Жанр: Драма
Корабль дураков
.... Добро пожаловать к нам в общину.
- Но прежде чем ты принесешь обеты, дитя мое, открой предо мной свою душу, ибо у
тебя не должно быть секретов от своей аббатисы.
И вот настает Момент Истины. Мировая история знает немало примеров трагических
откровений, неожиданных разоблачений и воссоединений детей и родителей, разлученных и
потерявших друг друга из виду - что тут можно добавить еще, чтобы душа у вас затрепетала,
а на глаза навернулись слезы? Колпачок и Белкула признаются в своем притворстве. Аббатиса
Хильдегард, задыхаясь под градом слов и поцелуев, быстро справляется с потрясением и
все отрицает. Заикаясь на каждом слове, она защищает свое целомудрие, не желая признать
очевидное. Но где-то среди этих жарких протестов ей вспоминается та канава в снегу - и она
явственно слышит истошные вопли младенца. Ее сердце сжимается в тугой комок, руки тянутся
обнять дочь, но суровая аббатиса все-таки побеждает в ней нежную мать.
- Я посвятила себя Господу, - говорит она. - То, что было до Далборга, все забыто.
Этого не было. Признать в тебе свою дочь? Это решительно невозможно. Ты - либо
бесовское наваждение, посланное мне в искушение, либо безвкусная шутка талопского
нечестивца. Умоляю тебя, УХОДИ!
Она скрывается за воротами монастыря, оставив наших друзей в растерянности и
смятении под дождем.
Очередная глава, в которой, кажется, все потеряно, и скорее всего так и есть
Белкула с Колпачком сидят в хижине свинопаса, на самой окраине острова. Оба
продрогли, промокли до нитки, у обоих на сердце - камень. Колпачок, как может, пытается
успокоить свою подругу, но она безутешна. Слезы текут в три ручья. Если бы Колпачок мог
предвидеть, что самое худшее еще впереди, он бы немедленно увез Белкулу с Далборга,
чтобы избавить себя от лишнего беспокойства.
Ибо Безумная Грета - пока мы рыдали в печали - все-таки нас догнала. Прошла по
морю, как буря, оставляя за собой дымящиеся руины. Гедон пал первым, за ним - Тощей со
Скеллетом. Талоп, единственный из четырех островов, пытался сопротивляться; но
пифагорейские механизмы не смогли выстоять против алчности Греты, так что свергнутый
король Коммодус горюет теперь над утерянным достоянием, сиречь своим детородным
достоинством, каковое Безумная Грета отхватила зубами напрочь и скушала без гарнира.
Бывшие советники бывшего короля, все эти чванливые честолюбивые Лено, роются в мусоре
на руинах дворца, враз позабыв о своей философии.
Вот он, решающий момент, которого вы так ждали. Пиратский корабль Безумной
Греты - его черные паруса подобны крыльям зловещей летучей мыши - с разгону подходит
к "Барышу". Абордажные крюки, словно длинные пальцы, вонзаются в борт. Разъяренные
домохозяйки из воинства Греты похожи на бешеных ведьм. Они занимают "Барыш" за
считанные секунды. Голландская кровь и датские мозги раскрасили палубу в красный и
серый. Первый помощник даже перед лицом неминуемой смерти помнит о тех, кто на
берегу, и пытается подать им сигнал, но Безумная Грета настигает его до того, как он
успевает ударить в колокол, и перерубает ему хребет мощным ударом меча. Когда же
становится ясно, что на палубе среди досок и щепок Белкулы нет, пиратки спускаются в
трюм. Часть остается на палубе ворошить трупы и собирать добычу. Все, что имеет хотя бы
какую-то ценность, немедленно отправляется в карманы передников.
С капера спускают весельные лодки. Безумная Грета стоит прямая, как палка, на носу
первой лодки из этой армады, плывущей к берегу. У нее за спиной верный "Барыш" идет ко
дну. Ветер запутался в раздутых парусах. И вот уже из морской пены торчит только нос
корабля, подобный клюву гигантской птицы, но вскоре пучина заглатывает и его.
