Жанр: Драма
Корабль дураков
...ками
из смертных. Я преподнес ей жемчужное ожерелье, которое так подходило к ее
безупречной груди. И Любовь воцарилась в душе моей...
Чезаре - уже не столь мрачный, ибо его опасения оказались излишни, - поздравил
Альфонсо, который нашел свое счастье. Протянув руку над плечом Бальдассаре, он
дружески хлопнул Альфонсо по спине, только не рассчитал сил, и удар получился
болезненным, и Альфонсо в ответ брызнул водой на Чезаре, облив при этом всего
Бальдассаре и развернув лодку поперек курса.
Друзьям пришлось побороться с изменчивыми течениями, чтобы выправить лодку.
- И как ее имя, твоей возлюбленной? - спросил Чезаре, и его голос при этом дал
петуха.
Альфонсо, которому напекло голову, забыл ответить.
Бальдассаре все это время молчал. Никто не видел страдания, написанного у него на
лице, - ибо Альфонсо сидел к нему спиной, а сам он сидел спиной к Чезаре. Когда же он
заговорил, Альфонсо с Чезаре слушали его вполуха. Во всяком случае, поначалу.
Somnium Baldassaris
Было темно. Я был один, ночью, в тисовом лесу. Сухие ветви деревьев сплетались над
головой, закрывая небо. Я почти ничего не видел - продвигался на ощупь, но не чувствовал
ничего. Ни звука, ни шороха. Даже запахи леса как будто исчезли. Лишь далеко впереди едва
теплился свет, и я шел к нему. Пятно света становилось все больше - значит, я все-таки
приближался к нему, хотя и не чувствовал под собой ног, - и можно было надеяться, что
лес скоро закончится. А тишина все сгущалась, давила.
А потом лес и вправду закончился. Я по-прежнему пребывал в странном оцепенении, но
теперь я хотя бы увидел свет. Прохладное бледное небо в лучах рассвета. И еще я увидел ее.
Она сидела под кустом можжевельника на сухой каменистой поляне. Она была во всем
белом. У нее на коленях лежали три куклы, изображавшие трех мужчин. У каждой
фигурки, я помню, был пучок настоящих волос на голове. Я не знаю, как описать вам ее
красоту - скажу только, что эту женщину я искал всю жизнь, она была предназначена для
меня с рождения. И вот я увидел ее и узнал.
Она пошла вверх по лестнице, высеченной в камне, и я понял, что должен идти за ней.
А потом она заговорила со мной без слов, как это бывает во сне. Я спросил, как ее зовут.
Она сказала что, раз для меня так важны имена, я могу называть ее Омбретта. В
опаленном иссохшем Саду она была в белом и голубом, и на лице у нее лежала густая тень
от кипарисов. Сухая земля у меня под ногами вдруг наполнилась влагой. Буквально за
считанные секунды вся поляна покрылась цветами: горечавки, ирисы и незабудки. Земля
оживала, и мои онемевшие чувства тоже оттаивали вместе с ней. У меня в сердце как
будто открылся бездонный провал, куда утекало все. Почему вместе с любовью всегда
приходит и печаль? В самый миг зарождения любви мы уже знаем, что когда-нибудь она
умрет, умрет вместе с возлюбленной. И я молился лишь об одном: чтобы она жила вечно,
моя прекрасная госпожа; чтобы когда-нибудь я вернулся с работы домой, и она бы ждала
меня там, воплощенная в человеческий облик, чтобы она - сотканная из теней - обрела
плоть. Она замерла на нижней ступени второй каменной лестницы. Я знал, что мне надо
идти за ней. Но я не мог даже пошевелиться. Я как будто ослеп и оглох. И тогда она
подошла и поцеловала меня, и чувства снова вернулись в тело. Я слышал пение птиц, видел
сочные краски Весны. Я наконец стал собой. Я обрел себя - и проснулся.
- Только вы надо мной не смейтесь, - быстро добавил Бальдассаре. - Сны и вправду
бывают вещими, об этом даже в Писании сказано. Да, ваши возлюбленные - настоящие, из
плоти и крови. Но в моем сне было столько значения... это был не обычный сон. Так что,
Чезаре (я чувствую, как ты сверлишь меня взглядом), не считай меня праздным мечтателем и
не думай, что все это глупые бредни. А ты, Альфонсо, со своей живой музой, не суди меня
строго за бессвязный рассказ - я не поэт и не знаю, как говорить красиво.
