Жанр: Драма
Рассказы
...людей - плясать в свите
Момуса. Напрасно самое верное сердце в мире бьется над
пятидесятидвухдюймовой талией. Удались, Гувер! Гувер,
сорока пяти лет, богатый и глупый, мог бы покорить Елену
Прекрасную; Гувер, сорока пяти лет, богатый, глупый и жирный
- обречен на вечные муки. Тебе, Гувер, никогда ни на что
нельзя было рассчитывать.
Как-то раз летним вечером, когда жильцы миссис Паркер
сидели на крыльце, мисс Лисон взглянула на небеса и с милым
веселым смешком воскликнула:
- А, вон он, Уилли Джексон! Отсюда его тоже видно. Все
насмотрели наверх - кто на окна небоскребов, кто - на небо,
высматривая какой-нибудь воздушный корабль, ведомый
упомянутым Джексоном.
- Это вон та звезда, - объяснила мисс Лисон, показывая
тоненьким пальцем, - не та большая, которая мерцает, а рядом
с ней, та, что светит ровным голубым светом. Она каждую
ночь видна из моего окна в потолке. Я назвала ее Уилли
Джексон.
- Ну уж действительно! - сказала мисс Лонгнекер. - Я не
знала, что вы астроном, мисс Лисон.
- О да! - сказала маленькая звездочетша. - Я знаю
ничуть не хуже любого астронома, какой покрой рукава будет
осенью в моде на Марсе.
- Ну уж действительно! - сказала мисс Лонгнекер. -
Звезда, о которой вы упомянули, называется Гамма из
созвездия Кассиопеи. Она относится к звездам второй
величины и проходит через меридиан в...
- О, - сказал очень молоденький мистер Ивэнс, - мне
кажется, для нее больше подходит имя Уилли Джексон.
- Ясное дело, - сказал мистер Гувер, громко и
презрительно засопев в адрес мисс Лонгнекер, - мне кажется,
мисс Лисон имеет право называть звезды, как ей хочется,
ничуть не меньше, чем все эти старинные астрологи.
- Ну уж действительно, - сказала мисс Лонгнекер.
- Интересно, упадет эта звезда или нет, - заметила мисс
Дорн. - В воскресенье в тире от моих выстрелов упали девять
уток и один кролик из десяти.
- Отсюда, снизу, он не такой красивый, - сказала мисс
Лисон. - Вот вы бы посмотрели на него из моей комнаты.
Знаете, из колодца звезды видны даже днем. А моя комната
ночью прямо как ствол угольной шахты, и Уилли Джексон похож
на большую брильянтовую булавку, которой Ночь украсила свое
кимоно.
Потом пришло время, когда мисс Лисон не приносила больше
домой неразборчивые рукописи для перепечатки. И по утрам,
вместо того, чтобы идти на работу, она ходила из одной
конторы в другую, и сердце ее стыло от постоянных холодных
отказов, которые ей передавали через наглых молодых
конторщиков. Так продолжалось долго.
Однажды вечером, в час, когда она обычно приходила после
обеда из закусочной, она устало поднялась на крыльцо дома
миссис Паркер. Но на этот раз она возвращалась не пообедав.
В вестибюле она встретила мистера Гувера, и тот сразу
воспользовался случаем. Он предложил ей руку и сердце,
возвышаясь над ней, как громадный утес. Она отступила и
прислонилась к стене. Он попытался взять ее за руку, но она
подняла руку и слабо ударила его по щеке. Шаг за шагом она
медленно переступала по лестнице хватаясь за перила. Она
прошла мимо комнаты мистера Скиддера, где он красными
чернилами вписывал в свою (непринятую) комедию ремарки для
Мэртл Делорм (мисс Лисон), которая должна была "пируэтом
пройтись от левого края сцены до места, где стоит Граф". По
устланной половиком крутой лестничке она, наконец, доползла
до чердака и открыла дверь в свою комнату.
У нее не было сил, чтобы зажечь лампу или раздеться. Она
упала на железную кровать, и старые пружины даже не
прогнулись под ее хрупким телом. Погребенная в этой
преисподней, она подняла тяжелые веки и улыбнулась.
