Жанр: Драма
История моего самоубийства
...умя поселениями
людей и вижу еще машину на дороге, а в машине - представил я - сидит
небритый и уставший человек. Эта нехитрая картина показалась мне вдруг
удивительной по каким-то не ясным причинам.
Вскоре одна из них прояснилась: было удивительно, что отсюда, сверху, я
вижу нечто такое, чего не увидел бы внизу, - вижу автомобиль на дороге и
вижу сразу откуда он уехал и куда приедет, и в то же время не вижу в том
никакого смысла. Ни в том, что он едет из этого городка, ни в том, что, пока
он едет, день старится и вечереет, ни в том, что приедет в этот, ни в том,
что я все это отсюда вижу, - и прошлое, и будущее. И ни в том даже, что
никому там, на земле, этого не увидеть, как не видит этого небритый водитель
в этом автомобиле, - не видит уже откуда уехал, как не видит уже своего
прошлого, не видит еще и куда в конце приедет, как не видит он своего
будущего. Просто едет и видит только то, что можно увидеть, когда едешь на
длинном сером шоссе, застывшем среди ячменных полей и сосновых лесов,
которые тоже видны мне отсюда, сверху, все сразу. Я сознавал удивительность
этой простой правды, но не понимал - что же она значит.
91. Чистая суббота посреди недостиранных будней
К паспортному контролю стояла нестройная очередь из разноцветных
пассажиров, выглядевших вместе как смятая постель. Пристроившись к ней, я
отметил про себя, что это глупое сравнение пришло мне в голову по вине не
столько пассажиров, сколько самой головы, утомленной бездельем, алкоголем и
бессонницей. Подумал с завистью о слонах, умевших спать стоя. Потом - с
мольбой - о горячей чашке итальянского эспрессо. Вышло лучше.
— Нет, я не верю своим глазам! — услышал я за собой звонкий женский
голос и звонкий же цокот каблуков. Обернувшись, увидел чистую и юную субботу
посреди недостиранных воскресных вечеров и недовысушенных понедельников.
Подоспевшая толпа состояла из людей, которых я всегда уподоблял пустому
воскресному вечеру или любому унылому будничному дню, и на ее фоне эта
молодая женщина смотрелась именно как ясное субботнее утро. Деталей я
разглядеть не успел, - как не успеваешь разобраться в температуре воды,
которую плеснули в тебя, чтобы разбудить. Отметил только, что она, наверное,
занимается танцем и живет в стране, где пьют эспрессо. — Нет, я
действительно не верю глазам! — воскликнула она еще раз и в отчаянии стала
гарцевать на месте.
— Слушайте! — сказал ей грубо один из понедельников. — Не верите -
не верьте, но не тыркайтесь на месте: пропустите кто верит! — и пожаловался
мне. — Что за народ пошел!
Я в ответ рассмеялся, а Субботе сказал:
— Могу сократить для вас очередь на одного человека!
— Да? — обрадовалась она. — А вы не спешите?
— Я проездом. Мой самолет только через 5 часов. И если даже не успею,
- не беда: во-первых, лечу без дела, а во-вторых, в Россию... Прилетишь
годом раньше или позже - не важно: измениться ничего не может! Я сам родом
оттуда!
— Вы оттуда? — еще раз обрадовалась она.
— Но живу в Штатах.
— А у меня с собой как раз книга из России!
Потом назвала мне свое имя, но я его моментально забыл. Себя же я
представил ей под каким-то другим сочетанием звуков, потому что надоел себе,
- и в новой стране, рядом с новой женщиной, хотел почувствовать себя кем-то
иным.
— Почему вы рассмеялись, когда этот грубый еврей на меня тявкнул? --
спросила она. — Ничего же остроумного!
