Жанр: Драма
История моего самоубийства
...ялся, а хасид спросил меня:
— Я все равно не понял, но скажи - какая там концовка?
— Такая: Обернулся хасид Рабби Мотла и увидел, что человек, который
сказал про российское изгнание, направился к дому учителя и вошел внутрь. Но
когда он последовал за ним и заглянул в дом, то его там не увидел. И никто
никогда ничего о нем больше не знал.
— Моя фамилия Шифман, — протянул руку хасид. — Я покажу тебя
Любавичеру. Может, у него есть место, на котором нет никого.
— Это главный в мире хасид! — шепнул мне зоотехник.
— Я еду в Манхэттен, — ответил я.
— Сабвеем не советую, — замялся Шифман. — Нам ехать мимо: если
хочешь - подбросим.
Я захотел и поехал в Манхэттен в черном пикапе без боковых окон, -
визгливом, как хасидизм. Сидел в кузове, напичканном связками молитвенников
и коробками мацы; на поворотах они елозили по сидению, наваливались на меня
с разных сторон и били между ног, - что возбуждало во мне странные ощущения
и казалось очень символическим происшествием: правдивее правды. Дольше всего
задержалось чувство, что в пикапе было тесно, как будет в могиле.
— Завтра праздник, а мы еще ничего не раздали. Пару коробок и три
молитвенника, — пожаловался Шифман.
— Ничего не поделаешь: не берут! — ответил зоотехник и, повернувшись
ко мне, добавил по-русски. — Им невдомек, что нашего брата к Богу уже не
затащишь.
— А зачем? — сказал я. — Из двух людей, которые не встречали Бога,
ближе к Нему тот, кто к Нему не идет.
— Наш брат Бога не отрицает: просто не знает что с Ним делать, — и
перешел на английский. — Шифман, я вспомнил еще одну!
— Я собираю шутки о беженцах, — извинился Шифман.
— Прилетает, значит, он в Вену...
— Кто? — потребовал Шифман.
— Наш брат.
— Так и говори!
— Прилетает и заявляет, что в Израиль ехать не желает. В Америку? Нет.
В Канаду? Нет. В Австралию? Тоже нет. Вот тебе глобус и выбирай - куда!
Крутит наш брат глобус, рассматривает, а потом вздыхает: А у вас нет другого
глобуса?
Шифман хихикнул, а мне стало грустно. В шею и в грудь била на рытвинах
маца, - плотные квадратные коробки с бесхитростным рисунком египетского
исхода: пустыня, пальма, пирамида и много кривых палочек, то есть обретающих
свободу братьев. Текст под картинкой гласил, что продукт изготовлен в
бруклинской пекарне под наблюдением Рабби Соловейчика и что слово "маца"
имеет два значения: "хлеб свободы" и "хлеб бедствия", из чего, дескать,
следует, будто свобода обретается только через страдания, с которыми связан
исход... Шифман с зоотехником умолкли. В заднем окне, по обе стороны
экспрессуэй, плыли опрятные домики, разноцветные церквушки и игривые
кладбища, покрытые гладкой, как замша, травой и ласкающие глаз, как витрины
кондитерских лавок. На одном из кладбищ, у белого креста, стоял олень, - то
ли тихо думал о чем-то, то ли наслаждался безразличием к жизни.
— Нью-Йорк! — воскликнул хасид, и я обернулся.
В лобовое стекло, в просвет между коробками мацы и связками
молитвенников, ворвался высокий слепящий сноп из фаллических конструкций.
Узнал Эмпайр Стэйт Билдинг, самый необрезанный из необрезанных небоскребов.
Внутри у меня екнуло и наступила тишина. С каждым мгновением сноп разгорался
ярче. Потом в ушах возник тревожный звон, - как большая духовая музыка.
Когда интенсивность свечения достигла пугающей степени и мелькнула мысль,
что все вокруг может взорваться, стало вдруг тихо и темно: пикап юркнул в
подземный тоннель, наполненный мягким шелестом шин, - как шум в репродукторе
при музыкальном антракте.
