Жанр: Драма
Корабль дураков
...ее пламя потухло. Все опять погрузилось во тьму, а
брат Нестор стукнул три раза по окаменевшему дереву. Задвижка с той стороны открылась, и
дверь распахнулась. Внутри горел свет, хоть приглушенный и искусственный, в ту минуту
он был для меня как неожиданный солнечный день посреди хмурой зимы.
- Входи, не стой, - сказал брат Нестор, - нам еще долго идти.
Когда я вошел, мне послышалось чье-то дыхание за дверью. Я весь обмер от страха и
не стал задавать вопросов. Стараясь не отставать ни на шаг, я шел следом за братом
Нестором по запутанным коридорам. Их освещали лампы, подвешенные на стенах, и
каменный пол под ногами блестел в их синеватом свете, который был
полусветом-полутенью. Мысли у меня путались. Если вот это Башня, то что было раньше?
Вроде как внутренний двор? Может быть, изнутри Башня полая, наподобие древнего дуба,
чья сердцевина давно сгнила, и живая кора не содержит в себе ничего, лишь одну пустоту?
Мы остановились у двери, ничем не отличной от всех остальных, которые мы
проходили прежде - все из того же загадочного материала, напоминавшего окаменелое
дерево. Эту дверь мой проводник открыл сам и провел меня в узкую комнату - библиотеку.
Я в жизни не видел, чтобы столько книг было собрано в одном месте. Брат Нестор уселся за
стол и открыл толстую книгу учета, заложенную закладкой.
- Приступай, - сказал он.
Я кивнул и извлек из-под плаща свое устройство; выбил в миску яйцо, которое также
принес с собой завернутым в вату, и запустил механизм. В ходе всей демонстрации взгляд
брата Нестора оставался спокойным и безучастным. Периодически он наклонялся над своей
книгой и что-то быстро писал. Белок взбился в пену за считанные секунды. Я предложил
брату Нестору попробовать, дабы оценить консистенцию готового продукта, но тот
отказался.
- Ты где это взял? - спросил он серьезно.
- Миску?
- Не миску. Взбивалку. Где ты ее нашел?
- Я сам ее сделал.
- По чьим чертежам?
- По своим собственным.
- Плечевая распорка? Поясные ремни?
- Да.
- Двухстержневый стабилизатор? Спиральная ось вращения, чтобы уменьшить трение?
- Да, я сам все придумал.
Брат Нестор смотрел на меня так пристально, словно у меня на лбу были написаны
древние руны, содержащие тайные знания. Потом он встал, извинился и скрылся за потайной
дверью, замаскированной под книжную полку.
Я остался совсем один в этой заплесневелой комнате. Мне вдруг стало так себя жалко!
Я так боялся провала, что едва не расплакался. Мой взгляд случайно наткнулся на книгу
брата Нестора, которую тот оставил на столе. Резонно решив, что терять мне нечего, я
поддался любопытству и открыл заложенную страницу. Не решившись перевернуть книгу к
себе, я читал, что написано, вверх ногами. Не сказать, чтобы это мне очень мешало, ибо
почерк у брата Нестора был нечитабельным при любом ракурсе. Буквы судорожно
дергались, и наползали друг на друга, и больше всего походили на раздавленных между
страницами черных клещей, разве что расположившихся аккуратными рядами. Через
неравные интервалы записи прерывались какими-то непонятными кляксами - должно быть,
набросками чертежей.
Приближающиеся голоса раздались так внезапно, что у меня уже не было времени
закрыть книгу. Я метнулся обратно к своему табурету. Шестеро мужчин - все одетые в
серое, как брат Нестор, - протиснулись в библиотеку через узкую щелку между проемом в
стене и отодвинутой книжной полкой. Я понял, что эти шестеро - братья Башни, и они все
смотрели на меня, и их лица сливались в сплошное пятно. И я преисполнился самых
мрачных предчувствий.
- Как твое имя? - спросил брат Нестор.