Потому что через окно в потолке светил ей спокойным ярким
светом верный Уилли Джексон. Она была отрезана от всего
мира. Она погрузилась в черную мглу, и только маленький
холодный квадрат обрамлял звезду, которую она назвала так
причудливо и, увы, так бесплодно. Мисс Лонгнекер, должно
быть, права: наверно, это Гамма из созвездия Кассиопеи, а
совсем не Уилли Джексон. И все же так не хочется, чтобы это
была Гамма.
Она лежала на спине и дважды пыталась поднять руку. В
третий раз она с трудом поднесла два исхудалых пальца к
губам и из своей темной ямы послала Уилли Джексону воздушный
поцелуй. Рука ее бессильно упала.
- Прощай, Уилли, - едва слышно прошептала она. - Ты за
тысячи тысяч миль отсюда и ни разу даже не мигнул. Но ты
мне светил оттуда почти все время, когда здесь была сплошная
тьма, ведь правда? Тысячи тысяч миль... Прощай, Уилли
Джексон.
В десять часов утра на следующий день чернокожая служанка
Клара обнаружила, что дверь мисс Лисон заперта, дверь
взломали. Не помогли ни уксус, ни растирания, ни жженые
перья, кто-то побежал вызывать скорую помощь.
Не позже чем полагается, со страшным звоном, карета
развернулась у крыльца, и из нее выпрыгнул ловкий молодой
медик в белом халате, готовый к действию, энергичный,
уверенный, со спокойным лицом, чуть жизнерадостным, чуть
мрачным.
- Карета в дом сорок девять, - коротко сказал он. - Что
случилось?
- Ах да, доктор, - надулась миссис Паркер, как будто
самым важным делом было ее собственное беспокойство оттого,
что в доме беспокойство. - Я просто не понимаю, что с ней
такое. Чего мы только не перепробовали, она все не приходит
в себя. Это молодая женщина, некая мисс Элси, да, - некая
мисс Элси Лисон. Никогда раньше в моем доме...
- Какая комната! - закричал доктор таким страшным
голосом, какого миссис Паркер никогда в жизни не слышала.
- На чердаке. Это...
По-видимому, доктор из скорой помощи был знаком с
расположением чердачных комнат. Он помчался вверх, прыгая
через четыре ступеньки Миссис Паркер медленно последовала за
ним, как того требовало ее чувство собственного достоинства.
На первой площадке она встретила доктора, когда он уже
возвращался, неся на руках астронома. Он остановился и
своим острым, как скальпель, языком отрезал несколько слов,
не очень громко Миссис Паркер застыла в неловкой позе, как
платье из негнущейся материи, соскользнувшее с гвоздя. С
тех пор чувство неловкости в душе и теле осталось у нее
навсегда. Время от времени любопытные жильцы спрашивали,
что же это ей сказал тогда доктор.
- Лучше не спрашивайте, - отвечала она. - Если я вымолю
себе прощение за то, что выслушала подобные слова, я умру
спокойно.
Доктор со своей ношей шагнул мимо своры зевак, которые
всегда охотятся за всякими любопытными зрелищами, и даже
они, ошеломленные, расступились, потому что вид у него был
такой, словно он хоронит самого близкого человека.
Они заметили, что он не положил безжизненное тело на
носилки, приготовленные в карете, а только сказал шоферу:
"Гони что есть духу, Уилсон!"
Вот и все. Ну как, получился рассказ? На следующий день
в утренней газете я прочел в отделе происшествий маленькую
заметку, и последние слова ее, быть может, помогут вам (как
они помогли мне) расставить все случившееся по местам.
В заметке сообщалось, что накануне с Восточной улицы, дом
49, в больницу Бельвю доставлена молодая женщина, страдающая
истощением на почве голода. Заметка кончалась словами
"Доктор Уильям Джексон, оказавший первую помощь,
утверждает, что больная выздоровеет".
О.Генри.