— Нью-Йорк! — повторил хасид. — Труднейшее место для Бога!
Я подумал, что хасид прав: увиденное не оставляло Богу шанса на
присутствие. Увиденное не оставляло и сомнения, что - в отличие от
приписываемой Всевышнему сдержанности - человеческая дерзость не знает
границ. Еще больше удивляла догадка, что идея о сотворении увиденного могла
придти в голову именно изгнаннику и беженцу, каковым по происхождению и
является американец... Пикап вынырнул из тоннеля, задохнулся ярким светом и
пристал к тротуару.
— Здесь мы тебя высадим, — сказал Шифман и протянул мне визитку. --
Звони, если надумаешь познакомиться с Ребе.
Я вышел, взглянул вверх и ощутил себя чужеземцем. Не верилось, что
когда-нибудь смогу привыкнуть к этим зданиям и пройти мимо не задирая
головы. Вспомнились забытые слова из петхаинского молитвенника: "Что такое
человек, Боже, за что чтишь его? Начало его прах, и конец прах, и он подобен
хрупкому черепку, засыхающей траве, увядающему цветку, мелькающей тени,
убегающему облаку, дуновению пыли, исчезающему сну". Ни этим словам, ни
какой-либо иной фразе, вложенной в уста Бога, никогда не удавалось внушить
мне страх, что я есть не больше, чем человек. Слово не в силах стать
ощущением; на это способен только образ, потому что глаз бесхитростней уха.
Страх за себя как за человека я ощутил впервые именно при виде
нью-йоркских башен. Опустив голову и оглядев нью-йоркцев, я подумал теперь,
что хасид был неправ, считая этот город трудным для Бога: передо мной
толкались обыкновенные люди, - "мелькающие тени", запустившие в небо этот
устрашающий сноп из металла и стекла. Именно тут, в Нью-Йорке, становилось
очевидно, что ничтожное способно творить величественное благодаря силе,
которую сообщает ему истинно Величественное. Сперва в памяти вскочила фраза,
в происхождении которой я не разобрался: есть люди, у которых все не как у
людей, а как в Вавилоне! Потом пришло в голову другое сравнение: вот люди,
которые - стоит вдруг Богу чихнуть - хлопнут Его по плечу и пожелают Ему
здоровья! Особенно надменно смотрелись сновавшие мимо красотки, обдававшие
меня жаром ярких красок и ароматом незнакомых духов. Я попытался заговорить
с ними, - не столько по повсеместному праву зазываемого красками и запахами
самца, сколько по мандату дорвавшегося до свободы человека. Не только
молчали, - не оборачивались. Я мстил им как мстят недоступному: осознанием
того, что оно не нужно.
35. Мы существуем ради принадлежности к существующему
Затесавшись в толпу, я шагал в неизвестном направлении. Все, казалось,
торопились на вакханалию торговых сношений. С двадцаткой в кармане я
чувствовал себя неловко, но, догадавшись, что презреннейшей формой
инакомыслия считается тут отказ от приобретения вещей, рванулся в драгстор.
Изо всего ненужного выбрал коробку презервативов с репродукцией плодородной
рафаэлевской мадонны и ее двух печальных отпрысков на крышке. Вместе с
коробкой мне всучили листовку, подписанную комитетом противников аборта.
Комитет призывал патриотов рожать как можно чаще. На фоне непролазной
уличной толпы призыв поразил меня непрактичностью. Разве что в его основе
лежал прагматизм высшего порядка: чем больше людей - тем больше покупателей,
а значит, тем меньше вещей на откуп Сатане. Поединок с Сатаной, между тем,
сулил нескончаемый праздник, ибо, согласно рекламам, обступавшим меня со
всех сторон и свисавшим даже с застывших меж небоскребами дирижаблей, обмен
денег на вещи есть полезный эротический опыт. Да и сами вещи, любая из них,
воплощали непристойные символы, - от оголенных губных помад с заточенными
головками до обнаженных кур, нанизанных гузками на острые шесты. Стало ясно,
что нахожусь в эрогенном центре торгующего мира.