Но Альфонсо с Чезаре, кажется, были не склонны высказывать комментарии к
услышанному. Бальдассаре вдруг стало тревожно. Молчание Чезаре буквально давило ему
на плечи, и он видел, как напряжена спина у Альфонсо. Бальдассаре облизал губы. Они
потрескались от жары и даже как будто покрылись волдырями.
- Хочу еще кое в чем признаться, - сказал Бальдассаре. - Когда я предложил съездить
на Лапо, якобы в знак протеста, что нас притесняют и не дают развлекаться, истинная причина
была иная. - Слова застревали в горле, как рыбьи кости. - Это Омбретта велела мне ехать
на Лапо. Сказала, что будет ждать меня на развалинах храма. Понимаете, я хочу удостовериться.
Для меня это очень важно. - Он умолк на мгновение и тяжело сглотнул. - Но это
еще не все. Ты, Чезаре, смеялся и утверждал, что течения в озере - это все выдумки, но я
подумал, что люди не зря говорят. И я знал, что одному мне не хватит сил догрести до
острова. Чтобы добраться до цели, мне нужна была наша объединенная сила, так что, когда
мы приплывем на Лапо, я вас покину.
Бальдассаре не был готов к тому бурному отклику, каковой воспоследовал за его
признанием. Чезаре бросил весла и вскочил на ноги, изрыгая площадную брань. Альфонсо
обернулся к нему и прожег негодующим взглядом. Как ты мог, Бальдассаре?! Злоупотребить
нашим доверием?! Предать нашу дружбу?! И ради чего?! Дьявол! Обманщик! Предатель!
Бальдассаре, потрясенный яростью друзей, закрыл голову руками, как будто боялся, что его
сейчас будут бить. Его весла, оставшиеся в небрежении, соскользнули с уключин в воду, а за
ними - и весла его обвинителей.
Я вижу, вас удивляет столь бурный отклик, явно несоизмеримый с таким
незначительным прегрешением. Грех Бальдассаре простителен, да. Но ярость Альфонсо с
Чезаре проистекает отнюдь не из праведного негодования на друга, оскорбившего саму
дружбу; вся их злость - лицемерна насквозь. Альфонсо в жизни бы не признался, что его
собственные причины для этой водной прогулки были точно такими же, как и у Балдассаре.
Не признался бы в этом грехе и Чезаре, чья Фьяметта воспламенила его до потери рассудка.
Так что Бальдассаре, красному от стыда, вовсе не стоило ненавидеть себя столь
безжалостным образом. Его разгневанные друзья были виновны не меньше его самого и
защищались - лучшей защитой, сиречь нападением, - от стыда за проступок, в котором сами
они не раскаялись.
- Ты подверг нас смертельной опасности ради какого-то сна? - кричал Чезаре,
погружаясь все глубже и глубже в темный омут притворства. - Какая-то девица из
сновидений тебе дороже нашей дружбы?!
Альфонсо и сам не понял, как так получилось - его рука как будто по собственной воле
сжалась в кулак и вонзилась в живот Чезаре, просвистев у Бальдассаре над головой. Задохнувшись,
Чезаре плюхнулся на скамью. При этом лодка качнулась и зачерпнула воды.
Альфонсо, ошеломленный своим поступком, приготовился встретить ответный удар.
Бальдассаре же, озадаченный столь неожиданным поворотом событий, осторожно выглянул
из-под прикрытия локтя.
- Ты чего?! - выдавил Чезаре.
Альфонсо, не найдя, что ответить, уклончиво потянулся за веслами. Бальдассаре -
тоже. Альфонсо увидел, как у Бальдассаре дергается щека. Бальдассаре увидел свое
отражение в тревоге Альфонсо. Он оглянулся и увидел свои весла на искрящейся светом
воде - и не только свои, с синими лопастями, но и весла Чезаре с красными лопастями, и
весла Альфонсо в серебряную полоску.
