Жанр: Драма
История моего самоубийства
...то неправильно.
— Я не понял, — признался я.
— Ну, я говорю, что люди все время обсуждают идеи и теории, а это
неправильно. Вот вы, например, рассказали про этого Бомбу, и мне стало
лучше, чем когда, извините, говорили у Бродмана умные вещи. В умных вещах
нет радости.
Я опять не понял.
— Я просто хочу сказать, — помялась Пия, — что если бы люди меньше
рассуждали и больше рассказывали, они были бы добрее. Этот ваш Бомба: он же,
наверное, так и живет, - рассказывает, а не рассуждает, понимаете? Надо
больше об отдельных людях.
Я продолжал не понимать:
— Если б я говорил у Бродмана про Бомбу, а не про многих людей, у меня
было бы на полторы тысячи меньше!
— Вам повезло, — рассмеялась Пия. — Завтра Бродман не дал бы и
цента! Это ему нужно было сегодня вечером: через час он выступает на важном
ужине, где решается вопрос о беженцах. На прошлой неделе он заявил где-то то
же самое, что сказали сегодня вы - и его загрызли: обвинили в либерализме и
выставили против него полдюжины усатых дам. Как же ее звать? Забыла...
— Кстати, полдюжины как Марго составляет дюжину!
— На эстетику и холестерин ей плевать, но ее сила в другом: говорит
искренне, а публика не разбирается - что правильно, публику это не
интересует. Люди верят только искренним. На телевидении от нас этого и
требуют: подражать искренним.
— А что насчет Бродмана? — согласился я.
— А то, что вы ему были сегодня на руку: свежий беженец, прямо с
самолета, никем пока не оприходован!
— Спасибо! — сказал я.
— Неоприходованность - не комплимент! — объявила Пия. — Это горе:
никому, значит, не нужен...
— Спасибо за другое, - что кажусь свежим.
...Ее муж Чак был свежее, - высокий блондин бравого сложения, с
длинными бровями и короткими усами. Он сильно сжал мою руку и произнес
фразу, подкупившую меня тональностью. Если бы даже присутствовавшие не
понимали и слова, никто бы не усомнился, что мы с Чаком - забулдыги.
— Ром или коньяк? — заключил он и показал все зубы.
На своем веку мне приходилось встречать немало мужчин, с которыми рано
или поздно - в начале, в середине или в конце - меня знакомили именно их
жены. Ни один, однако, не был педерастом, и поэтому я ответил Чаку так:
— Много коньяка!
Присутствовашие рассмеялись, и Чак начал их представлять. Рядом с ним
сидел, как выяснилось, японец Кобо, охарактеризованный Чаком как "удачливый
инвестор с острова Хоккайдо". В отличие от хозяина, гость выглядел
женственно, но, в отличие от женщин, высказал мне комплимент первым. Я
ответил комплиментом же - в адрес всей японской промышленности, включая ту,
которая, по моим предположениям, успешно развивается на острове Хоккайдо.
Кобо кокетливо потупил зрачки, исчезнувшие из узкого проема век, и сказал,
что да, в погоне за капитализмом Японии удалось достичь идеалов
социалистического общества: отсутствие классов, безработицы и организованной
преступности плюс наличие равных шансов на успех. Между тем, добавил он,
вернув зрачки на прежнее место, японцы обогнали и капитализм, причем, ни в
одну из этих систем они не верят: знают, что выиграть невозможно, хотя на
этом строится философия капитализма, как знают, что невозможно сыграть
вничью, хотя на этом зиждется учение социализма.
Я рассердился и ощутил потребность отстоять обе системы. Сперва с
позиций социализма упрекнул Японию в неспособности совладать с трагедией
подчинения человека молоху прибыли, а потом с позиций капитализма обвинил ее
в нивелировке личности и в том, что японцы превратились в армию безликих
производителей, которая, как всякая армия, стремится к господству над миром!
Японец снова закатил зрачки и объявил, что эта армия стремится не к
господству, а к совершенству. Я посмотрел на Пию: она казалась мне добрым
человеком и - если забыть о голенях - миловидной женщиной, и мне стало
больно, что уроженец Хоккайдо отбил у нее мужчину, а вдобавок утверждает
общеизвестное, что, как все общеизвестное, бесполезно.