Откликнувшись на эту догадку, передо мной - посреди тротуара - возникла
голая самка с месоморфической фигурой, прильнувшей в экстазе к собственным
сиськам. Я не удивился, поскольку люди месоморфического строения - с грудною
клеткой шире, чем бедра - отличаются страстью к шокированию. Приблизившись к
ней, я выяснил, что, вырезанная из фанеры, она выступила из фильма, который
крутили в кинотеатре за ее спиной. У входа, в углублении под аркой, свисал
на тросе телеэкран, демонстрировавший финальную сцену ленты. Вместе со мной
из толпы вычленилась юная пара, оба - и он, и она - с эндоморфическими,
грушевидными, фигурами, намекавшими на доверчивость натуры.
Поначалу показалось, будто история нагой месоморфички исполнена печали:
облокотившись на зеркальную стойку в баре и уронив голову на кулаки, она
рыдала взахлеб, содрогаясь всем корпусом; не тряслась лишь грудь,
растекшаяся по стойке. Рыдания потом утихли и перешли в затяжные
всхлипывания: слезы бежали в тесную ложбинку между сиськами. Мелькнула мысль
об уникальности кино при раскрытии трагизма бытия. Обнаженность героини и ее
бессловесность придавали сцене дополнительный смысл, ибо одежда и речь
скрывают истинное состояние души. Стоило, однако, камере отпрянуть с
крупного плана к общему, - стенания страдалицы обрели совсем иное значение.
Стало очевидно, что мир ее не отвергал, а наоборот: представленный
мускулистым ковбоем с задумчивым лицом и приспущенными штанами, этот мир
притирался животом к пышному заду месоморфички и хозяйственно держался за
него жилистыми ручищами. Время от времени ковбой сгибался в дугу и резко
распрямлялся, поправляя при этом шляпу на лбу. После каждого рывка
счастливица громко повизгивала, укрепляя меня в давнишнем подозрении, что
суть вещей непостижима пока не взглянешь на них издалека. Скоро ковбой начал
постигать нечто очень заветное и поэтому задвигался быстрее. Когда камера
вернулась к крупному плану счастливицы, она вопила благим матом и, с
перекошенным лицом, тряслась, как в предсмертной агонии. Потом, на фоне
заключительных титров произведения, степенно, но бессмысленно качнулся на
экране задохнувшийся от переживаний палач, - натруженный половой отросток
столь же бессмысленно глазевшего теперь на зрителя ковбоя.
Возмутившись, я отвернулся и заметил, что эндоморфический юноша рядом
со мной реагировал иначе: лениво пожевывая резинку, держал на плече
каштановую головку эндоморфической спутницы и указательным пальцем, который
тоже показался мне натруженным, дырявил ей в волосах игривые кудряшки. После
титров на экране появился ухоженный мужчина в пенсне, сообщивший, что в
киоск при кинотеатре поступили в продажу новые видеофильмы: самоучитель
групповой мастурбации и каталог приборов для повышения сексуальной
раздражимости. Помимо вибраторов, питавшихся световой энергией, эпизод из
каталога эрогенной механики включал в себя двухдверную модель Мерседеса с
откидной крышей и двухместную яхту бирюзового цвета. Когда яхта на экране
стала властно подминать аппетитно заснятую толщу воды, эндоморфичка рядом со
мной взволновалась. "Ой!" — пискнула она и, задрав голову вверх, вцепилась
дрожащими губами в напрягшуюся шею друга. Забеспокоился и друг, принявшийся
потуже накручивать на выпрямленный палец каштановую кудряшку.
Вернувшись из-под арки в толпу, я уже ощущал себя участником широкого
блядохода. Уткнувшись глазами вниз, перебирал ногами в такт мелькавшим
передо мной мужским штиблетам, женским каблукам и бисексуальным сникерсам.