А теперь, господа хорошие, пожалуйте вместе со мной (образно выражаясь) в толпу
ражих женщин из армии Безумной Греты. Они идут плотной толпой, сметая все на своем
пути: жуки и букашки, ящерицы и птицы - все втоптано в грязь.
Но смотрите (только поберегитесь!): ноздри у Греты раздулись. След взят. Она
швыряет свою корзину и бежит сломя голову - бежит, как какой-нибудь древний кошмарный
ящер, который есть оскорбление Творцу и Творению.
В хижине свинопаса на дальней окраине острова Белкула вдруг прекращает лить слезы.
Как ее мать-кабаниха когда-то давно, она чует опасность и слышит лай разъяренной своры.
- Не выходи туда! - умоляет Колпачок, тщетно пытаясь ее удержать. - Я не знаю, что
там происходит, но нам в это лучше не ввязываться!
Но Белкула не слушает мудрых советов, она бежит к северному утесу, откуда ей
хорошо видна армия, осадившая остров. В первый раз видит Белкула врага: эту черную тень,
что простиралась над нашим рассказом уже столько времени. Страшное зрелище,
тошнотворное - как нашествие паразитов, заражающих все вокруг. Далборгскому аббатству
не устоять перед этим натиском. Перепуганные монашки выстроились на стене, их усердные
молитвы к Всевышнему почти заглушают рев Греты, читающей ультиматум:
- Вы должны сдать мне девицу Белкулу, каковая Белкула является собственностью
моего нанимателя. Будете защищать ее - все умрете, отдадите добром - останетесь живы.
И это отнюдь не пустая угроза. Женщины Греты уже осаждают стены монастыря со
штопальными иглами вместо крюков. Белкула на вершине утеса подносит ко рту сложенные
ладони. И прежде чем Колпачок успевает ее остановить, она кричит...
О том, к чему приводит желание любой ценой соблюсти благопристойность
Каждый рассказ - как стеклянный колокольчик, оброненный на камни. Он заключает в
себе целый мир, а что происходит снаружи - того мы не знаем. Планеты кружатся, истории
начинаются и заканчиваются, но мы этого не замечаем; много чего происходит без нашего
непосредственного участия, и если мы этого не видим - или не хотим видеть, - вовсе не
значит, что этого не было или не будет. Так что давайте на время покинем Далборг, ибо мы с
вами совсем забыли о людях, оставшихся дома.
Для Питера Сивухи и Освольта ван Тошнилы настали не лучшие времена, ибо слухи об
их чудовищной сделке распространились по всей округе; жертвы безумства Безумной Греты
из разоренных деревень и даже из самого Патерсхола идут решительным маршем на юг,
дабы призвать виновных к ответу.
Питер Сивуха просыпается от громких криков. Он бросается к окну, даже не сняв
ночной колпак. Дом сотрясается так, что со стен сыплется штукатурка. Пылинки пляшут в
косых лучах солнца.
- Господи Боже, спаси меня!
Охваченный паникой, он лихорадочно роется в сундуке у себя в кабинете, но там нет
ни оружия, ни денег на подкуп - только толстая пачка картинок весьма непотребного
свойства. Даже не взглянув на прощание на изображения своей невесты (приобретенные у
бродячих торговцев), он пихает их в печку. Так его и находят - с голым задом,
склонившимся перед топкой, где еле тлеет огонь. Он брыкается и истошно вопит, но его
хватают под белы ручки и выводят во двор.
А другая толпа, числом в несколько сотен, осаждает тем временем дом ван Тошнилы.
Сразу же осознав всю серьезность своего незавидного положения, престарелый купец
времени даром не тратит. Схватив золото и драгоценности, он поднимает ковер, под
которым скрыт люк. Этот потайной ход открывается весьма хитроумным приспособлением:
чтобы его открыть, надо дернуть за член мраморного херувима. Но едва он берется за эту
штуковину, толпа разъяренных мстителей врывается в комнату и застает почтенного
торговца в такой интересной позе. Купец даже не успевает крикнуть. Но, вкусив первой
крови, толпа жаждет еще: даже ни в чем не повинные поварята и слуги падают жертвами ее
неуемной ярости. Дом ван Тошнилы разграблен: не осталось ни золота, ни дорогой
итальянской мебели, ни роскошных ковров - все забрали мятежники в качестве
компенсации.