— Конечно, нет! — забеспокоился я. — Просто вспомнил, знаете, случай
из детства: стоит очередь попрощаться с покойником, который был соседом, и
очередь вдруг застопорилась, потому что одна из соседок стала бить себя в
грудь, причитая, что не верит глазам! И поскольку это длилось долго, те, кто
стояли за ней, потребовали посторониться и пропустить всех, кто глазам
верил.
— Нет, но я действительно никогда такой очереди на контроле не видела,
— оправдалась Суббота.
— Я вам верю, — соврал я и продолжил волноваться. — Поверил, кстати,
и соседке, которая тоже никогда не видела соседа мертвым, да еще в гробу! --
и, подавляя новый приступ смеха, добавил. — А еврей, который тявкнул, он
мерзок. Как все евреи: мало юмора и много мерзости! И никакого почтения к
прекрасным дамам! За это презираю их больше, чем за другое! — заключил я в
расчете, что вкупе с лестью антисемитизм составляет надежнейший
международный пароль.
Рассчитал, видимо, верно, - она всполошилась:
— Спасибо, но за что вы их презираете еще?
— За многое! — растерялся я и в поисках объяснения обернулся к
грубияну, который, стоя за мной в частоколе подобных ему будничных дней, на
что-то им жаловался. — Они постоянно жалуются, потому что у них - как это
сказать? - сильный комплекс будущего, и еще потому, что людей ничего так не
сплачивает, как жалоба.
— Слишком много энергии! — пожаловалась Суббота.
— И как ни парадоксально, знаете, воля к смерти! То есть мазохизм!
Хотя жалоба сплачивает, обыкновенным народом евреи быть не желают; из всех
чувств, которые сплачивают, они довольствуются только болью при обрезании и
общими жалобами. Чаще всего на то, что все желают им смерти. А эту опасность
они внушают себе сами, чтобы жаловаться!
Испытав наслаждение от клеветы, я добавил:
— Кстати, вся эта хреновая идея насчет еврейского избранничества, -
это и есть воля к смерти, то есть кретинизм! — и, рассмеявшись, вполголоса
договорил. — Но этот грубиян на избранничество рассчитывать не вправе:
выглядит точно, как окружение, в котором - посмотрите! - все отвратительны и
похожи даже не на евреев, а хуже - на понедельник. И вообще у евреев
короткие ноги!
— Да, правильно, они все евреи, — ответила Суббота. — Мы прилетели
вместе из Тель-Авива.
— Вы вернулись из Израиля? — встрепенулся я.
— Живу там, — кивнула она. — А в Лондон - на один день: у меня
примерка. Завтра вечером - уже обратно! Надо только успеть заехать к доктору
Баху!
— К доктору Баху? — сказал я, думая не об этом.
— Эдвард Бах. Не слышали? Это парфюмерный магазин в Лондоне. Всякие
запахи для всяких недугов. Я всегда там припасаюсь.
— Вы что, еврейка? — осмелился я, но сразу же поставил вопрос мягче.
— Вы, например, не итальянка, нет?
— Нет, еврейка, — сказала она так же невозмутимо, как если бы
сказала, что да, итальянка. — И, кстати, из России: уехала ребенком, когда
ноги были короткие!
— Не может быть! — опешил я.
— И даже говорю по-русски, но хочется лучше, — и, вытащила из сумки
книгу. — Читаю вот поэтому по-русски...
Я забрал у нее книгу и, стыдясь теперь своей антисемитской тирады,
уставился на обложку невидящими глазами:
— Да-да, вижу!
— Извините, это не то! — вскинулась она. — Это Маркес, и
по-английски! А читали, кстати? Про "любовь во время чумы"? А вот и она:
Бродский! На ощупь одинаковая - легко перепутать; но она, видите, с
портретом.
Я забрал у нее Бродского и ознакомился с портретом наощупь, а глаза
поднял на ее лицо - что осмысленно сделал тогда впервые, поскольку до этого
момента разглядывал лишь тело, которое - странно! - казалось мне знакомым.
— Что это вы? — осеклась она.
— Я его где-нибудь видел? — спросил я. — Ваше лицо?