Решил следовать за темносиреневыми "шпильками" из замшевой кожи. Был знаком
с ними по рекламным щитам на автобусах. Итальянские туфли из гардероба
"Бандолино", продаются в магазинах "Мейсис": "Актуальность и изящество,
символ властного присутствия и ненавязчивой изощренности, ничто другое не
сопрягает богатство традиции с бегом времени, 145 долларов." Бледносиреневые
чулки в белую крапинку - "Трикотажная мастерская Фогал, Швейцария, в
магазинах "Лорд энд Тейлор", только для ваших ножек, нежность прикосновения
и мудрость контроля, 80 долларов." Белоснежная миниюбка из габардина -
"Платья Энни Клайн" в магазинах "Леонард", "триумф счастливого союза между
чувственностью и деловитостью: убедительность шепота, 210 долларов."
Темносиреневый портфель из замшевой кожи фирмы "Бэл-Эйр", 110 долларов.
Позолоченные ручные часы с бледносиреневым ремешком фирмы "Жюль Юргенсен",
165 долларов. Сиреневая косынка из шелкового шифона фирмы "Саньо":
"исключительно в магазинах "Кашмир-Кашмир", 35 долларов." Наконец, - "Дама
Цезаря", духи, смутившие меня ароматом порочности в драгсторе, где купил
презервативы: "Карнавал в окружении сиреневых веток, персидских пряностей и
сандаловых деревьев; самое надежное оружие в бесшумной войне полов; фирма
"Ив-Сан-Лорен", 165 долларов за унцию." Итого, 885 долларов, не считая
запаха.
Кто такая? Что за "Дама Цезаря"? И почему так много сирени? Хотя я
следовал за дамой с бездумностью отставного следопыта, что-то в ней
настораживало. Меня всегда угнетала эта форма женской ноги, - тонкая голень
с неожиданно крупным мышечным бугром посередине, - змея, проглотившая то ли
апельсин, то ли страусово яйцо. Но сейчас на илистом дне памяти шевельнулось
ощущение, давно покрытое морской плесенью и неразличимое под толщей воды.
Шевельнувшись, оно стало всплывать к свету, - тем быстрее, чем ближе я
подступал к женщине и чем отчетливей слышал запах сирени. Когда я подошел к
ней почти вплотную, - все развиднелось: в мутных водах моей памяти
застрявшие в змеях апельсины или страусовы яйца принадлежали, как
выяснилось, жирной 30-летней персиянке по имени Сильва, которая душилась
дешевым одеколоном "Белая сирень" и 30 лет назад лишила меня девственности
на туше издыхавшего быка.
36. Человек боится всего из чего состоит
В самом начале зимы 30 лет назад в петхаинскую скотобойню пригнали
небывало много быков, которых - в отличие от коров - решили забить на мясо
из-за нехватки корма для всей скотины. Днем в квартале, где располагалась
скотобойня, стоял истошный рев закалываемых животных, а вечерами по улицам и
дворам всего Петхаина расползался сладкий запах паленой бычьей плоти.
Впервые на моем веку петхаинцы кутили без внешнего повода: новогодний
праздник уже миновал, а до других было не близко. Из-за отсутствия повода
петхаинцы кутили особенно остервенело, хмелея не столько от вина, сколько от
огромного избытка мяса, из-за чего выражение лиц у них стало еще более
глухим и диким. Я удивлялся, что люди, нажравшись шашлыков, горланят
меланхолические песни о любви и что пожирание живности может так искренне
радовать человека.
Мой дед Меир, бывший не только раввином, но и резником, чего, кстати,
отец, прокурор и вегетарианец Яков, очень стеснялся, заметил по поводу моего
удивления, что Бог ждет от человека не святости, а понимания, то есть не
отказа от убиения живности, но сострадания к ней при убиении. Только евреи,
твердил он, умерщвляют с пониманием, - сострадальчески. Я рассмеялся, и тою
же ночью - в ответ - дед забрал меня с собой на бойню, где ему предстояло
умертвить очередного быка к свадьбе, поначалу намеченной на конец весны, но
теперь наспех приуроченной к завозу дешевой скотины.