Я вздохнул и начал с Наполеона: "Стремление к совершенству есть жуткое
заболевание мозга!" Потом объяснил, что совершенство ведет к смерти, ибо нет
ничего более совершенного, чем смерть; мудрость заключается в знании того -
когда надо избегать совершенства! Потом махнул рукой и сказал, что успех
Японии - горькое обвинение нынешнему времени, отданному на откуп серости, то
есть не творчеству, а мастерству. Закончил вопросом: отчего на иных планетах
уже нет жизни? Ответил сам: оттого, что инопланетяне совершеннее нас! Речь
вышла длинной, но я слушал себя внимательно, и более всего меня в ней
обрадовала тональность: наконец-то удалось приобщиться к местному стилю, -
наступательно-дружелюбному, - как тяжелая рука на плече собеседника плюс
широкая улыбка и мягкие жесты. И все-таки финальное движение оказалось
по-петхаински драматичным: вырвав у Чака стакан, я выставил три
восклицательных знака и запил их коньяком.
Послышались аплодисменты, и я развернулся в их сторону. Аплодировали
дети: прямо напротив Чака с японцем, на двух высоких кожаных диванах,
улыбаясь и раскачивая короткими ножками, сидели 13 маленьких человечков. Чак
повел меня к ним знакомить. Я шел с протянутой рукой, поражаясь на ходу
интеллектуальной прыткости американских школьников. Подойдя к ним вплотную,
удивился больше: человечки оказались мужчинами одного со мной возраста или
старше, с морщинами вокруг глаз и с проседью на висках, - карлики! Все - за
исключением одного - легко спрыгнули с диванов на ковер, и я пригнулся
пожимать им руки. Ладони были одинаковые - пухлые и холодные; зато имена -
самые разные, хотя исключительно испанские. Тот, который остался на диване,
назвал американское имя, Джо, но оказался не карликом, а школьником, сыном
Чака и Пии, нарядившимся, как карлики, в аквамариновый пиджак с красным
жилетом и с желтой бабочкой. Меня усадили в кресло рядом с ними, и пока Пия
хлопотала на кухне над ужином, я приобщился к деловой дискуссии. Обсуждалась
идея, которую Чак называл "сумасшедшей", то есть хорошей, а японец -
сумасшедшей, то есть плохой
Речь шла о рентабельности учреждения карликовой колонии в окрестностях
Нью-Йорка, на берегу океана в Лонг-Айленде. 12 лилипутов, сидевших на диване
Чака Армстронга, являлись посланниками карликового поселения, состоявшего из
220 человек и обитавшего на восточном побережье Флоридского полуострова.
Точнее, - отпрысками 12 колен, основанных там неким лонг-айлендским богатеем
по имени Аугусто Севилья.
Свыше ста лет назад этот тогда уже немолодой романтик, уверенный, что
Флориде выпало быть прихожей комнатой самого Господа, переселился в Сарасоту
и выстроил у океана вереницу крохотных, но разноцветных дворцов и замков в
мавританском стиле, заселив их одними только лилипутами, которых заманивал к
себе с Багамских островов роскошью и обещанием необычного существования. В
лилипутах и в общении с ними его возбуждала возможность отмежеваться от
реального мира и вернуться в детство, расставание с которым - хотя оно,
оказывается, было у него несчастливым - является, мол, началом осознанного
умирания. Он женился на трех лилипутках, прижил с ними 12 сыновей, и в
заботе о потомстве учредил цирк, куда съезжались любители диковинок сперва
из окрестных городов, потом - со всей Флориды, и наконец, из других штатов
страны. Предприятие оказалось столь удачным, что рядом с главным дворцом
Аугусто Севилья построил мощеную мозаичными плитами пристань, приобрел два
трехмачтовых парусника и ежегодно отправлял их - с новыми труппами на борту
- в дальнее плавание: один в Европу, а другой в Южную Америку. Возвращаясь,
карлики, по наказу Севильи, привозили лучшее из того, что продавалось в
древних городах света, - в том числе копии античных колонн и статуй, которые
карлики устанавливали в своем коллективном имении, в опрятном парке,
протянувшемся между головным дворцом и зданием цирка.
Вся колония, от стариков до детей, заделалась дружными и веселыми
циркачами. В окружении счастливых и преданных лилипутов, магнолий и пальм,
еженощных фейерверков и неостывающего солнца Аугусто Севилья вернул себе
детство, - более продолжительное, чем оно бывает, и более счастливое, чем
ему выпало. Каждому из циркачей - на пальмовой аллее вдоль дворцов - он
поставил при их жизни по мраморному памятнику в благодарность за посрамление
времени, даровав им за это роскошную иллюзию бессмертия. Сам он умер,
однако, не раньше, чем впервые после переселения в Сарасоту отправился по
делам наследства на родину. Там и скончался, в реальном мире, - на
нью-йоркском вокзале в ожидании поезда назад.
С кончиной лонг-айлендского романтика колония не распалась, хотя
цирковые труппы постепенно сошли на нет. Парусники заплесневели, а здание
цирка захламилось и сгнило. Потом наступила нужда, а с ней - уныние и
раздоры. Карлики - полтысячи человек - продолжали жить во дворцах, но
перебивались продажей нажитого состояния: редких мебельных гарнитуров,
древних итальянских гобеленов, голландских картин и драгоценной китайской
посуды. Вскоре дело дошло до продажи самих дворцов, замков и земель.
