признаться в этом. Да, Молли, я просто-напросто хвастун - на мой заработок не купишь
русских соболей.
Молли кинулась ему на шею.
- Не нужно мне никаких денег и никаких соболей! - воскликнула она. - Ничего мне на
свете не нужно, кроме моего Малыша! Ах ты, глупый, глупый, тупой, как индюк,
сумасшедший задавала!
- Сними с него наручники, - сказал Коун сыщику. - На участок уже звонили, что эта
особа нашла свои соболя - они висели у нее в шкафу. Молодой человек, на этот раз я
прощаю вам непочтительное обращение с моей физиономией.
Рэнсом протянул Молли ее меха. Не сводя сияющего взора с Малыша, она грациозным
жестом, достойным герцогини, набросила на плечи боа, перекинув один конец за спину.
- Пара молодых идиотов, - сказал Коун сыщику. - Пойдем отсюда.
О. Генри
Чья вина?
Горящий светильник - 6
О. Генри
Чья вина?
В качалке у окна сидел рыжий, небритый; неряшливый, мужчина. Он только что
закурил трубку и с удовольствием пускал синие клубы дыма. Он снял башмаки и надел
выцветшие синие ночные туфли. - Сложив пополам вечернюю газету, он с угрюмой
жадностью запойного потребителя новостей глотал жирные черные заголовки, предвкушая,
как будет запивать их более мелким шрифтом текста.
В соседней комнате женщина готовила ужин. Запахи жареной грудинки и кипящего,
кофе состязались с крепким духом трубочного табака.
Окно выходило на одну из тех густо населенных улиц Ист-Сайда, где с наступлением
сумерек открывает свой вербовочный пункт Сатана. На улице плясало, бегало, играло
множество ребятишек. Одни были в лохмотьях, другие - в чистых белых платьях и с
ленточками в косах; одни - дикие и беспокойные, как ястребята, другие - застенчивые и
тихие; одни выкрикивали грубые, непристойные слова, другие слушали, замирая от ужаса,
но скоро должны были к ним привыкнуть. Толпа детей резвилась в обители Порока. Над
этой площадкою для игр всегда реяла большая птица. Юмористы утверждали, что это аист.
Но жители Кристи-стрит лучше разбирались в орнитологии: они называли ее коршуном.
К мужчине, читавшему у окна
Закладка в соц.сетях