Я назвал себя. За сим последовало молчаливое обсуждение, в том смысле, что братья не
произнесли ни слова, но зато обменялись взглядами и покивали задумчиво головами, поглаживая
подбородки.
- Это брат Людвиг, - произнес наконец брат Нестор. - А это брат Эридус. Брат Эп и
брат Греда - они всегда неразлучны. Это брат Кай, он покажет тебе твою спальню.
Я онемел от изумления.
Я даже не сразу сообразил, что происходит.
Брат Нестор закрыл свою книгу и продолжил:
- Завтра встретимся на Теории в зале собраний, где ты примешь Обет Призвания. Твой
аппарат я оставлю пока у себя, с твоего позволения. Добро пожаловать в Башню, ученик.
Это был мой триумф, но меня раздирали самые противоречивые чувства, и радость моя
омрачалась смутным беспокойством, а в мыслях царила полная неразбериха, иными словами,
я был смущен и растерян. Да, я прошел испытание, которое до меня провалили сотни.
Сбылась мечта всей моей жизни. Меня приняли в Башню, но у меня как-то не было
ощущения, что меня приняли, - мне все представлялось иначе, - я вообще ничего не
понимал, но не решился пристать с расспросами к брату Каю, когда он провожал меня в мою
спальню. Невысказанные вопросы застряли в горле, как кость. Мы прошли по извилистым
коридорам и поднялись по гулкой холодной лестнице.
- Совокупная протяженность всех лестниц в Башне исчисляется сотнями миль. С
годами ты их запомнишь. Не все, конечно, но многие. - Сухопарый, нескладный,
по-юношески угловатый мужчина, брат Кай являл собой воплощение невозмутимого
спокойствия. Его тихий, но твердый голос звучал очень ровно и дружелюбно, но меня это не
утешало. - Каждый новичок в Башне, он как исследователь неведомых земель, - продолжал
брат. - В Башне легко заблудиться, но ты постепенно научишься без труда находить верный
путь. Это непросто, но прелести нашей жизни - образно выражаясь - значительно
превосходят ее же невзгоды.
И вот наконец, слегка запыхавшись, мы добрались до места. Брат Кай провел меня в
просторную длинную комнату с высоким сводчатым потолком, размером и формой напоминавшую
перевернутый галеон. Ряды узких железных коек вели к умывальне, что
возвышалась наподобие алтаря в дальнем конце комнаты. Все койки были застелены свежим
бельем. Судя по всему, все они были незаняты.
- Завтра, - сказал брат Кай, повернувшись, чтобы уйти, - ты начнешь понимать.
Я остался один в оглушительной тишине. Меня бил озноб - то ли от страха, то ли от
усталости, то ли от волнений прошедшего дня. Мне в жизни не было так одиноко. "Тоска по
дому" - эта фраза и близко не передает мои тогдашние переживания. Представьте себе, что
вас поместили в приют для больных, что вы лежите на койке - на которой лежало до вас уже
столько народу, и умирало, и умерло, - вы лежите и смотрите в незнакомый потолок.
Сосредоточьтесь на этих трещинах, на этих покоробленных досках и непонятных подте- ках:
это последнее, что вы видите в жизни, - и каждая клеточка вашего тела об этом знает. Вот
так я провел свою первую ночь в Башне. Мне было страшно. Мне казалось, что я умираю,
или уже умер, и я горько плакал в непроницаемой темноте. Я представлял себе батюшку с
матушкой: гордые и огорченные, теперь они будут жить без меня. Все будет, как раньше,
только с ними не будет меня. Я представлял себе свой родной дом, каждый его уголок, как
будто я мог вернуться туда одним только усилием мысли. И вот наконец в эту невыносимую
ночь я вступил в лабиринты сна. Мне снились кошмары, будто я попадаюсь в ловушку и не
могу выбраться, или что меня душат. Особенно ярко мне запомнился сон, где я застрял в
узкой норе под землей и рыл землю руками, пытаясь освободиться, и стер руки до крови.