Лодка накренилась и закружилась на месте.
- Сегодня, я думаю, будет кровопролитие. И я даже знаю, кого я прибью, - процедил
Чезаре сквозь зубы, держась за живот обеими руками. И тут он тоже увидел, что весел в
уключинах нету...
Страх вспорхнул, словно стайка птиц. Все трое бездумно вскочили на ноги,
пошатнулись и снова сели. Неумолимая вышняя воля вертела лодкой, крутила ее, как волчок.
И вдруг - предстала во всей своей великолепной мощи, приняв образ водяного вихря.
- Водоворот! - закричал Чезаре, который был на носу, и принялся отчаянно грести
руками. Альфонсо, который был на корме, тоже начал взбивать воду руками, сводя на нет
все усилия Чезаре. Бальдассаре сложил трясущиеся ладони в молитве, и вдруг на какой-то
слепящий миг увидел себя как будто со стороны, с высоты солнца: крошечная точка в
раскаленном пейзаже, частица дрожи в неподвижном просторе.
- Спаси нас Боже! Мы тонем!
Хрупкая лодка скрипела и трещала, нахлебавшись воды. Чезаре бросил грести и
принялся вычерпывать воду. Бальдассаре истошно кричал, звал на помощь. Альфонсо уже не
справлялся с головокружением - его вырвало за борт, и рвотная масса зеленой спиралью
завертелась в воде.
Пару минут лодка билась, как будто в предсмертной агонии. Если бы кто-нибудь на
большой земле наблюдал за ними - если бы вдруг кому-то ударила такая блажь, - он бы
услышал, как лодка отдала Богу душу: на таком расстоянии ее треск был бы не громче
хруста скорлупки фисташки. После чего этот воображаемый наблюдатель увидел бы, как
трое испуганных юношей, бывших в лодке, оказались в воде. Они пытались бороться за
жизнь, но борьба их была недолгой - все равно что у мух, случайно присевших на
поверхность пруда.
Первым в воду упал Альфонсо, за ним - Бальдассаре и последним - Чезаре. И хотя
Бальдассаре был почти уверен, что сейчас утонет, мысли его были отнюдь не о смерти. Он
думал о том, что их опаленные солнцем тела должны зашипеть, упав в воду, как шипят
только что выкованные подковы, которые кузнец бросает в ведро с холодной водой.
Друзья отчаянно молотили руками, но лишь нахлебались воды и быстро ушли под
воду. Никто из них не умел плавать.
Говорят, что тонущий человек трижды выныривает на поверхность, прежде чем
утонуть окончательно, и что, когда он выныривает в третий раз, у него перед глазами
проносится вся его жизнь. Из чего следует, что старик, проживший долгую жизнь, будет
тонуть дольше ребенка, которому почти и нечего вспоминать. У Чезаре, Альфонсо и
Бальдассаре - хотя они были уже не дети, - было не так много воспоминаний, чтобы долго
удерживать их на плаву. Каждому представилась его возлюбленная: Альфонсо - прекрасная
дева из сна, Бальдассаре - Омбретта, и Чезаре - его Фьяметта. Только теперь, оказавшись в
бурлящей воде, осознал Альфонсо всю глубину своего самообмана; признание Бальдассаре
угрожало разбить самую сказочную и прекрасную из его иллюзий, и поэтому он так озлился
на друга. Увидев мельком Чезаре, который боролся с водоворотом, Альфонсо задался
вопросом: а не хранит ли Чезаре ту же самую тайну?
Чезаре же, глядя на то, как Альфонсо отчаянно бьется в воде, задался таким же
вопросом в отношении Альфонсо.
Это было уже после того, как они второй раз погрузились под воду. И вот они
вынырнули в третий раз. Они хватались за воздух, как за брошенную спасателями веревку. И
между парящими плоскостями неба, песка и воды, за мгновение до смерти в пучине, они
увидели Деву. Губы ее были алыми, волосы - золотыми. Ее целомудренное одеяние
старинного покроя было белым, как снег, и белым было ее лицо. В руках Дева держала три
куклы, которые бросила в озеро.