Фараон и хорал
Перевод А. Горлина
Сопи заерзал на своей скамейке в Мэдисон-сквере. Когда
стаи диких гусей тянутся по ночам высоко в небе, когда
женщины, не имеющие котиковых манто, становятся ласковыми к
своим мужьям, когда Сони начинает ерзать на своей скамейке в
парке, это значит, что зима на носу.
Желтый лист упал на колени Сопи. То была визитная
карточка Деда Мороза; этот старик добр к постоянным
обитателям Мэдисон-сквера и честно предупреждает их о своем
близком приходе. На перекрестке четырех улиц он вручает
свои карточки Северному ветру, швейцару гостиницы "Под
открытым небом", чтобы постояльцы ее приготовились.
Сопи понял, что для него настал час учредить в
собственном лице комитет для изыскания средств и путей к
защите своей особы от надвигавшегося холода. Поэтому он
заерзал на своей скамейке.
Зимние планы Сопи не были особенно честолюбивы. Он не
мечтал ни о небе юга, ни о поездке на яхте по Средиземному
морю со стоянкой в Неаполитанском заливе. Трех месяцев
заключения на Острове - вот чего жаждала его душа. Три
месяца верного крова и обеспеченной еды, в приятной
компании, вдали от посягательства Борея и фараонов - для
Сопи это был поистине предел желаний.
Уже несколько лет гостеприимная тюрьма на Острове служила
ему зимней квартирой. Как его более счастливые сограждане
покупали себе билеты во Флориду или на Ривьеру, так и Сопи
делал несложные приготовления к ежегодному паломничеству на
Остров. И теперь время для этого наступило.
Прошлой ночью три воскресных газеты, которые он умело
распределил - одну под пиджак, другой обернул ноги, третьей
закутал колени, не защитили его от холода: он провел на
своей скамейке у фонтана очень беспокойную ночь, так что
Остров рисовался ему желанным и вполне своевременным,
приютом. Сопи презирал заботы, расточаемые городской
бедноте во имя милосердия. По его мнению, закон был
милостивее, чем филантропия. В городе имелась тьма
общественных и частных благотворительных заведений, где он
мог бы получить кров и пищу, соответствовавшие его скромным
запросам. Но для гордого духа Сопи дары благотворительности
были тягостны. За всякое благодеяние, полученное из рук
филантропов, надо было платить если не деньгами, то
унижением. Как у Цезаря был Брут, так и здесь каждая
благотворительная койка была сопряжена с обязательной
ванной, а каждый ломоть хлеба отравлен бесцеремонным
залезанием в душу. Не лучше ли быть постояльцем тюрьмы?
Там, конечно, все делается по строго установленным правилам,
но зато никто не суется в личные дела джентльмена.
Решив, таким образом, отбыть на зимний сезон на Остров,
Сопи немедленно приступил к осуществлению своего плана. В
тюрьму вело много легких путей. Самая приятная дорога туда
пролегала через ресторан. Вы заказываете себе в хорошем
ресторане роскошный обед, наедаетесь до отвала и затем
объявляете себя несостоятельным. Вас без всякого скандала
передают в руки полисмена. Сговорчивый судья довершает
доброе дело.
Сопи встал и, выйдя из парка, пошел по асфальтовому морю,
которое образует слияние Бродвея и Пятой авеню. Здесь он
остановился у залитого огнями кафе, где по вечерам
сосредоточивается все лучшее, что может дать виноградная
лоза, шелковичный червь и протоплазма.
Сопи верил в себя - от нижней пуговицы жилета и дальше
вверх. Он был чисто выбрит, пиджак на нем был приличный, а
красивый черный галстук бабочкой ему подарила в День
Благодарения (1) дама-миссионерша. Если бы ему удалось
незаметно добраться до столика, успех был бы обеспечен. Та
часть его существа, которая будет возвышаться над столом, не
вызовет у официанта никаких подозрений. Жареная утка, думал
Сопи, и к ней бутылка шабли. Затем сыр, чашечка черного
кофе и сигара. Сигара за доллар будет в самый раз. Счет
будет не так велик, чтобы побудить администрацию кафе к
особо жестоким актам мщения, а он, закусив таким манером, с
приятностью начнет путешествие в свое зимнее убежище.