В доме Питера Сивухи поживиться особенно нечем. Он жил экономно и скромно; из
слуг была только кухарка - старая карга, которая умерла от испуга, прежде чем к ней
подступились с намерениями позабавиться всласть. Так что ярость толпы переключилась на
книги. Никчемные горы бумаги: бесценные рукописи просветительского содержания, первые
издания с авторскими исправлениями, редкие книги из Константинополя - все было
разорвано в клочья. Несколько книг толпа унесла с собой, решив, что им можно найти
применение. "Этика" Аристотеля, например, пошла на растопку, Эпикур пригодился, чтобы
им подтираться, а Платон - яблоки заворачивать.
Я употребила здесь время прошедшее, потому что все быстро закончилось - буквально
за считанные секунды Питера Сивуху и деда Белкулы выволокли на улицу и повесили на
ветвях дуба. Так они и висели, стукаясь головами и таращась друг на друга мертвыми
выпученными глазами. Потом налетел сильный ветер, и выпуклое брюхо Освольта врезалось
во впалый живот Питера. Трупы как будто дрались, выясняя, кто виноват больше, а толпа,
учинившая самосуд, завороженно наблюдала за ними.
Глава, в которой мы достигаем наивысшей точки, сиречь кульминации (не путать с
оргазмом)
- Идите сюда! Я здесь!
Колпачок хватает Белкулу за ноги, уткнувшись лицом в землю, где бы он спрятался,
если бы мог, в темноте - чтобы только не видеть такого безумного героизма. Белкула
пытается прыгать на месте, привлекая внимание Безумной Греты. Она вся извивается, как
червяк на крючке рыболова. Она трясет головой, распустив свои роскошные косы. И она
добивается своего! Представьте стаю ворон, что слетелись попировать на костях. Бросьте им
свежего мяса и посмотрите, что будет. Безумная Грета, охваченная жаждой денег, шипит, как
змея, и взбирается на эскарп. - Святый Боже, - молится Колпачок, - давай заключим сделку.
Ты явишь чудо, а я поверю, что Ты существуешь.
Громовой голос Безумной Греты перекрывает истовые молитвы монашек:
- Развернуть сеть! Поймаем ее, как жаворонка, и уж подрежем ей крылышки.
Безумные бабы из войска Безумной Греты проворно разворачивают сеть, утяжеленную
по краям грузилами. Они подступают к Белкуле. Бежать ей некуда. Ввиду грозящего плена
она поднимает с земли Колпачка и целует его в быстро-быстро моргающие глаза. Ее дыхание
- горячее, сладкое, чувственное. Потом она аккуратно кладет его на траву, нагибается и
задирает юбку, явив врагу голую задницу, нежную, будто персик. Подобное оскорбление -
тем более неожиданное, если учесть обстоятельства, - смущает Гретиных женщин, чей
боевой дух как-то разом поник. И только страх перед яростью предводительницы подгоняет
их вперед.
И вдруг - слишком проворно и быстро, чтобы кто-нибудь смог вмешаться, - Белкула
оправляет юбку и бросается вниз со скалы. Она падает молча и, даже ударившись о
поверхность воды, не издает ни звука. Молитвы монахинь обращаются скорбным воем,
трижды по два десятка голосов надрываются от отчаяния.
Добыча вновь ускользает, и разъяренная Грета ничтоже сумнящеся шагает в пропасть.
Она своего не упустит. Ее оголтелое воинство отправляется следом за ней: жалобно блея и
изрыгая проклятия, женщины бросаются вниз со скалы. Все как одна.