Юноши резко ушли под воду. Каждый чувствовал себя горшком на гончарном круге,
растянутым в тонкую хрупкую форму. Потом эта тонкая форма раздулась и обрушилась
внутрь себя, как будто ее подтолкнула чья-то крепкая рука. Внутри все оборвалось. В
последнем отчаянном рывке - скорее случайно, нежели по задумке, - Бальдассаре вцепился
левой рукой в правую ногу Альфонсо; правая рука Альфонсо нашла левую руку Чезаре; а
Чезаре схватился за левую руку Бальдассаре свободной рукой. Так они и кружились, как в
хороводе - то ли помогая друг другу, то ли мешая, - пока яркий слепящий мир с его
неумолимой горячей звездой не погрузился во тьму.
Их вынесло на песчаный берег, словно обломки кораблекрушения, прямо в сплетенные
корни высокой сосны. Друзья принялись ощупывать себя и друг друга, не в силах поверить,
что они живы.
- Альфонсо, Бальдассаре, - прохрипел Чезаре, - вы живы?
Те растерянно заморгали и закивали.
- Наверное, нас выбросило течением, - сказал Бальдассаре.
- Благосклонным течением, которое нас подхватило, - завелся Альфонсо, - и вынесло
прямо на берег...
Приподнявшись на локтях, они огляделись по сторонам, чтобы понять, где находятся, и
увидели вдалеке, за искрящейся гладью воды, берег Лапо. Солнце уже опускалось за
разморенные холмы, обещая желанное отдохновение от зноя. Ласточки летали над озером,
словно кто-то разбрасывал семена над водой. Друзья пролежали на берегу целый час, и за
этот час никто не сказал ни слова, а потом сквозь вечерние сумерки колокола зазвонили
Ангелос, и юноши разошлись по домам, ибо наставники и мастера уже давно их заждались.
Прошло много лет, и события того знойного дня вспоминались Альфонсо как жуткий
сон. Ему уже и не верилось, что все это было на самом деле. Богатым торговцам не след
предаваться мечтам и фантазиям: голые факты - вот их валюта. Поэтому тот эротический
сон, взаимный обман и борьба с водной стихией, когда друзья лишь по счастливой
случайности избежали смерти, воспринимались Альфонсо как бред воспаленного мозга,
перегретого солнцем. Сидя во внутреннем дворике своей виллы с видом на море - виллы,
забитой благами земными, - он вспоминал себя прежнего со снисходительным и
добродушным презрением. Поэзию он забросил давно. Теперь для него единственная поэзия
- нерифмованные строки в гроссбухах. Она не принесла ему счастья. Подобное ремесло
требует многих трудов, и жизнь, проведенная в изысканиях и учении, в конце концов убила
бы то вдохновение, к которому он так стремился. Альфонсо-поэт истощился бы и иссяк,
исписался бы до внутренней пустоты - подобно тому, как в голодную пору тело начинает
питаться внутренними запасами, медленно пожирая себя изнутри. Но он вовремя бросил это
занятие, и теперь - при послушной жене и при деньгах - очень успешно ведет дела, к
которым не чувствует склонности и призвания, но которые обеспечивают ему очень даже
безбедное существование.
Бальдассаре же обратился к Богу. В монастыре близ Вероны он посвящает все время
молитвам: уткнувшись носом в Псалтирь, жует пищу духовную. Но в отличие от Альфонсо
он не забыл про Лапо. Наоборот. Ибо поездка на остров и стала причиной его ухода от жизни
мирской. Дабы искупить свое предательство - а он до сих пор почитает себя виноватым, -
Бальдассаре теперь умерщвляет плоть, с каковой он едва не расстался в тот злополучный
день. Он не снимает завшивевшую власяницу, читает "Salva nos Stella maris" по несколько
раз на дню и целует ноги алебастровой Девы Марии. Иной раз ему снится Белая Дева,
прекрасная искусительница; и тогда дух его мечется над бурлящими водами. Но иногда в его
снах она предстает воплощением благотворной любви и утешает его неспокойный,
трепещущий дух среди прохладных камней, что истекают слезами росы. Бальдассаре, всегда
безупречно честный, не делится этими снами ни с кем, даже с братом-исповедником. Он
сохраняет их для себя, и принадлежат они только ему - так же, как запахи его тела.