— Если живете в Штатах, то видели. И даже тело!
Заметив мое замешательство, она рассмеялась:
— В основном, в "Мэйсис", но и в других магазинах. С меня делают
манекены. Из волокнистого стекла: это в моде - манекены из стекла... В
модели не пробилась, а в манекены гожусь. Меня делают и тут: прилетела как
раз для новой позы! А делают лучше: традиция! "Мадам Тюссо" и вообще!
— Да, — согласился я, злясь на себя за свою традицию усложнения
простой задачи - понравиться незнакомке. — Говоря о традиции, самая
неистребимая - я говорю о людях - это кретинизм!
— Вы опять о евреях?
— Нет-нет, о себе, хотя... я еврей и есть.
— Знаю: кретинами евреев считают именно евреи!
— Сказал, чтобы понравиться. Не знал, что вы тоже.
— Поэтому вы мне и понравились. Я, как все, мазохистка!
Я облегченно рассмеялся:
— Тогда расскажу про Израиль - почему не стал там жить. Это было после
того, как приехал в Нью-Йорк. Захотелось человеческого...
— Это и есть мазохизм! — кивнула она.
— Да? Одним словом, прилетаю оттуда в Тель-Авив за человеческим. И все
идет хорошо: я даже записал, что воздух там - не пахнет, а благословлен
лавандром! И еду первым делом в Иерусалим к Стене Плача, ощутить заветное.
Дед мой говорил, что самое заветное приходит в голову, если ее приставить к
этой стене.
— Мой говорил то же самое, но там я бываю только по праздникам - и
слишком много голов! Свою мне бывает не просунуть.
— А я пробился, но пока пробился, меня обобрала орава торговцев:
пришлось все покупать, было не до них, - Стена Плача!
— Да! — сказала она по-русски. — Вот у вас в руке, то есть у
Бродского, хорошо сказано: "Неважно, что было вокруг, и неважно, о чем там
пурга завывала протяжно".
— Да: главное - приложить голову, остальное неважно. Но вокруг - пурга
из торговцев, от которых рябило, как он снежинок! Извините за красочность!
Короче - набил сумку скрижалями и прочим хламом. А сейчас извините за
вульгарность! Короче - высосали из души последнюю купюру! Это я опять говорю
образно...
— Очень образно! — сказала она, но я не разобрался в тоне:
— И вот, когда пробился к стене и приставил голову, - пришла и
заветная мысль: как же, думаю, доберусь без гроша в Тель-Авив?!
Она кивнула на кордон из контрольных стоек:
— А к этой стене, думаете - пробьемся?
— Минут десять! Спешите к скульптору?
— Да, это как раз в "Мадам Тюссо".
— Если б у меня было время, — снова признался я, — я бы напросился
посмотреть: меня всегда занимали дубликаты.
— Полюбуйтесь тогда этой рекламой! — и кивнула на огромный щит над
стойками. — Вот там: резинка "Даблминт"!
Щит представлял собой фотомонтаж из двух одинаковых полуголых девиц,
дефилировавших мимо одинаково глупых бронзовых самцов на фоне однозначно
синего и гладкого моря, в котором каждая капля, надо полагать, повторяла
каждую другую.
— Нет, — ответил я. — Я имею в виду не такое! Хотя эта реклама учит
другому: все вы, дамы и господа, одинаково глупы, и потому одинаково друг к
другу относитесь; как к жевательной резинке, - жуете и выплевываете...
Суббота произнесла вдруг фразу, которую я считал своей:
— Мой скульптор говорит так: жизнь - это то, про что можно сказать
все, что угодно, и все будет правда!
— Нет! — возразил я себе. — Не все! Посмотрите на соседний щит! Про
витамин "Е". И прочтите внизу!
— "Только "Е" дает мужчине шанс быть им чаще и дольше! Все остальное
время он - ребенок!" — и рассмеялась. — Правильно!