Но как только Сопи переступил порог ресторана, наметанный
глаз метрдотеля сразу же приметил его потертые штаны и
стоптанные ботинки. Сильные, ловкие руки быстро повернули
его и бесшумно выставили на тротуар, избавив, таким образом,
утку от уготованной ей печальной судьбы.
Сопи свернул с Бродвея. По-видимому, его путь на Остров
не будет усеян розами. Что делать! Надо придумать другой
способ проникнуть в рай.
На углу Шестой авеню внимание прохожих привлекали яркие
огни витрины с искусно разложенными товарами. Сопи схватил
булыжник и бросил его в стекло. Из-за угла начал сбегаться
народ, впереди всех мчался полисмен. Сопи стоял, заложив
руки в карманы, и улыбался навстречу блестящим медным
пуговицам.
- Кто это сделал? - живо осведомился полисмен.
- А вы не думаете, что тут замешан я? - спросил Сопи, не
без сарказма, но дружелюбно, как человек, приветствующий
великую удачу.
Полисмен не пожелал принять Сопи даже как гипотезу.
Люди, разбивающие камнями витрины магазинов, не ведут
переговоров с представителями закона. Они берут ноги в
руки. Полисмен увидел за полквартала человека, бежавшего
вдогонку за трамваем. Он поднял свою дубинку и помчался за
ним. Сопи с омерзением в душе побрел дальше... Вторая
неудача.
На противоположной стороне улицы находился ресторан без
особых претензий. Он был рассчитан на большие аппетиты и
тощие кошельки. Посуда и воздух в нем были тяжелые,
скатерти и супы - жиденькие. В этот храм желудка Сопи
беспрепятственно провел свои предосудительные сапоги и
красноречивые брюки. Он сел за столик и поглотил бифштекс,
порцию оладий, несколько пончиков и кусок пирога. А затем
поведал ресторанному слуге, что он, Сопи, и самая мелкая
никелевая монета не имеют между собой ничего общего.
- Ну, а теперь, - сказал Сопи, - живее! Позовите
фараона. Будьте любезны, пошевеливайтесь: не заставляйте
джентльмена ждать.
- Обойдешься без фараонов! - сказал официант голосом
мягким, как сдобная булочка, и весело сверкнул глазами,
похожими на вишенки в коктейле. - Эй, Кон, подсоби!
Два официанта аккуратно уложили Сопи левым ухом на
бесчувственный тротуар. Он поднялся, сустав за суставом,
как складная плотничья линейка, и счистил пыль с платья.
Арест стал казаться ему радужной мечтой, Остров - далеким
миражем. Полисмен, стоявший за два дома, у аптеки,
засмеялся и дошел дальше.
Пять кварталов миновал Сопи, прежде чем набрался
мужества, чтобы снова попытать счастья. На сей раз ему
представился случай прямо-таки великолепный. Молодая
женщина, скромно и мило одетая, стояла перед окном магазина
и с живым интересом рассматривала тазики для бритья и
чернильницы, а в двух шагах от нее, опершись о пожарный
кран, красовался здоровенный, сурового вида полисмен.
Сопи решил сыграть роль презренного и всеми ненавидимого
уличного ловеласа. Приличная внешность намеченной жертвы и
близость внушительного фараона давали ему твердое основание
надеяться, что скоро он ощутит увесистую руку полиции на
своем плече и зима на уютном островке будет ему обеспечена.
Сопи поправил галстук - подарок дамы-миссионерши, вытащил
на свет божий свои непослушные манжеты, лихо сдвинул шляпу
набекрень и направился прямо к молодой женщине. Он игриво
подмигнул ей, крякнул, улыбнулся, откашлялся, словом - нагло
пустил в ход все классические приемы уличного приставалы.
Уголком глаза Сопи видел, что полисмен пристально наблюдает
за ним. Молодая женщина отошла на несколько шагов и опять
предалась созерцанию тазиков для бритья. Сопи пошел за ней
следом, нахально стал рядом с ней, приподнял шляпу и сказал:
- Ах, какая вы милашечка! Прогуляемся?