Я все еще барахтался в пыли, когда меня разбудил колокольный звон.
Хотя дневной свет в Башню не проникал, под стропилами были лампы искусственного
освещения, к моей несказанной радости. Я встал и оделся. Склонившись над умывальником,
я увидел, что ночью кто-то подлил в таз воды.
Я все еще ломал голову над этой загадкой, и тут пришел брат Кай и принес мне
сандалии и белый плащ.
- Одеяние Соискателя, - сказал он. - Иди за мной. Пора.
Мы молча отправились в зал собраний. Каждый раз, когда мы входили в комнату или
зал, я весь обмирал в предвкушении. Но те комнаты были пусты, и путь нам еще предстоял
неблизкий. Внутри Башня была как мозаика из множества зданий, соединенных друг с
другом лестницами и переходами - словно город, сжатый в пространстве и втиснутый в
сотни ячеек, примыкавших друг к другу, так что окна строений открывались не во внешний
мир, а внутрь других зданий, и там, где кончался один лестничный пролет, сразу же
начинался другой. Мне не хватило решимости или, может быть, наглости расспросить брата
Кая о подробностях церемонии посвящения; как я понял, меня специально держали в
неведении - таков был обычай.
- Вот мы и пришли, - объявил брат Кай, вырвав меня из задумчивости. Он поднял
посох и стукнул три раза в массивную черную дверь. Внутри трижды пробил звучный гонг, и
дверь отрылась.
Когда мы вошли в зал собраний, братья уже нас ждали. Все они были одеты в серое, у
всех были очень серьезные лица, все сидели надутые от сознания собственной важности. Я
смиренно поклонился каждому по отдельности: мне показалось, что так будет правильно.
Первым поднялся и заговорил брат Эридус, смуглый мужчина с черной, как смоль,
бородой.
- Добро пожаловать в Башню. Наш Мастер, Владыка... - он на секунду запнулся и
обвел многозначительным взглядом остальных членов Братства, - ...Гербош фон Окба...
избрал тебя учеником. Ты будешь учиться у нас у всех, перенимать у нас опыт, пока не
определишь свой собственный путь. Самобытность, новаторство и специализация - вот наш
девиз. Per ardua ad astro*. За века своего существования эта Башня породила немало
великих умов...
- И мы не являемся исключением, - как бы между прочим заметили братья Греда и Эп.
- Обряд Вступления подобен помазанию на царство. Теперь у тебя будет особое место
в мире, особое положение в глазах Господа, ибо суетность бренного мира больше тебя не
касается. Ты станешь выше мирской суеты. Ты pueris rationalis capax . Иными словами, ты
- Избранный.
Брат Эридус говорил неспешно, с расстановкой, чтобы звучало весомо и важно, при
этом он то и дело облизывал губы, явно смакуя каждое свое слово.
- Сейчас ты отдашь нам свою мирскую одежду. Ее сожгут, а пепел вернут тебе. Это
называется Очищение. Потом брат Кай проведет церемонию Облачения Соискателя, или,
Облачения Идеи, называемый так потому...
- ...что пока что ты только понятие, - перебил брат Нестор.
- ...в голове нашего Мастера.
Брат Нестор поднялся и вышел вперед, оттеснив брата Эридуса. Тот попытался вернуть
главенствующее положение, но брат Нестор все-таки одержал верх исключительно за счет
грубой силы и превосходства в весе.
- Облачение в плащ Соискателя, - объявил он, - называется Наставление. Ибо пройдет
несколько лет, и ты будешь допущен в...
- ...бах-бах-Башню Мысли. - Это вступил брат Людвиг. - И мы бу-бу-будем твоим
огнивом...
- ...дабы пламя трудов твоих осветило мир...
- ...погрязший во мры-мры-мраке невежества.
За сим последовала краткая потасовка, когда все три брата попытались сойти с кафедры
одновременно. Братья Греда и Эп, которые были, как я теперь выяснил, музыкантами,
грянули что-то бравурно веселое на своих волынках, но тут же осознали ошибку и, хлопнув
себя по лбу, перестроились на торжественный гимн. Брат Кай потянул меня за рубаху.