После долгих торгов с разными охотниками колония решила уступить
недвижимое имущество не отдельным лицам или частным компаниям, но - за
меньшую цену - федеральному правительству, единственному покупателю,
согласившемуся на выдвинутое карликами условие: на протяжении последующих 20
лет им должно быть позволено жить вместе в своих дворцах, после чего
территория объявляется заповедником и называется именем Аугусто Севильи.
За истекшие 19 лет вырученная сумма была глупо растрачена, а
численность колонии сократилась вдвое. И вот теперь, когда выжившим потомкам
бесшабашных циркачей предстояло через год покинуть Сарасоту, они снарядили
посланцев на родину основателя колонии в приокеанский городок в районе
лонг-айлендского Хэмптона с предложением к местной мэрии основать там
постоянно действующий цирк лилипутов, - на земельном участке, записанном на
имя 12 отпрысков великого романтика Севильи. В этот цирк, объяснили карлики,
могли бы съезжаться все нью-йоркцы. Взамен они попросили выстроить для них в
кредит жилой комплекс из крохотных зданий, что стало бы дополнительной
приманкой для туристов.
Мэрии идея пришлась по вкусу, но у нее не было денег, и за ними она
направила карликов к Чаку Армстронгу, который выделялся из инвесторов
интересом к "сумасшедшим" проектам. Чак призвал в дело нового любовника
Кобо, инициатора усовершенствования системы блиц-ресторанов типа
"Макдональдс" на Хоккайдо. Кобо рассудил, будто идея карликов ненадежна,
поскольку возрождение интереса к цирку окажется мимолетным. Единственное,
что понравилось ему в проекте, - строительство миниатюрных зданий по
габаритам лилипутов: он предлагал выстроить в Лонг-Айленде дюжину крохотных
"Макдональдсов", в которых питались бы только дети и работали бы только
карлики. На быстрый вопрос Чака - почему именно "Макдональдс" - японец
ответил еще быстрей: изо всех фирм по организации народного питания именно
эта вправе рассчитывать на долговечность благодаря скрупулезному вниманию к
деталям и стремлению к постоянному совершенствованию. Только "Макдональдс",
сказал он, предписывает при поджаривании хамбургеров не перебрасывать их с
бока на бок, а заботливо переворачивать и выбрасывать в мусор, если в
течение 10 минут их не удастся продать, тогда как жареные картофельные
стружки позволяется держать не дольше 7 минут! Японец предположил, что
местная детвора не будет вылезать из этих столовых, - тем более, если каждую
пару часов лилипуты будут забавлять ее 10-минутными аттракционами, за
которые нужно взимать плату.
Ни одному из 12 лилипутов план не понравился, ибо зиждился он не на
искусстве, которое есть игра, а значит, свобода, а на рутинном труде,
который хуже бездомности, а значит, унизителен. Карлики сказали, что только
недавно они отказались от менее унизительной работы - прибивать Христов к
крестам. Деревянные фигурки Спасителя - приблизительно с них ростом - им
предложили поставлять за бесценок из Панамы, а кресты из Уругвая: оставалось
прибивать одно к другому, причем, предприниматель предоставлял им свободу
покрывать продукт любой краской. Отказались: рутинный труд... Идея японца
понравилась зато 9-летнему Джо, кого отец, по настоянию Кобо, пригласил на
дискуссию в качестве представителя будущей клиентуры. Чак колебался: история
Аугусто Севильи и сарасотской колонии циркачей - так же, как и возможность
воссоздания карликового поселения в окрестностях Нью-Йорка - его растрогала,
и, вопреки советам Кобо, он не решался от нее отмахнуться. Размышляя вслух,
Чак вспомнил своего деда, владельца крупной фабрики по изготовлению
поздравительных открыток и тонкого знатока жизни, от которого он унаследовал
убеждение в том, что трогательное не может не приносить прибыль. На этом
обсуждение завершилось, ибо Пия пригласила гостей к столу.