По дороге он объяснил, что иноверцы закалывают ее остроконечным ножом:
метят в сердце, и, промахиваясь, бьют повторно. Беда в другом: если даже
удар и приходится в цель с первого же раза, скотина умирает медленно и
пребывает в полном сознании свершающегося над ней насилия, что, собственно,
и составляет грех, - не заклание, а осознание скотиной акта насилия над ней.
Вдобавок, сказал он, нож, врываясь в плоть, разрывает, а не рассекает мышцы,
тогда как при выходе из раны кромсает живую ткань и доставляет жертве
оскорбительную боль...
Бойня, служившая в войну госпиталем, представляла собой длинный амбар,
разбитый на отсеки. В переднем, утопая в земле, находились огромные весы, на
которых валялась высокая груда разделанных туш. В следующем стоял мерзкий,
кислосладкий, запах неостывшего мяса и нечистот: несмотря на поздний час,
этот отсек оказался забит множеством молчаливых и небритых мужиков. Не глядя
друг на друга, они - по двое у каждой вздернутой на крюк туши - с
наслаждением орудовали топорами и колунами. В паузах между доносившимися из
дальнего отсека отчаянными криками скотины слышались близкие, но глухие
звуки ударов металла по кости и треск сдираемой шкуры. Дед протащил меня за
руку еще через несколько отсеков и, наконец, пнув ногой дверь, ввел в
крохотное помещение, в собственно бойню, освещенную тусклым красным светом
заляпанной кровью лампочки на низком шнуре. Стоял густой соленый смрад, -
как в городском зверинце. Стены были вымазаны темно-серой известью, а на
полу, в середине, зияла овальная ямка для стока крови. Под потолком,
выкрашенным в неожиданный, серебристо-бирюзовый, цвет, в дальнем углу,
свисал с гвоздя забрызганный кровью репродуктор довоенных времен:
Этот стих неисчерпаем, потому что он - душа.
Речь поэта стоит много, - жизнь не стоит ни гроша.
Что захочет - то услышит в этой речи человек:
Потому я за стихами коротаю этот век.
Сплетен я из плоти зыбкой, грешен я и уязвим;
Лишь в стихах я - отблеск Божий: негасим, неуловим...
— Это Иэтим Гурджи! — кивнул дед в сторону репродуктора, и, раскрыв
кожаную сумку, вытащил из нее плоскую деревянную коробку, в которой хранил
ножи. Под репродуктором спиной к нам стояла грузная женщина с высокими
тонкими голенями и неправдоподобно круглыми икрами. Плечи, как крылья
огромной птицы, были заправлены вперед, - от спины к грудям.
— Иэтим? Поэт? — спросил я, наблюдая как, откинув крышку коробки, дед
бережно взялся за рукоятку ножа и поднес его к глазам.
— Нет, он не поэт: поэты выбирают слова, а потом записывают на бумагу.
Иэтим этого не делал, он был перс, сирота и бродяга, а поэтому ничего не
писал, - только разговаривал в рифму, — и, проведя ногтем большого пальца
по острию ножа, дед добавил. — Персы очень чувствительный народ! Скажи
что-нибудь, Сильва!
Сильва ничего не сказала, но обернулась. Лицо у нее оказалось круглое,
- с влажными печальными глазами, а в белках покачивались и пульсировали
очень темные зрачки.
— Я обещал: все у тебя уладится, ей-богу! — сказал ей дед. — Ты пока
молодая; найдешь себе другого человека или подождешь пока твой Бакри отсидит
свое, а потом снова заживете с ним, понимаешь? Вы оба молодые, у вас еще
впереди тридцать лет сплошной жизни, слышишь? Вытри-ка лучше слезы и гони
быка! Тебе в эти дни полезнее заниматься делом, а не слушать грустные стихи,
слышишь? Подожди, пройдет время и будешь счастливая!