- Быстрее, - сказал он.
Я поспешно разделся, сбросив одежду на пол.
Не хочу утомлять вас подробностями церемонии, каковая прошла весьма бурно, братья
только и делали, что огрызались друг на друга, и не подрались исключительно чудом. Меня
кое-как обрядили в белое одеяние Соискателя, при этом братья Эридус, Нестор и Людвиг
постоянно перебивали друг друга, так и не сумев договориться, кто проведет церемонию.
Они говорили на нескольких языках, из которых я узнал только два (латынь и греческий).
Львиная доля этих непонятных речей пришлась на какую-то гортанную тарабарщину,
которую невозможно было произнести иначе, как напрягая горло и обильно брызжа слюной.
Под конец меня торжественно окропили каким-то прогорклым маслом и вручили мне урну с
пеплом моего сожженного мирского платья.
Потом мы перешли в соседнюю залу, где все было сервировано для праздничного
банкета. Я пребывал в полном оцепенении, так что меня не смутила буроватая масса,
предложенная в качестве угощения. Длинный стол, отполированный до зеркального блеска,
искрился, как тихое озеро под луной, и я видел свое отражение в столешнице. Я смотрел на
себя и уже не узнавал. Мое лицо под белым капюшоном - это было чужое лицо: лицо
преждевременно повзрослевшего колдуна, серьезное не по годам. Избранники, должен
заметить, не умели вести себя за столом: они жевали с открытым ртом, громко чавкали и
выковыривали ногтями застрявшие между зубами кусочки пищи или пытались достать их
языком, ни капельки не стесняясь сидящих рядом. Уже за десертом, каковой представлял
собой что-то похожее на пареный чернослив со сметаной, мои сотрапезники пустились в
жаркий интеллектуальный спор, но я так и не понял о чем. Как я уже говорил, я пребывал в
полном оцепенении, и только потом, уже вечером, до меня дошло, что на пиру не было
нашего Мастера.
Я быстро привык к Утреннему Созыву. Поскольку у нас не было ни луны, ни солнца,
Время в Башне являло собой умозрительную конструкцию и отмерялось колокольным звоном,
причем для каждого часа братья Греда и Эп играли свою собственную мелодию.
Сейчас я вам опишу наш день.
Утренний Созыв призывал Избранных в Трапезную на завтрак. Когда мы туда
приходили, стол был уже накрыт, и мне было до ужаса любопытно узнать, как действует
здешняя система обслуживания. Кто готовит еду? Кто меняет белье у меня на постели? Кто
следит за тем, чтобы Башняработала? Я спрашивал, я тянул братьев за рукава. Я был очень
настырным. Но, увы. Хотя разговоры за завтраком не запрещались, братья, как правило, не
общались друг с другом. Каждый был занят своими собственными проблемами, и как
настойчиво я ни допытывался ответов - ничего не добился.
(С вашего позволения, я скажу пару слов о кушаньях. Было никак невозможно понять,
что именно это было. Какая-то мокрая, темная и комковатая масса. Грибы подавались
исключительно в виде супа или пюре; мясо неизвестного происхождения было как будто
резиновым; овощи как таковые отсутствовали вообще, а были какие-то тонкие нити зеленого
цвета с запахом болотного мха. Но братья всегда ели жадно и дули на ложки, чтобы скорее
остудить еду, и дыхание их отдавало прогорклым грибком.)
После завтрака звучал Созыв к Прилежанию, и братья, сытые и довольные,
расходились по своим мастерским. Первый рабочий час посвящался Теории, второй -
Компоновке и Усовершенствованию. Третий и четвертый - Воплощению и Реализации.