Полисмен продолжал наблюдать. Стоило оскорбленной
молодой особе поднять пальчик, и Сопи был бы уже на пути к
тихой пристани. Ему уже казалось, что он ощущает тепло и
уют полицейского участка. Молодая женщина повернулась к
Сопи и, протянув руку, схватила его за рукав.
- С удовольствием, Майк! - сказала она весело. - Пивком
угостишь? Я бы я раньше с тобой заговорила, да фараон
подсматривает.
Молодая женщина обвилась вокруг Сопи, как плющ вокруг
дуба, и под руку с ней он мрачно проследовал мимо блюстителя
порядка. Положительно, Сопи был осужден наслаждаться
свободой.
На ближайшей улице он стряхнул свою спутницу и пустился
наутек. Он остановился в квартале, залитом огнями реклам, в
квартале, где одинаково легки сердца, победы и музыка.
Женщины в мехах и мужчины в теплых пальто весело
переговаривались на холодном ветру. Внезапный страх охватил
Сопи. Может, какие-то злые чары сделали его неуязвимым для
полиции? Он чуть было не впал в панику и дойдя до
полисмена, величественно стоявшего перед освещенным
подъездом театра, решил ухватиться за соломинку "хулиганства
в публичном месте".
Во всю мочь своего охрипшего голоса Сопи заорал какую-то
пьяную песню. Он пустился в пляс на тротуаре, вопил,
кривлялся - всяческими способами возмущал спокойствие.
Полисмен покрутил свою дубинку, повернулся к скандалисту
спиной и заметил прохожему:
- Это йэльский студент. Они сегодня празднуют свою
победу над футбольной командой Хартфордского колледжа.
Шумят, конечно, но это не опасно. Нам дали инструкцию не
трогать их.
Безутешный Сопи прекратил свой никчемный фейерверк.
Неужели ни один полисмен так и не схватит его за шиворот?
Тюрьма на Острове стала казаться ему недоступной Аркадией.
Он плотнее застегнул свой легкий пиджачок: ветер пронизывал
его насквозь.
В табачной лавке он увидел господина, закуривавшего
сигару от газового рожка. Свои шелковый зонтик он оставил у
входа. Сопи перешагнул порог, схватил зонтик и медленно
двинулся прочь. Человек с сигарой быстро последовал за ним.
- Это мой зонтик, - сказал он строго.
- Неужели? - нагло ухмыльнулся Сопи, прибавив к мелкой
краже оскорбление. - Почему же вы не позовете полисмена?
Да, я взял ваш зонтик. Так позовите фараона! Вот он стоит
на углу.
Хозяин зонтика замедлил шаг. Сопи тоже. Он уже
предчувствовал, что судьба опять сыграет с ним скверную
шутку. Полисмен смотрел на них с любопытством.
- Разумеется, - сказал человек с сигарой, - конечно...
вы... словом, бывают такие ошибки... я... если это ваш
зонтик... надеюсь, вы извините меня... я захватил его
сегодня утром в ресторане... если вы признали его за
свой... что же... я надеюсь, вы...
- Конечно, это мой зонтик, - сердито сказал Сопи.
Бывший владелец зонтика отступил. А полисмен бросился на
помощь высокой блондинке в пышном манто: нужно было
перевести ее через улицу, потому что за два квартала
показался трамвай.
Сопи свернул на восток по улице, изуродованной ремонтом.
Он со злобой швырнул зонтик в яму, осыпая проклятиями людей
в шлемах и с дубинками. Он так хочет попасться к ним в
лапы, а они смотрят на него, как на непогрешимого папу
римского.
Наконец, Сопи добрался до одной из отдаленных авеню, куда
суета и шум почти не долетали, и взял курс на Мэдисон-сквер.
Ибо инстинкт, влекущий человека к родному дому, не умирает
даже тогда, когда этим домом является скамейка в парке.
Но на одном особенно тихом углу Сопи вдруг остановился.
Здесь стояла старая церковь с остроконечной крышей. Сквозь
фиолетовые стекла одного из ее окон струился мягкий свет.