— Я - не из-за стихов, — ответила Сильва глядя в сторону. — Я плачу,
потому что я на жизнь злая! — и всхлипнула. — "Подожди"! А как ждать, если
приходится жить? Я не еврейка, мне ждать некогда.
— Вытри, говорю, слезы! — буркнул дед.
Она кивнула, вытащила из резинового передника платок и приложила его к
растекшейся под глазами сурьме.
— Тоже персиянка, — шепнул мне дед. — И тоже сирота, как этот Иэтим.
В Персии у нее много родни, но ее туда не пускают. А вчера вот... У нее есть
жених - бухарский еврей, Галибов, - вчера ему дали десять лет.
— А за что? — пожалел я ее с женихом, потому что, действительно, люди
живут каждое мгновение, и ждать счастья ни у кого нет времени. — Почему так
много - десять лет?
— Долгая история, — отмахнулся дед. — Я рассказал твоему отцу, и он
говорит: в России дали бы больше!
— Меир! — воскликнула Сильва и направилась к нам.
Меня удивило не столько ее фамильярное обращение к деду, кого даже
бабушка величала всегда "раввином", сколько внезапное преображение
персиянки: плечи выпрямились, а в глазах вместо печали стояла теперь
какая-то испугавшая меня мысль.
— Меир! — повторила она и, подойдя ко мне вплотную, опустила на шею
прохладную ладонь, пахнувшую вдруг сиренью, запахом, не соответствовавшим ни
облику ее, ни окружению. — Что за мальчик?
— Я не мальчик! — вставил я, не убирая ее руки.
— Это мой внук, — снова буркнул дед, копаясь в сумке. — Хочет
посмотреть как режут евреи...
— А ты похож на перса: очень гладкий, — сказала мне Сильва и
притянула мою голову к кожаному переднику на просторной груди, от которой
несло уже не сиренью, а кровью.
— Куда девался точильный камень? — спросил ее дед.
— Вернула Сурену.
— Сбегаешь?
— Сам пойдешь! — велела женщина.
К моему изумлению, дед кивнул головой и удалился, передав нож Сильве.
Не отпуская меня от себя, она занесла нож мне за спину и, подтолкнув к себе
ближе, замкнула мое туловище в тесном кольце своих мясистых рук. Впервые
тогда мне обожгло лицо дыхание, исходившее из женской плоти. Дух был пряный
и подгорченный анисом. Я ощутил в ногах слабость, - будто меня подменили.
— Что это ты делаешь? — испугался я.
— Не бойся! — ухмыльнулась она и разомкнула кольцо. — Проверяю нож,
— и, подражая деду, провела ногтем по лезвию. — Он прав: вот тут вот
зазубрина. Попробуй!
Отступив на шаг, я протянул руку к ножу и, полоснув по острию ногтем
большого пальца, рассек на суставе кожу. Сильва обрадовалась, поднесла мой
палец к своим глазам и сильно его сдавила. Сустав покрылся кровью. Пригнув
голову и лизнув языком по ране, она осторожно забрала палец в рот. Потом
подняла на меня взгляд исподлобья, стала яростно скользить языком по пальцу
и глотать вырывавшуюся ей на губы кровавую слюну.
— Что это ты делаешь? — повторил я шепотом.
Ответила не сразу. Вынув мой палец изо рта, осторожно подула на раненый
сустав и, облизнув губы, проговорила:
— Нож этот с зазубриной. Это плохая кровь, ее надо отсасывать...
— Плохая кровь? — бездумно переспросил я, продолжая ощущать пальцем
упругую силу ее горячего языка.
— Евреи не употребляют мясо, если нож был с зазубриной. Это нечистая
кровь: от плохого ножа скотине больно.
Я думал не об этом.
— Нож должен быть широкий и сильный, но гладкий, как стихи, чтобы
животному было приятно.
— Острый? — спросил я.
— А длина должна быть вдвое больше толщины шеи. И его нельзя давить в
мясо: полоснул раз - вперед, и два - назад, как по нежной скрипке. И кровь
будет тогда мягкая.