Призыв к обеду звучал, как орган: одна долгая нота в низком регистре, вторая -
высокая, звонкая. Этот звук неизменно воодушевлял Избранников, ломавших головы над
загадками мироздания. Они сразу бросали свои труды и бежали в Трапезную чуть ли не
вприпрыжку, а при встрече почти улыбались друг другу. Обед в отличие от завтрака
проходил оживленно и шумно, в жарких дебатах и обсуждениях: все говорили наперебой, но
умолкали буквально на полуслове при звуках Созыва к Возобновлению Изысканий. Склонив
головы с выбритыми тонзурами, братья вновь расходились по своим мастерским.
Время послеобеденных изысканий распределялось следующим образом: сначала -
Творческий Прогресс, потом - Полное Недоумение и в конце - Яростное Разрывание Бумаг.
После того как все ненужные записи и мертворожденные идеи отправлялись в мусорную
корзину, Избранникам дозволялась и даже вменялось в обязанность вздремнуть - ровно
двадцать минут, до ужина.
Ужин разительно отличался от полуденной трапезы. По будням он проходил в Красной
Комнате; по субботам - в Алой Палате; по воскресеньям - в Зале Торжеств. Согласно
обычаю, во время ужина один из шести братьев читал избранные отрывки из Книги
Наставлений.
Доступ к этой священной книге, также известной как Руководство, или Путеводитель,
или Книга Проектов, имели лишь полноправные члены Братства, иными словами, мне в руки
ее не давали. Я приобщался к ней только посредством ежевечерних слушаний (тут я замечу,
что книга была толстенная, при желании такой книженцией можно и лошадь убить, если как
следует стукнуть по голове) и не понимал вообще ничего из того, что слышал. Ибо Книга
Наставлений была написана на неведомом мне языке: это был некий гортанный шифр,
вокализация в чистом виде, не соотнесенная ни с "понятиями", ни с "предметами". Но
иногда, когда внимание у меня рассеивалось, я улавливал в этом потоке звуков что-то смутно
знакомое. Как это бывает, когда какой-нибудь запах вдруг напомнит тебе про детство.
Заинтригованный, я попросил братьев научит этому языку. Но они отказались, намекнув, что
всему свое время: когда будет нужно, я сам все пойму. Я умолял брата Эридуса, башенного
полиглота, перевести мне хоть что-нибудь, но он неизменно ссылался на колики и удалялся к
себе в мастерскую. Надпись на его двери - Salus extra arduam non est - недвусмысленно
отсылала меня работать, и мое любопытство так и не получило удовлетворения.
Предполагалось, что мне надлежало учиться, дабы поднатореть в науках, но и тут тоже
ждало меня разочарование. Хотя я посвящал все свое время учению и посещал по
расписанию каждую мастерскую, братья не слишком охотно делились со мною своей
премудростью. Если я что и узнал, то лишь самые элементарные принципы всех дисциплин,
изучаемых в Башне. Я утешал себя тем, что безразличие братьев, может быть, объясняется
тем, что они полностью поглощены работой, и им недосуг заниматься моим образованием.
Может, они специально держат меня в неведении, но не для того, чтобы укрыть от меня свои
знания - а у меня иной раз возникала такая мысль, - а потому, что хотят научить меня
мыслить самостоятельно и доходить до всего своим умом? Может, они проверяют,
насколько я любознателен и смышлен? Поскольку большинство Великих Открытий
случалось именно в ходе преодоления преград и помех, может быть, от меня ждали, чтобы я
проявил инициативу и овладел знаниями посредством хитростей и уловок: подсмотрел
что-то в записях своего наставника, когда тот повернется ко мне спиной, заглянул украдкой
под полотно, прикрывающее опытный образец? Сформулировав для себя эту теорию, я
успокоился. Башня загадала мне первую из своих загадок, и я должен ее разгадать.
И какие науки, спросите вы, изучали в Башне? Что творили Творцы в своих
захламленных пыльных мастерских?