(Относительно данного феномена Аристотель писал в томе 12 своей "Истории
животных", что кавказский волчий сурок - самый свирепый и самый жестокий из грызунов
- в погоне за добычей может броситься сломя голову вниз с обрыва и разбиться о камни
насмерть. Каждому ясно, что, подобно василискам и единорогам, кавказские волчьи сурки
давно вымерли, пали жертвой своего безоглядного аппетита. То же самое верно и для Безумной
Греты, дурная слава которой пережила ее самое. Мораль в данном случае очевидна.)
И что у нас остается, любезные господа? Колпачок, застывший на четвереньках у края
обрыва. В скорби и восхищении глядит он на пену прибоя далеко-далеко внизу. Равнодушное
море поглотило обильное угощение, оставаясь спокойным и безучастным. На
поверхности плавает только несколько лоскутов материи да оловянное блюдо - вот все, что
осталось от нашей Белкулы и ее рьяных преследовательниц.
Колпачок все еще смотрит на море, почти завороженный пережитым потрясением,
когда аббатиса Хильдегард подходит к нему и тихонько садится рядом. Она кладет руку ему
на плечо (сие утешение нужно не Колпачку, оно нужно самой аббатисе). И Колпачок
наблюдает - равнодушный, как море, - за толчеей черно-белых монахинь, что читают
молитвы над синей водой.
Как Колпачок вновь обретает мужскую силу
Будучи мужчиной, хоть и недееспособным по мужскому делу, а стало быть,
номинально - персоной non grata, Колпачок все-таки получает доступ - в порядке
исключения - в Далборгское аббатство. Четыре крепкие монашки несут его на руках, ибо он
обессилел от горя, и укладывают в постель в строгой беленой келье. Ему приносят воды и
открывают окно (редкая роскошь), чтобы впустить свежий воздух.
День клонится к вечеру. Колпачок лежит - одинокий, заброшенный и несчастный - в
постели, глядя в белый потолок, и тут к нему в келью входит аббатиса. Погруженный в свою
печаль, он не видит, что ее раздирают самые противоречивые чувства: основа для скорой
метаморфозы.
- Расскажи мне, какая она была, - просит Хильдегард. - Она пожертвовала собой,
чтобы спасти других. Должно быть, она святая.
Колпачок не находит в себе сил для ответа. Долго и пристально аббатиса глядит на его
изможденное, осунувшееся лицо; но он как будто не чувствует ее взгляда.
- Завтра мы все помолимся за нее, - говорит она и тихонько выходит.
Чуть позже, где-то на крестном пути своего неизбывного горя, Колпачок вдруг
замечает, что пространство вокруг наполняется неземным светом. Свет исходит не из окна (в
окне по-прежнему - ночь и темень), не от лампы и не от свечки. Колпачок приподнимается,
опираясь на локти, и видит - причем безо всякого удивления - в изножье кровати нагую
Белкулу. Ее роскошное щедрое тело излучает сияние, подобное солнечной короне во время
затмения. Колпачок смотрит на ее лицо, на котором читается неземное блаженство. Ее глаза,
словно глубокие омуты, манят, не отпускают, затягивают. Колпачок смотрит, не в силах
отвести взгляд. Смотрит ей прямо в глаза. Но при этом он чувствует ее тело: тяжелые груди,
соски, что подобны бутонам роз, мягкий и теплый живот с его волнами и лабиринтами.
Белкула опускает глаза, отпуская взгляд Колпачка. Теперь он может смотреть на нее на всю.
С жадностью он пожирает глазами ее плодородные бедра, пышные заросли шелковистых
волос внизу живота и влажные складки розовой плоти - средоточие ее женского естества.
Белкула взбирается на постель и садится к Колпачку на колени. Безо всякого удивления (ибо
во сне нет ничего невозможного) он ощущает, как кровь приливает к его детородному члену.
Белкула берет его в руки и легонько дует на головку - и орган его восстает во всей мощи.
Белкула ложится на Колпачка сверху, и они пылко целуются, смешивая слюну. Потом
Белкула изящно приподнимается и садится на Колпачка верхом, запустив прохладные
пальцы в седеющие завитки волос у него на груди. Он мнет и ласкает ей грудь. О! Какое у
нее лицо! В ее взгляде - тревога и радость, ибо настал долгожданный миг. Они соединились
в любовных объятиях. И оба после бессчетных "Почти" обрели наконец Идеальную Пару.