И наконец, Чезаре - без которого прекрасно обходятся двое бывших друзей и
наперсников, как и он сам обходится без них, - не ведет корабли к берегам дальних стран.
Пусть юноши рьяные и неустроенные в этой жизни ищут новые морские пути к иноземным
богатствам и пряностям. Ему же, Чезаре, хватает и твердой земли. После того приключения
на озере у него развилось стойкое недоверие к лодкам и кораблям. Он вообще редко выходит
из своей цирюльни, где готовит себе на смену троих сыновей. Та шальная проделка юности
научила Чезаре ценить, что имеешь, и не рваться за чем-то большим. Кому-то же надо быть и
брадобреем - занятие не хуже любого другого. Фьяметта из сна, обещавшая неземное
блаженство в кругу семьи, воплотилась в дородную домохозяйку с гнилыми зубами, которая,
впрочем, исправно штопает ему чулки, да и готовит вполне недурственно. В общем, избавившись
от нездоровой тяги к приключениям и дальним странствиям, Чезаре теперь научился
ценить домашний уют и покой, чем и доволен.
Так что все трое друзей, как один, образумились (хотя, повторяюсь, они давно потеряли
друг друга из виду).
И теперь они счастливы?
Они живут и здравствуют: так что вопрос неуместен.
Explicit liber adolescent
ПРОЛОГ ПЬЯНОЙ БАБЫ
Казалось бы, пловец закончил рассказ. На самом же деле он только начал. Рассказ был
всего лишь прологом к дальнейшим экстраполяциям.
П л о в е ц: Теперь я вам объясню, что все это значит...
Но ему не дали договорить. Шут наклонился вперед и поднял свою чашу в
приветственном тосте, обращаясь к пловцу.
- Какая удачная мысль, - объявил он, - развлечь нас и скрасить нам ожидание.
Пловец открыл было рот, чтобы поблагодарить за комплимент.
Ш у т: Сдается мне, у тебя пересохло в горле. Давай-ка выпьем по чарке.
П л о в е ц: Но я еще не закончил...
Ш у т: БОЛЬШЕ НИКТО НЕ ЖЕЛАЕТ ПОТЕШИТЬ НАС ДОБРЫМ РАССКАЗОМ?
Или балладой? Или, может быть, бабкиной сказкой? У нас как раз есть одна старая бабка.
Шут с облегчением видит, что пьяная баба поднялась на ноги.
- Сам ты старая бабка, - заявляет она. - Пустозвон с бубенцами.
П л о в е ц: Эй... погодите... бултых!
П ь я н а я б а б а: Есть у меня, что рассказать. История моя не такая
мудрено-замысловатая, но зато всяко уж посмешнее будет.
П л о в е ц: Погодите. Я еще не закончил.
П е в ц ы - г о р л о п а н ы (обращаясь к пьяной бабе): Ну, давай начинай уже.
С небывалым воодушевлением вся команда сбивается в тесный кружок вокруг пьяной
бабы, так что пловец теперь видит лишь спины.
- История давняя, - говорит пьяная баба. - В первый раз я её слышала еще ребенком. И
потом, но уже поподробней, когда у меня пришли первые крови. Рассказала мне эту историю
повитуха из нашей деревни, госпожа Фибула, женщина во всех отношениях достойная и
мастерица трепать языком, уж такая была она сплетница - все про всех знала. Да, понятное
дело, я женщина необразованная и простая. Красивых словес я не знаю и премудростей
стиля не разумею, хотя был у меня один шибко умный школяр, так чудно изъяснялся, и
может, что-то мне в память и въелось из его гладких речей. Хотя, ну его: буду рассказывать
так, как услышала эту историю от госпожи Фибулы. А она, повторюсь, была мастерица
рассказывать всякие байки. Только это не байка, а истинная правда.
Стало быть, я начинаю.
РАССКАЗ ПЬЯНОЙ БАБЫ
Повесть о грандиозных деяниях и талантах Белкулы, молочницы, и ее увечного
спутника по прозвищу Колпачок, поведанная изначально госпожой Фибулой и
пересказанная здесь по памяти.