— Я о другом, — заспешил я. — Мне казалось, будто мужчиной делает
другой витамин, "С"! Получается - всю жизнь глотал не то! — и театральным
жестом вытащил из кармана пакет с таблетками "С", а цирковым - метнул его в
урну. Тотчас же испытав неловкость перед собой за все эти глупые слова и
жесты, я умолк.
92. Способность к ненасыщению
Посчитав, что знакомство пришло к концу, она, в свою очередь,
повернулась ко мне спиной. Мне осталось лишь вернуть ей книги, однако
прежде, чем сделать это, я постарался забыться и раскрыл Бродского.
Раскрылся на закладке:
Неважно, что было вокруг, и неважно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.
Кроме этой строфы ногтем отдавлена была последняя:
Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним!
Видел эти строчки и раньше, но только сейчас они обрели какой-то
тревожащий смысл. Забыться не удалось, и, прислушавшись к себе, я обнаружил,
что этот смысл в слова привносит стоящая ко мне спиной женщина, отличавшаяся
от толпы, как юная суббота от будней, - взбудоражившим меня "лишним
свеченьем". И неважно, что было или есть вокруг, неважно, что везде в мире
тесно, и нигде в нем ни мне, ни кому-нибудь другому, по существу, нет места.
Все это и другое неважно, поскольку, хотя "полено кончалось", костер во мне
полыхал, и жила еще во мне эта животворная сила - способность дальнего
смешивать с ближним.
Я закрыл книгу и, подняв взгляд на Субботу, не спеша осмотрел ее с
головы до пят: хотя на обнаженную и прозрачную я, оказывается, не раз
заглядывался на нее в витринах "Мэйсис", ничто в ней мне не было знакомо.
Это была чужая женщина, которая живет там, где я отказался жить, потому что
в ее страну можно было все-таки влюбиться; женщина из другого поколения,
любящая других мужчин, такая же отчужденная от меня, как ее дубликаты в
Америке и все люди в толпе. Которая спешит, суетится и бьет каблуком по
кафельному настилу, потому что не дождется своего череда, то есть бесследной
развязки простейшего из каждодневно возникающих узлов, повязавших нас сейчас
на мгновения. Не знал я из своего прошлого даже ее духов. Но в этом
неведомом мне аромате - как и во всем ее столь далеком существе - я сперва
услышал, а потом или до этого или одновременно увидел, ощутил, узнал что-то
безошибочно близкое.
Мгновенное объяснение мгновенно же показалось ложным; то было не
вожделение: хоть я и стоял тогда к ней впритык, ближе, чем к кому-нибудь в
мире, и хотя мог представить ее себе нагою яснее, чем других, - никакая
отдельная часть этого тела в воображении не возникла. И в то же время я
чувствовал его такую простейшую сущностность для моего тела, которая страшит
невозможностью раздельного с ним бытия и пробуждает способность к
ненасыщению, как не насыщаешься ни верхней, ни нижней половиной самого себя.
Меня захлестнула неведомая дотоле горькая обида на жизнь за то, что эта
женщина была далека от меня и отчуждена; не обида даже, а больнее, -
глубокая жалоба, которую кроме как смертью можно заглушить только ее
противоположностью, - любовью. Да, повторил я про себя чуть ли не вслух,
любовью: она и делает далекое близким...
И вслед за этим во мне развернулось желание отбить у мира это чуждое
мне существо, чтобы оно стало тем, чем может стать, - ближним. Отбить его у
мира в бесконечном акте любветворения, которое не признает окончания
праздничной ночи и наступления будничного утра, и в котором ублажение плоти
является сразу непресыщающим и случайным. И которое потом, когда
исчерпываешь всю способность своей плоти к наслаждению и перестаешь ощущать
ее отдельность, завершается не грустью из-за того, что все длящееся
заканчивается, а - примирением с жизнью и тихим праздником присутствия в ней
твоего ближнего. Столь необъяснимо ближнего, что становится понятной еще
одна причина нашей печали при уходе из жизни, то есть при расставании с этим
человеком.