Очевидно, органист остался у своего инструмента, чтобы
проиграть воскресный хорал, ибо до ушей Сопи донеслись
сладкие звуки музыки, и он застыл, прижавшись к завиткам
чугунной решетки.
Взошла луна, безмятежная, светлая; экипажей и прохожих
было немного; под карнизами сонно чирикали воробьи - можно
было подумать, что вы на сельском кладбище. И хорал,
который играл органист, приковал Сопи к чугунной решетке,
потому что он много раз слышал его раньше - в те дни, когда
в его жизни были такие вещи, как матери, розы, смелые планы,
друзья, и чистые мысли, и чистые воротнички.
Под влиянием музыки, лившейся из окна старой церкви, в
душе Сопи произошла внезапная и чудесная перемена. Он с
ужасом увидел бездну, в которую упал, увидел позорные дни,
недостойные желания, умершие надежды, загубленные
способности я низменные побуждения, из которых слагалась его
жизнь.
И сердце его забилось в унисон с этим новым настроением.
Он внезапно ощутил в себе силы для борьбы со
злодейкой-судьбой. Он выкарабкается из грязи, он опять
станет человеком, он победит зло, которое сделало его своим
пленником. Время еще не ушло, он сравнительно молод. Он
воскресит в себе прежние честолюбивые мечты и энергично
возьмется за их осуществление. Торжественные, но сладостные
звуки органа произвели в нем переворот. Завтра утром он
отправится в деловую часть города и найдет себе работу.
Один меховщик предлагал ему как-то место возчика. Он завтра
же разыщет его и попросит у него эту службу. Он хочет быть
человеком. Он...
Сопи почувствовал, как чья-то рука опустилась на его
плечо. Он быстро оглянулся и увидел перед собою широкое
лицо полисмена.
- Что вы тут делаете? - спросил полисмен.
- Ничего, - ответил Сопи.
- Тогда пойдем, - сказал полисмен.
- На Остров, три месяца, - постановил на следующее утро
судья.
1) - День Благодарения - официальный американский
праздник, введенный ранними колонистами Новой Англии в
ознаменование первого урожая, собранного и Новом Свете (в
последний четверг ноября).
О.Генри.
Дикки
Перевод К. Чуковского
Последовательность в Анчурии не в моде. Политические
бури, бушующие там, перемежаются с глубоким затишьем.
Похоже, что даже Время вешает каждый день свою косу на сук
апельсинного дерева, чтобы спокойно вздремнуть и выкурить
папиросу.
Побунтовав против президента Лосады, страна успокоилась и
no-прежнему терпимо взирала на злоупотребления, в которых
обвиняла его. В Коралио вчерашние политические враги ходили
под ручку, забыв на время все несходство своих убеждений.
Неудача художественной экспедиции не обескуражила Кьоу.
Он падал, как кошка, не разбиваясь. Никакие обиды Фортуны
не в силах были изменить его мягкую поступь. Еще на
горизонте не рассеялся дым парохода, на котором уехал Уайт,
а Кьоу уже пустился работать своим синим карандашом. Стоило
ему сказать одно слово Джедди - и торговый дом Брэнигэн и
компания предоставил ему в кредит любые товары. В тот самый
день, когда Уайт приехал в Нью-Йорк, Кьоу, замыкая караван
из пяти мулов, навьюченных скобяным товаром и ножами,
двинулся внутрь страны, в мрачные, грозные горы. Там
племена краснокожих намывают золотой песок из золотоносных
ручьев, и когда товар доставляют им на место, торговля в
Кордильерах идет бойко и muy bueno. В Коралио Время сложило
крылья и томной походкой шло своим дремотным путем. Те, кто
больше всех наполнял весельем эти душные часы, уже уехали.
Клэнси помчался в Калао, где, как ему говорили, шел бой.
Джедди, чей спокойный и приветливый характер в свое время
сильно помог ему в борьбе с расслабляющим действием лотоса,
был теперь семьянин, домосед: он был счастлив со своей
яркой орхидеей Паулой и никогда не вспоминал о таинственной
запечатанной бутылке, секрет которой, теперь уже не
представлявший интереса, надежно хранило море.