Кажется, их соитие длится вечно. Там, снаружи, сменяются времена года, проходят века и
эпохи, но наши влюбленные заняты только друг другом, и вот наконец они оба и вместе
достигают вершин наслаждения и извергаются, как два вулкана. Белкула слизывает слезы со
щек Колпачка, и он просыпается.
Он лежит, сотрясаясь в ознобе, в пустой белой келье, а за окном уже брезжит рассвет.
Он пытается успокоиться, привести в порядок смятенные мысли, и вдруг с изумлением
видит большой возбужденный член. (Свой собственный, я имею в виду.) Вот злая ирония
судьбы! Он вновь обретает мужскую силу, но почему так не вовремя?! Белкула - эта стихия
плоти - мертва; весь Далборг в трауре; а у Колпачка после двадцати лет полного полового
бессилия случился могучий стояк. Радость борется в нем с тоской. И возбуждение никак не
проходит. Он опускает член в чашу с водой, чтобы немного его остудить. Бесполезно. Он
прижимает его к холодной металлической задвижке на двери, как это бывает, когда
пытаешься унять зуд от блошиных укусов - если кто-то из вас, мужиков, это пробовал.
Снаружи звонят монастырские колокола. Под окном раздаются шаги монашек. Не в силах
противиться гласу природы, Нуллифидус (будем снова его называть этим именем, которое
он выбрал сам) вылезает в окно и являет испуганной и потрясенной публике непогрешимое
доказательство чуда.
Когда аббатиса подходит, чтобы узнать, в чем дело, вокруг Нуллифидуса уже собралась
небольшая толпа. Всем интересно послушать его историю. О том, как Белкула, явившись ему
в видении, вдохнула новую жизнь в его вялые чресла. Белкула Поднявшая Член, Белкула
Дарящая Жизнь. Аббатиса Хильдегард - слегка ошалевшая после бессонной ночи, каковую
она провела, разбираясь в себе и своей душе, - не стыдит обнажившегося бесстыдника за
непотребное поведение. Напротив: то, что случилось с этим человеком, лишний раз
подтверждает для Хильдегард, что ее дочь была щедрой и доброй натурой. Преображение
завершается. Хильдегард рвет на себе целомудренное монашеское одеяние и подставляет
голую грудь ветру.
Так начинается радикальное переустройство Далборгского монастыря, о котором я
расскажу вам вкратце, если вам хватит терпения дослушать еще главу, теперь уже точно
последнюю.
Теперь монастырь называется Евдокия, что значит Благоволение: место, где каждый
желающий обретет бесконечное удовольствие и встретит радушный прием.
Первым делом Хильдегард отменяет обет молчания. В результате чего монастырь
заливает неудержимым потоком слов - чувств, мыслей и песен. Нуллифидус лишь диву
дается: Белкула, которая за всю свою жизнь произнесла едва ли десяток слов, в смерти стала
причиной такой необузданной болтовни. Вооружившись своим красноречием, далборгские
миссионерки отправляются на большую землю. В ожидании их возвращения (в
сопровождении новообращенных мужского пола) в кельях спешно прорубают окна.
Монашки сносят глухую стену, окружавшую монастырь. Все часы отправляются на помойку,
их тикающей тирании пришел конец; поскольку тело - само себе хронометр. Питание
тоже подвергается самому радикальному пересмотру, и за основу берется следующий постулат:
хорошая пища возбуждает аппетит. Что же касается меблировки, евдокийки отнюдь
не стремятся к роскошествам и излишествам. Всякая вещь должна отвечать своему назначению,
а человеку должно быть удобно - вот их девиз. И только постели в обители воистину
роскошны: ароматное белье, хрустящие чистые простыни, мягкие пуховые подушки.
На протяжении долгих веков внутри этих стен не было ни единого зеркала, зато теперь
все сверкает венецианским стеклом, а некоторые из монашек даже устроили у себя в кельях
зеркальные потолки.