Потом, не отводя от Субботы невидящих глаз, я вдруг вспомнил, что
только недавно читал об этой печали, - и вздрогнул от неожиданности: она
была у меня в руках, эта самая страница, в этой книге про любовь во дни
чумы. Стал лихорадочно листать ее сперва с начала, а потом - в нетерпении -
с конца; сбившись с ритма, перепрыгнул через много листов на страницу,
оказавшуюся загнутой, и быстро, как по ступенькам на лестнице, стал сбегать
взглядом по строчкам. И чем - ниже, тем беспокойнее стучало в груди: они
должны быть здесь, эти слова, в этих строчках...
...Вот он падает с лестницы во дворе своего дома, этот доктор, и
начинает умирать; вот выбегает на шум и она, жена; вот они, эти слова, -
отдавленные ногтем, как и в другой книге о "способности дальнего смешивать с
ближним"... "Она увидела его уже с закрытыми для этого мира глазами, уже
неживым, но из последних сил увернувшимся на миг от завершающего удара
смерти, на один миг, позволивший ему дождаться появления жены. И он узнал
ее, несмотря на шум внутри себя; увидел над собой чуть приоткрывшимися
глазами, сквозь слезы горькой печали из-за того, что уходил от нее, глазами
более чистыми, грустными и благодарными, чем когда-либо раньше. И, собрав в
себе последнее дыхание, он отдал его ей со словами: "Только Бог знает, как я
любил тебя!""
Как и в первый раз при прочтении этих слов, я ощутил удушье и подумал о
своей жене... Понимание своей судьбы со всеми ее превратностями не только не
ограждает нас от того, чтобы она продолжалась, как ей предначертано, но не
уменьшает и связанных с нею страданий.
93. Главную женщину надо потерять
Преодолев стеснение по поводу своего возраста, чиновница в контрольной
будке вернула на нос очки и принялась рассматривать мои документы. Сам же я
посматривал на Субботу, стоявшую у соседней стойки и объяснявшую что-то
пожилому чиновнику, который тоже стеснялся возраста. Миновав будки, уже
спешили в зал Займ, Джессика, Стоун и Гутман. Все они говорили одновременно
и взволнованно, а все другие пассажиры оглядывались на Джессику.
— О, так вы летели вместе с Фондой? — осведомилась чиновница,
возвращая мне билет.
— Конечно! — подтвердил я. — И скоро улетим в Москву!
— Скоро не получится, — возразила она. — Москва не принимает, — и
вернула теперь и паспорт.
— Дождь? — ухмыльнулся я.
— Путч, — ответила она.
— Что такое "путч"? — не поверил я.
— Переворот, — и пригласила следующего транзитника.
— Нет, постойте! — вскинулся я. — Так же нельзя: "переворот" - и
все! Кто перевернул, кого?!
— Точно не знаю, — объяснила она. — Пройдите в зал, у нас есть
телевизоры, радио и даже газеты!
— И еще англичанки! — поспешил я в зал.
У входа меня дожидалась Суббота, но я был настолько возбужден, что не
удивился. А может быть, не удивился именно потому, что считал ее уже не
странницей, а ближней.
— Очень сдержанная дама, очень! — громко объявил я ей и, взяв за
руку, увлек за собой.
— Вы сами замолчали! Не стану же навязываться!
— Я не про вас! — ответил я. — Про чиновницу! Очень сдержанная! Все
англичанки такие, даже куклы! Вы видели английские куклы? Анатомическое
уродство! Они тут все еще стесняются правды! И не договаривают до конца! У
каждой женщины есть что? Бюста может не быть, но у всех есть щель между
ногами, правильно? А у английских кукол между ногами сплошная пластмасса!
Суббота вскинула на меня испуганные глаза:
— Что с вами? Куклы - фантазия, а не пособие по анатомии!