КНИГА ПЕРВАЯ
О рождении Белкулы
Однажды утром на сеновале Хильдегард ван Тошнила, взбесившись от соков,
бродивших в крови, подставила голую задницу солнцу, чей небесный огонь тут же попал под
затмение тени некоего Мартина, работника с фермы. Вскорости обнаружив, что в утробе ее
зреет плод от внебрачных забав, Хильдегард (единственная дочь Освольта ван Тошнилы из
купеческого сословия) в отчаянии стала пить травы, надеясь на благополучный выкидыш.
Рези и судороги в животе, жуткий понос и потоки неудержимой мочи - таков был результат
пития отравы, в силу чего дальнейшие поползновения Мартина в плане плотских утех
сделались невозможными, но плод в утробе Хильдегард остался нетронутым. И лишь
поразительная дородность позволяла девице скрывать в складках жира растущий живот,
признак стыдобищи и позора.
Прошел положенный срок, и в одну зимнюю ночь Хильдегард разрешилась от бремени
девочкой; только роды, понятное дело, проходят не дома, а в канаве в снегу. Тяжело дыша и
истекая кровью, Хильдегард на ватных ногах уходит себе восвояси, стараясь не слушать
жалобных писков младенца. В обледенелой канаве колотится крошечное сердечко;
крошечное, словно яблочко от лесной дикой яблони. Маленькие ручки хватаются за
оборванную пуповину - ищут материнский палец. И вдруг ребеночек резко дергается,
словно в судороге: легкие раскрываются, девочка выкашливает слизь и заходится истошным
криком. Иииииии! Иииииии! Кровь стынет в жилах от этих воплей. Ааааааа! Ааааааа! Крик
новорожденного младенца проносится над спящим Варенбургом, врываясь в сны фермеров и
портных, жестянщиков и гвоздарей, гончаров, нищих, воров и лавочников. Даже сам
Освольт ван Тошнила в своем ночном колпаке из тафты стонет во сне и ворочается на постели,
сражаясь с кошмаром в самых глубинах денежных сундуков, в каковые давно
превратилась его душа - с кошмаром, рожденным первыми криками своего злосчастья.
О младенчестве Белкулы и о том, как была она спасена
Что может спасти новорожденного ребенка, брошенного в ледяной канаве? По всем
законам девочка должна была замерзнуть до смерти, а ее душа - отлететь в вечную ночь, в
бесконечную пустоту, где, как говорят святые отцы, пребывают все некрещеные души.
Однако неисповедимы пути Господни, и Отец наш небесный привел к тому месту дикую
кабаниху, каковая искала под снегом каштаны, когда все звери лесные спали, укрывшись от
мороза в берлогах и норах, а птицы сидели, нахохлившись, на ветвях, - и кабаниха нашла малышку
и приняла ее жалобный писк за визг голодного поросёнка. Кабаниха осторожно
присела и прижалась к ребенку, согревая его густой шерстью. Девочка нашла ротиком сосок,
набухший молоком, и присосалась к нему крепко-крепко, и вцепилась ручонками в шерсть
лесной твари; и так кабаниха принесла малышку в ее первый дом, где та научилась ходить -
как ее братья и сестры - на четвереньках, вынюхивать грибы и коренья и не стыдиться своей
наготы.
Если кто-то не верит, что это возможно, пусть вспомнит о том, что в истории есть и
другие примеры, когда звери воспитывали человеческих детенышей; и раз уж так повелось
от веку, что человек стоит выше всех тварей земных, это лишь справедливо, что иногда сей
непреложный закон изменяется в прямо противоположную сторону - в Дни Беспорядков
даже самый последний дурень может стать королем. А наша малышка, надо сказать, не была
обделена достоинствами; смышленая, ловка и проворная, она во многом превосходила своих
сотоварищей из свинячьего племени и оставляла свои экскременты везде где хотела. По силе
телесной (пусть и не сравнимой с кабаньей мощью) она превышала все нормы,
установленные природой для дщерей человеческих, и была истинным Геркулесом среди
"слабого пола".