Свобода и вольность укореняются в монастыре. Монашки больше не ходят в унылых и
строгих одеждах, они одеваются так, как им нравится - для своего удовольствия. Платы и
власяницы сменяются шелковыми чулками, платьями из парчи и кружевными нижними
юбками. На острове нет жестких утягивающих корсетов - тело должно дышать и резвиться,
как щенок на лужайке.
Проходит две-три недели, и на острове появляются первые мужчины, которым не
терпится вкусить радостей, обещанных новыми установлениями. На воротах обители видят
они девиз: FAY QUI VOULDRAS, что значит: "Делай с кем хочешь". Автор сей
знаменательной фразы, Нуллифидус, представляет друг другу мужчин и женщин. Ни сам
Нуллифидус, ни аббатиса никогда не бранят Сестер Бессрочной Готовности, не укоряют их и
не лезут с советами - разве что иной раз поощряют их собственным пылким примером.
Теперь в обители нет запретов. Запрещен только законный брак, ибо брак есть призыв к
обузданию телесных желаний и отрицание беспорядочных связей. В языке Евдокии нет слов
типа "необходимость" и "долг". Вожделение, в конце концов, не нуждается в оправданиях.
В память о Белкуле Нуллифидус разбивает в стенах обители сад наслаждений. При
входе в сад стоит мраморная табличка с высеченной на ней надписью:
Аббатство Евдокия.
Мы примем всех:
Великих и малых.
Здесь рады каждому гостю.
Проходи, путник,
И вкуси радость.
Существует еще одна версия этой истории, в которой Безумная Грета все-таки
добивается своего. И еще третья: в которой Белкула спасается во чреве китовом, и кит
выплевывает ее у берегов Атлантиды. Но мы закончим на том же, на чем начинали - на том,
как Хильдегард подставляет голую задницу (каковая за прошедшие годы весьма раздалась в
ширину и малость подвяла) своему пылкому полюбовнику. Нуллифидус, пристраиваясь к
возлюбленной, по-прежнему ни во что не верит; просто теперь он хранит это в секрете, дабы
не навредить своему счастью.
На этом я завершаю бесстыдное житие Белкулы Болерхкс, и да благословит ее Господь.
Explicit liber impudicus
Какое-то время слушатели сидят молча, и только монашка, уже давно неспособная
испытывать возбуждение определенного свойства, высказывает свое мнение.
М о н а ш к а: Ложь и выдумки! Это доказанный факт, что толстые женщины,
предающиеся распутству, особо подвержены дурным болезням. А если кому-то и удается
избегнуть болезни, ее ждет судьба еще хуже: смерть от родов или вечный позор, каковой
падает на блудодейку с ребенком без мужа.
Ш у т (украдкой балуясь со своим игрунчиком): Но, матушка, разве Невесты Христовы
не практикуют бигамию ежедневно?
М о н а ш к а: Люди, которым неведомы страсти, избраны Господом, дабы пребывать в
общении с Ним в глухие ночные часы. Жизнь без плотской любви - жизнь во всех
отношениях достойная и желанная. Адам и Ева в саду Эдема не нуждались в подобных
забавах.
(П е в ц ы - г о р л о п а н ы: Человек ни печали, ни горя не знал/Пока Адам на Еву не
упал!)
М о н а ш к а: От страстей перегревается мозг, они также вредно влияют на тело; а то,
что плохо для тела, плохо и для души. Отдайся похоти, и Смерть настигнет тебя в ночи -
придет, сверкая очами.
П е в ц ы - г о р л о п а н ы: Рыча, аки пес.
М о н а х: Тявкая, аки лисица.
П ь я н а я б а б а: Если Смерть - безобразный урод, я убью себя раньше, чем он придет
за мной. Я хочу, чтобы он был молодым и красивым, с горячими сильными руками.
М о н а ш к а: Вот так прямо возьмешь и убьешься?
П ь я н а я б а б а: И чтобы он обнял меня и держал бы в объятиях, пока я не умру в
экстазе.