Меня рвануло спросить о ее дубликатах, но - опомнился:
— Я взволнован: она сказала - в Москве переворот!
— Правильно. Знаю. Я даже подумала, что вы летите на путч. Хотя когда
вы вылетали, его, наверное, еще не было...
— Лечу на путч?! — воскликнул я. — Во-первых, никого на путч не
пускают, а во-вторых... — и тут я, наконец, задумался.
Пауза оказалась долгой, и прервал ее не я:
— Я знаю - о чем вы думаете. Вы думаете, что теперь - пока в России
идет путч - у вас есть время поехать со мной.
Я вздрогнул, поскольку думал именно об этом:
— Правильно! Но, с другой стороны, я думаю еще, что умный человек
этого не сделал бы. Каждому, говорят, судьба уготовляет главную женщину, и
ее надо потерять!
Суббота придала лицу строгое выражение:
— Прежде всего - верните мои книги, я дожидалась вас из-за них! А
во-вторых, вот вы сказали про "с другой стороны". Но есть ведь еще одна
сторона медали, третья...
— Так говорят про юмор, — вставил я. — Третья сторона...
— Я говорю о серьезном, — перебила теперь она. — Вот вам третья
сторона: все мы хотим быть самими собой...
— Правильно, — снова перебил я, — но мы хотим быть собой только
когда не хотим быть еще кем-нибудь.
— Не мешайте! — взмолилась она. — Все мы хотим быть собой, но
добиться этого можно только за счет отрицания того, что впихнули в нас
другие. А сами мы, какие есть, - это я где-то прочла, - сами мы состоим из
одного мгновения, когда раз и навсегда понимаем кто и что мы есть... Звучит
глупо, но я ждала вас не ради этих книг.
Услышав это, я обомлел, ибо считал своими и эти слова. Опомнился,
почувствовав, что кто-то схватил меня за руку.
— А я вас везде ищу! — крикнула мне Джессика. — Это же ужас! — и
стала тянуть меня в сторону телевизора, под которым скучились головы Займа,
Стоуна и Гутмана, и к которому спешили уже и Гена Краснер, и Алла Розина с
делегатами, и Герд фон Деминг.
— Подождите! — бросил я Джессике. — Никакого ужаса нет! Подумаешь -
переворот! Может, это как раз хорошо...
— Хорошо?! — возмутилась Джессика. — Вы что - враг?!
— Нет, Джейн, я друг! Познакомьтесь: тоже друг! — и кивнул на
Субботу, не успевшую еще опомниться от появления "звезды".
— Извините! — бросила ей Джессика. — Я вам его верну! — и снова
потянула меня к телевизору. — Сейчас я его верну!
— Да нет, госпожа Фонда, не надо, что вы! — выдавила Суббота. — Если
он вам нужен... Что вы! Мы в общем-то едва знакомы... Разговорились пока
стояли... Он пропустил меня вперед... А я забрала у него книги... — и
бросила на меня взгляд, который выдал одновременно неискренность сказанного
и искренность чего-то другого, не сказанного, - взгляд, сразу же
становящийся незабываемым, как незабываемым становится и само это простое
мгновение.
Джессика доставила меня к Займу, громко восклицавшему:
— Прекрасная речь! Настоящий лидер! Великолепно сказал!
— Что сказал? — спросил я.
— Ну, сказал, что, как говорят, no pasaran, не пройдет!
— Что не пройдет?
— Путч, говорит, не пройдет! Ни за что!
— А что он мог сказать еще? — вставил я. — Ничего! Ну, не мог же он
сказать, что пройдет!
— Да, но сказал, как настоящий лидер!
— То есть сказал, наверное, трижды? — ухмыльнулся я.
— Что вы имеете в виду? — обиделся Займ за Ельцина.
— Настоящие лидеры говорят все трижды, — рассмеялся я. — Сперва
говорят, что скажут no pasaran, потом говорят no pasaran, а в заключение -
что уже сказали no pasaran!