Недаром Морж, самый сообразительный зверь, эклектик всех
зверей, поместил сургуч в середине своей программы, среди
многих других развлекательных номеров.
Этвуд уехал - хитроумный Этвуд с гостеприимной задней
веранды. Правда, оставался доктор Грэгг; но история о
трепанации черепа по-прежнему кипела в нем, как лава
вулкана, и каждую минуту готова была вырваться наружу, а эта
катастрофа, по совести, не могла служить к уменьшению скуки.
Мелодия нового консула звучала в унисон с печальными
волнами и безжалостной зеленью тропиков: мелодии Шехерезады
и Круглого Стола были чужды его лютне. Гудвин был занят
большими проектами, а в свободное время никуда не ходил,
потому что полюбил домоседство.
Прежние дружеские связи распались. Иностранная колония
скучала.
И вдруг с облаков свалился Дикки Малони и занял своей
особой весь город.
Никто не знал, откуда он приехал и каким образом очутился
в Коралио. Вдруг в один прекрасный день его увидели на
улице, вот и все. Впоследствии он утверждал, будто прибыл
на фруктовом пароходе "Тор"; но в списках тогдашних
пассажиров этого парохода никакого Малони не значилось.
Впрочем, любопытство, вызванное его появлением, скоро
улеглось: мало ли какой рыбы не выбрасывают на берег волны
Караибского моря.
Это был подвижной, беспечный молодой человек.
Привлекательные серые глаза, неотразимая улыбка, смуглое -
или очень загорелое - лицо и огненно-рыжие волосы, такие
рыжие, каких в этих местах еще никогда не видали.
По-испански он говорил так же хорошо, как и по-английски; в
кармане у него серебра было вдоволь, и скоро он сделался
желанным гостем повсюду. У него была большая слабость, к
vino blanco (1), и скоро весь город узнал, что он один может
выпить больше, чем любые три человека в Коралио. Все звали
его Дикки; куда бы он ни пришел, всюду встречали его веселым
приветом - все, в особенности местные жители, у которых его
изумительные рыжие волосы и простота в обращении вызывали
восторг и зависть. Куда бы вы ни пошли, вы непременно
увидите Дикки или услышите его искренний смех; вечно он был
окружен, толпой почитателей, которые любили его и за хороший
характер и за то, что он охотно угощал белым вином.
Много было толков и догадок, зачем он приехал сюда, но
вскоре все стало ясно: Дикки открыл лавочку для продажи
сластей, табака и различных индейских изделий - шелковых
вышивок, туфлей и плетеных камышовых корзин. Но и после
этого он не переменил своего нрава: день и ночь играл в
карты с comandante, с начальником таможни, шефом полиции и
прочими гуляками из местных чиновников.
Однажды Дикки увидел Пасу, дочь мадамы Ортис; она сидела
у боковой двери отеля де лос Эстранхерос. И в первый раз за
все время своего пребывания в Коралио Дикки остановился как
вкопанный, но сейчас же снова сорвался с места и кинулся с
быстротою лани разыскивать местного франта Васкеса, чтобы
тот представил его Пасе.
Молодые люди называли Пасу "La Santita Naranjadita".
Naranjadita по-испански означает некоторый оттенок цвета. У
англичан такого слова нет. Описательно и приблизительно мы
могли бы перевести это так: "Святая с
замечательно-прекрасно- деликатно-апельсинно-золотистым
отливом". Такова и была дочь мадамы Ортис.
Мадама Ортис продавала ром и другие напитки. А ром, да
будет вам известно, компенсирует недостатки всех прочих
товаров. Ибо не забывайте, что изготовление рома является в
Анчурии монополией правительства, а продавать изделия
государства есть дело вполне респектабельное. Кроме того,
самый строгий цензор нравов не мог бы найти в учреждении
мадамы Ортис никакого изъяна. Посетители пили очень робко и
мрачно, как на похоронах, ибо у мадамы было такое старинное
и пышное родословное дерево, что оно не допускало
легкомысленных шуток даже у сидящих за бутылкою рома. Разве
она не была из рода Иглесиа, которые прибыли сюда вместе с
Пиз
...Закладка в соц.сетях