М о н а ш к а: Ты отдалась бы Жнецу, будь он хорош собой?
П ь я н а я б а б а: При условии, что у него все зубы на месте.
М о н а ш к а: Женщина, подумай о душе! Подумай серьезно. И пусть мой рассказ
станет ответом на твой.
РАССКАЗ МОНАШКИ
Ранняя осень, пора сенокоса, год 1337-й от Рождества Христова. Если смотреть с самой
вершины холма за деревней, то дома внизу так и искрятся на солнце, как глазурованные
караваи. Крестьяне трудятся в поте лица на полях. Работают все, кроме больных и увечных:
косят траву, собирают ее в скирды, грузят граблями на повозки. Ибо добрая мать-Природа
пока еще радует трудолюбивых детей своих наливными плодами, но уже скоро листья
опадут с деревьев, и все, что растет на земле, увянет, и Зима явит миру свой вдовий лик.
И вот в какой-то из дней того года, о котором у нас идет речь, одна красивая
полногрудая девушка отходит в сторонку от своих подруг. Ее имя - Агнесс. Прикрывая
ладонью глаза, она смотрит на запад, где солнце клонится к закату. Каждый час прерывает
она работу и смотрит вдаль, а Вильгельм, мельничий сын, украдкой поглядывает на нее,
когда у него выдается такая возможность. Чего она ищет там пристальным взглядом, в
далеких синих холмах? Может, мечту о Великой Любви и Возвышенном Приключении,
которое перевернет ее жизнь? Мужчины и парни постарше подтрунивают над задумчивостью
Вильгельма, и он краснеет, и трясет головой, отгоняя все лишние мысли, словно
докучливых мух.
- Ты бы с ней объяснился, что ли, - говорит мельник. И вправду сына пора женить. -
Тоскливыми вглядами-вздохами женщину не завоюешь, не важно, сколь глубоки твои
чувства.
Понятно, что, будучи юным и пылким, Вильгельм так себя распалил, что его чувство к
девице обернулось всепожирающей страстью, каковая сродни лихорадке. С каждым днем эта
хворь, что поэты зовут Купидоновой отравой, становится только хуже, но парень
по-прежнему не находит в себе решимости, чтобы открыться предмету своей любви. Она для
него как святая, подступиться к которой - немыслимое святотатство. Он не надеется на
исцеление.
Агнесс тоже снедает тоска; родные и близкие это видят и не на шутку тревожатся за
девицу. Уже не один месяц она живет в своем воображаемом мире, а с родными общается
лишь за столом и во время молитвы. Она выполняет работу по дому и в поле, но все валится
у нее из рук. Ее мысли витают где-то далеко - словно перышко на ветру. Агнесс ничего
вокруг не замечает. Деревенские парни - как облака в небе ее безучастных глаз.
Оба, Агнесс и Вильгельм, живут как во сне. И вот однажды под вечер, когда дым от
горящих полей стоит над деревьями серым клубящимся маревом, они оба заходят в лес, и
случайно встречаются, и в первый раз заговаривают друг с другом. Представьте себе, как
обрадовался Вильгельм, когда Агнесс заговорила с ним (про погоду, про урожай) на
человеческом языке, на самом обыкновенном немецком. Ему даже почудилось, что когда их
взгляды встретились, она зарделась. Какой восторг: встретить богиню и вдруг понять, что
она доступна! Они прощаются на мосту, и Вильгельм желает Агнесс спокойной ночи. Теперь
он твердо решил к ней посвататься.
Но осень проходит, приходит зима, и первый снег накрывает землю, а их отношения не
продвигаются дальше неловкой и скованной дружбы.
- Не надо меня любить, - умоляет Агнесс. - Мы с тобой брат и сестра в устремлениях,
но я не могу ответить взаимностью на твою любовь.
И вот однажды, морозным декабрьским утром, Агнесс исчезает. Вся деревня выходит
на поиски, ибо положено так по людским законам: в тяжкие времена и лихую годину все
помогают друг другу. Мужчины прочесывают рыболовной сетью ручей за деревней,
частично с
...Закладка в соц.сетях