— А он, действительно, сказал это трижды! — ахнула Джессика. --
Значит, и вправду не пройдет!
— Не пройдет, Джейн, не пройдет! — успокоил ее Займ. — И я лично еду
сейчас в Би-Би-Си: попрошу у них в Русской службе микрофон и скажу - не
пройдет!
— Конечно, не пройдет! — подтвердил Мэлвин Стоун. — Потому, что
никогда не пройдет!
— Ни шанса! — крякнул Гутман. — Мировая общественность и вообще!
Евреи, в конце концов!
Герд фон Деминг, как и положено ему, молчал, а черные делегаты
наперебой спрашивали у Аллы Розиной ее мнение, которого у нее не оказалось:
кивнула мне головой - видимо, узнала - и посоветовала делегатам адресовать
вопрос мне. Польщенный ее вниманием, я ответил искренне:
— Одно из двух: или пройдет или не пройдет!
Делегаты рассмеялись: им тоже было плевать, а я стал искать глазами
Субботу. Ее нигде не было, и сердце у меня сорвалось вниз.
— Слушай! — шагнул ко мне Гена Краснер. — Ты прав - или пройдет или
нет, но я думаю вот о чем: может, не надо уже туда лететь в любом случае?
Опасно же все-таки!
— Прав и ты, Гена! — ответил я и рванулся прочь. — Не надо!
94. Жизнь можно проживать до конца только если она кажется естественной
Забыть о Москве я решил так же легко, как и быстро, - пока Гена
произносил свою фразу. Так же быстро и легко ответил бы ему и на вопрос
"почему?" А потому, Гена, сказал бы я, что да, правильно: кем бы ты,
человек, ни был, как бы долго ни жил и где бы ни кружил, вся твоя жизнь
сводится к тому мгновению, когда вдруг раз и навсегда понимаешь кто ты есть.
Мне кажется, что когда, оглянувшись вокруг, я нигде не увидел Субботы, -
тогда я и понял чего же все-таки от моей жизни мне надо. Я говорю тебе не о
любви: кто? - никто не знает что это такое, хотя рассказывают, будто она
уводит любую боль и решает все вопросы существования. Я говорю, конечно, не
об этом: нельзя говорить о том, чего не знаешь; а я не знаю, потому что, как
и у тебя, Гена, как у всех на свете людей, у меня в душе много боли, а в
голове - много пыток!
Я говорю про другое: пусть с болью и пусть с пытками, жизнь можно
проживать до конца только если она кажется естественной. Пока мы живем - в
нашу жизнь приходят, а потом из нее исчезают много людей, много догадок и
переживаний. И мы забываем их. Забываешь - это когда существование без того,
кого или что забываешь, становится естественным. Но иногда - у кого часто, у
кого редко - случается такое, чего уже никогда не забудешь и без чего - ты
это знаешь наперед - жизнь уже не будет естественной, без чего невозможно,
как невозможно непомышление о себе.
И потом - каждому свое, Гена! Вот тебе - твоя книга про перевоплощение,
про то, что один человек становится вдруг другим, как сам ты стал из акушера
философом, хотя мне, по правде, не понятно - как это мысли из моей тетради
ты вдруг посчитал своими. И даже, извини, мою жизнь. Или этот олух Займ: он,
видишь ли, не может без того, чтобы не объявить по Би-Би-Си, что путч не
пройдет. Каждому свое, - и без этой исчезнувшей женщины, которую я назвал
Субботой, жизнь, быть может, мне больше не будет представляться
естественной, поскольку, как мне кажется, я ее не забуду. И если даже это,
как ты, наверное, думаешь, мне только кажется, - где граница между "кажется"
и "есть"? Подумай и ответь, ты ведь уже не акушер, а мыслитель; и если это
так, если это тебе не кажется, то ты ответишь мн
...Закладка в соц.сетях