Наступила пауза. Я снова перестал ощущать собственное тело. Персиянка
вернула руку мне на шею и произнесла:
— Не мальчик, говоришь?
— Нет, — тихо ответил я и осторожно поднял на нее глаза.
— Дай мне тогда руку, — выпалила она и, схватив мое запястье
свободной от ножа ладонью, притянула меня за руку к себе и прижала ее к
своему паху. Медленно ее потом отпустив, персиянка вытянула из-под моей руки
подол передника вместе с платьем, и мой кулак оказался на ее коже. Где-то
внутри меня - в горле, в спине между лопатками, в бедрах, в коленях, даже в
лодыжках ног - возникла вдруг мучительная энергия, повинуясь которой мои
пальцы на ее лобке поползли к источнику жара.
— Хорошо делаешь! — шепнула Сильва и прикрыла глаза задрожавшими
веками. — Как мальчик! Как даже гусь!
— Что? — опешил я. — Как кто?
— Ты не останавливайся! В Персии женщины сыпят себе туда кукурузные
зерна и дают их клевать голодному гусю... Это очень хорошо... Ты только не
останавливайся!
Я отказался думать о гусе, и достиг, наконец, пальцами раскаленного
участка ее плоти, от прикосновения к которому меня накрыло мягкой волной,
напомнившей густое покрывало из мыльной пены в нашей турецкой бане. Я ощутил
как во мне стала разливаться слабость, которая уже не пугала меня и не
мучила, а, наоборот, отцеживалась в некую странную силу. Надрезанный в
суставе палец напрягся и, протиснувшись дальше, уперся в упругий скользкий
бугорок. Перевалив через него, он - опять же сам по себе - ушел вовнутрь, в
тесную глубину, пропитанную вязкой влагой, которая потекла по пальцу к
запястью. В ранке на суставе стало больно щипать, и тут я услышал из-за
двери хриплый кашель деда. Отскочив от персиянки, как ужаленный, я оказался
под репродуктором:
Если бы любить друг друга и беречь мы не могли, -
Верь пророку Иэтиму: нас бы сбрило, как щетину,
Опалило, как щетину, как никчемную щетину,
Прочь с лица земли.
Спиной к Сильве и к деду, в изумлении и в страхе я разглядывал свой
покрытый кровью палец, - не моей, а густой кровью персиянки. Волосы на
запястье прильнули к коже и слиплись в засыхающей влаге, от которой несло
тошнотворным духом. Стоило догадаться - что это была за влага, меня
передернуло от стыда за всех людей в мире, за все живое и смрадное; за то,
что все, наверное, в этом мире внутри ужасно. Потом я удивился тому, что
раньше этого не знал: нигде об этом не читал и никто мне этого не говорил;
говорили разное, но не то, что даже без ужасов все внутри так ужасно. Почему
же никто не говорил мне об этом? А не может ли быть, что этого еще никто не
знает, - только я? Нет, решил я, такого быть не может! Может, однако, быть
другое: это ничуть не ужасно, и кажется это ужасным только мне, потому что
знаю меньше, чем все! Может быть, мир не только не ужасен без ужасов, а,
наоборот, чудесен без чудес...
— Выключи радио! — прервал меня резкий голос деда.
— Почему? — насторожился я, скрывая кулак.
— Сейчас приведут быка, — и погладил лезвием ножа камень.
— А где Сильва? — забеспокоился я.
— Пошла за скотиной.
— У меня вопрос, — сказал я, не торопясь счищать кровь.
Дед не возразил, и я добавил:
— Почему человек боится крови?
— Это глупый вопрос. Кровь напоминает о смерти.
Я подумал и качнул головой:
— Нет. Потому, что человек боится всего, из чего состоит.
— Выключи, говорю тебе, радио! — рявкнул дед.
Бык, которого ввела в помещение персиянка, не чуял близкого конца.
Таращил, правда, глаза, но делал это либо из любопытства, либо от усталости.
Быков я видел и раньше
...Закладка в соц.сетях