Начну с самого старшего из шести братьев. Брат Людвиг - благообразный опрятный
дедулька невысокого роста, с глазами жесткими и блестящими, как у черного дрозда, изучал
Математику, Логику и Геометрию. Надпись на двери его мастерской повторяла знаменитую
надпись на двери Платона: "уЈо."цётрг|тоЈ nri5eiЈ eiaiiu) - "Да не войдет сюда тот, кто не
знает геометрии". Если бы я тогда разумел по-гречески, запрет относился бы и ко мне тоже.
Но в ту пору я греческого не знал и спокойно входил к брату Людвигу.
Вся его мастерская была завалена бумагами. На всех горизонтальных поверхностях
громоздились пергаменты в столбцах цифр и кляксах. Были там и принадлежности для
геометрических измерений, но для меня так и осталось загадкой, как ими пользоваться.
Вскоре я понял (не без облегчения, должен признаться), что брат Людвиг не собирается
посвящать меня в оккультное знание о фигурах на плоскости и в пространстве: у него были
другие заботы - поважнее, чем возиться с каким-то не-не-невежественным мальчишкой в
моем лице. Его заикание, как вы, наверное, уже догадались, не было проявлением робкого
дружелюбия. Брат Людвиг был преисполнен обжигающего отвращения ко всем и вся. За
работой он хмурился и сердито пыхтел. Он записывал на доске сложные длинные уравнения,
так что мел крошился у него в руке, а сам он буквально искрился от наэлектризованной
ненависти к миру физических тел с его трением. Ибо рука его не поспевала за мыслью, и
цифры и символы на доске наезжали друг на друга, и его это страшно бесило.
- Черт бы побрал эту доску! - восклицал он всякий раз, когда очередной кусок мела
ломался у него в руке. Все вокруг - и особенно невежественные мальчишки - отвлекало его
от чистого мира цифр. Для него я был просто досадной помехой, еще одним проявлением
материального мира, вторгшимся в его абстракции, и все время пока я был рядом, он сердито
ворчал и кривился. И все же мне нравилось наблюдать за его яростными вычислениями.
Когда уравнение не решалось, он плевался и ругался по матушке, и при этом, что
удивительно, не заикался; когда у него все сходилось, он вознаграждал себя "вкусненьким" -
горстью каких-то мокрых, похожих на тину водорослей, которые он любовно выращивал в
кувшине на льду.
Но мне больше нравилось приходить на занятия к брату Эридусу Полностью
поглощенный работой над трудом всей своей жизни - "Полный и всеобъемлющий лексикон
всего сущего как сие выражается во всех языках мира, с комментариями, примечаниями и
приложениями" - он замечал меня далеко не сразу, его задумчивый взгляд скользил поверх
моей головы, прозревая неведомые мне дали.
Хотя я так и не смог вытащить из него ничего вразумительного насчет Книги
Наставлений, он пусть не часто, но все-таки снисходил до того, чтобы прочесть мне
пространную лекцию о лексических странностях и ухищрениях. Он рассказал мне о том, что
в языке у лапландцев существует множество слов для обозначения снега, и о том, что
исландцы ревностно хранят чистоту своего языка, и все новые тамошние слова образуются
на основе старых, уже существующих. Он рассказал мне о марийском и мордовском языках,
на которых говорят на Волге; об удмуртском и коми-зырянском языках, распространенных в
арктических областях Московии; о языках остяков и вогулов, населяющих Обскую долину в
северной Сибири. Он рассказал мне о летописях династии Шан-Инь, вырезанных на
коровьих рогах и черепашьих панцирях; и о китайском ребусе, когда
иероглифы-пиктограммы, обозначающие конкретные вещи, используются для выражения
абстрактных понятий - так вот, в этом ребусе личные местоимения, из-за похожего
произношения, обозначались иероглифом с прямым значением "совок для мусора", но со
временем "совок для мусора" утратил значение "совок для мусора", и бескорыстное слово
лишилось иероглифа. Голосом, звенящим от умственного напряжения, брат Эридус объяснял
мне, что язык - субстанция текучая и подвижная: слова появляются и исчезают, сливаются
друг с другом и распадаются на Фрагменты, как ртуть, пролитая на наклонную плоскость.