Но об этих достоинствах и о той пользе, каковую она извлекла из них позже, - о том
речь пойдет в свое время. Сейчас же мы перенесемся вперед во времени (опустив девять
месяцев) - в тот знаменательный день, когда барон Энгерранд де Оорлогспад затеял охоту.
Во дни мира воинственный аристократ не пренебрегал тренировками своего жеребца, дабы
тот был в надлежащей форме, если вдруг грянет война, каковую барон почитал делом для
благородного мужа весьма подходящим и к тому же доходным. Итак, Энгерранд де
Оорлогспад выехал на охоту. Бока его жеребца покрывала попона из алой с золотом парчи. В
таких же алых камзолах, отделанных золотой парчой, были и слуги барона, которые
прочесывали кустарник в поисках свирепого зверя и в ожидании хозяйских милостей.
В тот день кабаниха со своим выводком мирно дремала в папоротнике, как вдруг
почуяла запах гончих. Внезапно лес наполнился ревом охотничьих рожков, и дитя,
воспитанное кабанами, в страхе зарылось в шерсть своей мамки-кормилицы. Свора гончих
уже приближалась. Спрятаться было негде, да и как спрячешь звериный запах от чутких
собачьих носов?! Кабаниха обезумела от лая и рева рожков, но когда псы приблизились к
месту, где она затаилась со своими детенышами, она вырвалась из укрытия. Увидев добычу,
охотники радостно завопили, кони же забеспокоились и едва ли не сбились с шага. Псы
попытались вцепиться кабанихе в горло, но та стряхнула их с себя, как репей. Лучники
натянули луки. Стрелы посыпались градом: двадцать девять - впустую, но тридцатая сделала
свое дело. Раненная в живот, кабаниха почувствовала, как ее задние лапы дернулись и
забились; она вслепую рванулась сквозь заросли, но боль неотступно следовала за ней по
пятам.
Почти час кабаниха бежала по лесу, замирала на месте и снова бежала: вся утыкана
стрелами, морда в крови. И вот бежать больше некуда - два поваленных дерева перекрывают
дорогу. Человек в красном камзоле замахивается мечом. Вспышка света, словно кусочек
солнца, и горячее лезвие входит в бок. Сердце кабанихи, которое билось прежде, как молот о
наковальню, содрогается и замирает; пена капает с морды; глаза наполняются мутной
грязью, Звериной Смертью.
Добыча убита, и охотники приступают к разделке туши. Перво-наперво отрезают
голову и насаживают на копье. Потом делают длинный надрез от горла до паха, и
внутренности вываливаются из брюха, их поджаривают на углях и бросают собакам. Потом
тушу рубят на куски и уже в таком виде несут домой.
И вот, уже второй раз, наше дитя на краю погибели. Казалось бы, нет никакой
надежды. Ее находят собаки - находят по запаху, ибо пахнет от девочки диким зверем.
Гончие возбуждены погоней, их морды красны от кабаньей крови. Барон Энгерранд де
Оорлогспад лениво кивает загонщикам. Те, изнурённые долгой погоней, разгребают
трепещущий папоротник, и сквозь резную завесу зелени один из них видит ребенка, девочку.
Та вся дрожит и от страха обкакалась.
- Боится, маленькая, - бормочут загонщики. - Эко ее трясет. Должно быть, бедняжку
украли. Наверное, хотели сожрать, да мы вовремя подоспели.
- Возблагодарим же Господа, - говорит барон, - что Он направил нас этой дорогой на
помощь невинной душе.
Сей торжественный миг не омрачило даже то прискорбное обстоятельство, что
спасенное волею Божьей дитя не проявило горячей признательности ко своим спасителем.
Когда ее попытались взять на руки, девочка принялась рычать и кусаться, она раскидала по
сторонам нескольких дюжих слуг и оглушила трех собак, каковые пытались ее облизать от
избытка нежности. В итоге ребенка пришлось связать, и так состоялось ее возвращение к
людям под звуки "Тебя, Бога, хвалим".
О льняных косах и о женском влиянии
Позволю себе опустить подробности, как дитя отмывали в трех водах, одевали в
подобающие наряды, приучали ходить на горшок и тщетно выспрашивали по о
...Закладка в соц.сетях