Он рассказывал мне о наречиях и говорах, существующих только в устной традиции; о
диалектах столь редких, что даже ближайшие соседи не понимают друг друга, поскольку у
каждой семьи свой "язык"; о словах-паразитах, что меняют свое значение, прилепившись к
какому-то другому слову. - Их так много, слов, - сокрушался он. - Как мне управиться с
таким множеством?!
Должен признаться, обширные познания брата Эридуса пробуждали во мне что-то
близкое к благоговейному трепету. Мне не терпелось наброситься на его книжные полки и
погрузиться в сие Вавилонское столпотворение. И я бы не преминул это сделать
(двадцатиминутный Сон перед ужином предоставлял теоретическую возможность), если бы
не предельная бдительность башенного филолога. Мне было категорически запрещено -
категорически, понимаешь? - прикасаться даже к корешкам его книг, не спросив
предварительно разрешения.
Разрешения я спрашивал. И не раз. Но всякий раз получал отказ.
Братья Греда и Эп, сия неразлучная парочка, были более приветливыми и отзывчивыми
- хотя бы из-за того упорства, которое я проявлял, выказывая притворную увлеченность их
дисциплиной. После того как они однажды застали меня, когда я рассеянно перебирал
струны расстроенной мандоры , они, похоже, ко мне прониклись. Я, безусловно, был рад
вниманию, хотя их последняя композиция не произвела на меня впечатления. Иными
словами, мне она не понравилась.
- Это новое направление в музыке, - заявил как-то брат Эп, метнувшись к
позитиву . - Мир еще не готов к такой музыке, и не будет готов еще несколько
десятилетий.
- Веков, - поправил брат Греда, пытаясь изобразить что-то похожее на мелодичные
звуки на ручных мехах.
- Называется додекафония ! - Брат Эп принялся молотить по клавишам чуть ли не
кулаками, объявив в самом начале, что сие есть "Органная пьеса додекафонического
образца"
- Тебе мозги разорвет! - "утешил" меня брат Греда.
Музыка, надо сказать, была жутковатой: гнетущие и заунывные звуки, какие-то
промозглые, пробирающие до костей - хотелось сразу сбежать подальше, зажав уши руками.
В этой отвесной и неприступной стене из звука не было ни единой трещинки, ни единого
обнажения породы, которое было бы пусть отдаленно, но все же знакомо.
- Ну, разве не красота?! - периодически восклицал брат Греда, и его волосы
разлетались под ветром из органных труб. Когда пришло время обеда, братья закончили
исполнение. Я с облегчением отправился в трапезную. Но за обедом - в тот день нам подали
по обыкновению что-то похожее на мульчу, сиречь перегнившую солому, - я понял, что мне
хочется еще раз послушать этот так называемый музыкальный опус. Меня беспокоило, что
Избранники тратили время на сочинение такой низкопробной музыки - тут поневоле
задашься вопросом, а действительно ли наши занятия представляют какую-то высшую
ценность, - и мне хотелось убедиться, что музыка и вправду никуда не годная. Братья Греда
и Эп несказанно обрадовались тому, что я проявил интерес к их работе, и на протяжении
почти недели ежедневно терзали меня "Органной пьесой", пока я не начал понимать -
скорее на интуитивном уровне - ее новый язык и больше уже не кривился при этих звуках, а
слушал серьезно, пусть даже слегка в растерянности, проникаясь ее аскетической красотой.
В мастерской брата Кая тоже была красота, но иного рода. Это была строгая красота
оружия для Покорения и Убеждения, усовершенствованию которого брат Кай себя и
посвятил. Он, единственный из всех Избранных, содержал свою мастерскую в
относительном порядке и украшал ее плодами трудов своих. Вместо трофеев в виде оленьих
рогов стены его мастерской были увешаны алебардами и аркебузами, составными частями
доспехо
...Закладка в соц.сетях