Поскольку я прибыл из Москвы, за обедом Чак спросил меня - будет ли
война и как скоро? Я ответил искренне: не знаю. Чак сказал, что вопрос о
войне задал из праздности, а, по сути, война отвращает его только тем, что
во время войны - много лязга, производимого неблагородными металлами. Японец
возразил ему: при нынешней цивилизации можно убивать бесшумно, - даже не
будить соседей. Я не согласился: можно - только если сосед уехал на остров
Хоккайдо. Чак заступился за любовника и сказал, что, когда объявят войну, ее
проигнорируют не только в Японии, где искусство убийства поднято на уровень
наслаждения самоубийством, но даже в России и в Америке, где люди, как в
пещерные времена, норовят убить не себя, а кого-нибудь другого; вот объявят
войну, воскликнул Чак, но воевать не придет никто: людям сегодня некогда,
рассудил он, а если у кого и окажется свободное время, тот предпочтет войне
другое, декадентское, наслаждение. Какое, кокетливо спросил японец и
выразительно сузил губы до размеров глазной прорези. Чак собирался ответить
искренне, но, перехватив взгляд жены, смутился и сказал: ничегонеделание -
когда дел невпроворот.
Подключился самый старший карлик, который тоже успел налакаться.
Сообщил, что мечтает оказаться на войне, ибо денег для загранпоездок у него
нету: только война приносит мир, позволяя разрушать восхитительные страны,
истязающие воображение своим существованием. Добавил, что в армию, дураки,
не приняли его не из-за роста, а из подозрения в пацифизме. Другие карлики
сконфузились и признали, что в Нью-Йорке крепкие напитки крепче, чем во
Флориде - почему пора возвращаться домой. Обещали подбросить и японца в
гостиницу, и меня в Квинс, ибо им ехать дальше.
41. Крепкие напитки в Нью-Йорке слабее, чем в России
Крепкие напитки в Нью-Йорке слабее, чем в России, - и уже в лифте я был
готов осмыслить визит к Армстронгам. Не удалось: сбил хмельной карлик;
сказал, что Армстронги - прекрасная семья. Японец заметил, будто для встреч
с прекрасным вовсе не обязательно вступать в армию, тем более, что самых
прекрасных людей - стоит им в этом признаться - из армии гонят даже в случае
"голубых касок". И протиснулся ко мне. Что с вами, спросил я и отодвинулся.
Ничего, вздохнул он и поделился японской мудростью: дверь в дом счастья
открывается не вовнутрь, - тогда на нее можно было бы навалиться, - а
изнутри, то есть с моей стороны, а потому, да, ничего не поделаешь. И тоже
отодвинулся. Лифт остановился, и дверь открылась ни вовнутрь, ни наружу:
отъехала в сторону.
Было уже поздно - и светло от ночных огней. Вместо звезд небо было
запружено светящимися окнами небоскребов. Свет был ярче звездного и веселее.
Луны не нашел, но надобности в ней не было: фаллические контуры высотных
зданий были обложены серебром, медью и бронзой незримых неоновых костров.
Вдали, по ту сторону парка, из которого доносился возбужденный стрекот
цикад, раскинулась силуэтная панорама Ист-Сайда, - вычурная, как Кавказский
хребет.
Карлики, оказалось, запарковались на параллельной улице, на Коламбус
Авеню, где и машин, и пешеходов теснилось больше, чем днем. Воздух был
пропитан запахами бензина, жареных каштанов, бараньего шашлыка, восточных
пряностей и дымящихся благовоний. Отрывочные звуки автомобильных сирен,
разнообразных, как свист, клекот и крики птиц на кавказском базаре,
сплетались с дробью африканских барабанов, перезвоном гитар, завыванием
гобоев и сладким позевыванием аккордеонов. Пешеходы наслаждались
принадлежностью к живому и забрасывали музыкантов монетами, светящимися на
лету, как мотыльки. Я ликовал, что стал нью-йоркцем и тоже звонко сорил
мелочью. Восторгаясь моей щедростью, японец подражать мне не стал. Взамен
начал повествовать о похожих огнях, запахах и звуках Токио, но я решил его
не слушать, поскольку не желал изменять окружающему представлением того, к
чему принадлежать не хотел. Карлики семенили шумной гурьбой, и, приближаясь
к уличным музыкантам, старший из них то пускался в пляс на потеху публике, а
то взлетал в кульбите в воздух и с кукольным смехом шмякался потом в
крохотный матрас, сплетенный из 22 пухленьких ручек своих соратников.
У пересечения с 72-й стрит маленькая девочка с русой косичкой торговала
пузатыми шарами, накаченными гелием и рвавшимися вверх на золотистых лентах.
Шаров было много, потому что никто не покупал. Девочка загляделась на
карликов, и один из шариков, выпорхнув из букета, умчался было ввысь, но
завяз в листве раскидистой липы. Девочка взвизгнула и бросилась ему вслед,
выбросив вверх свободную ручку. Подбежав к липе, вытянулась на цыпочках, но
до ленты не достала. Не достали и карлики. Я извинился перед японцем и
шагнул в сторону помочь малолетней торговке. До помощи не дошло: девочка
подпрыгнула и - к радости карликов - ухватилась за ленту, но тут случилась
беда: искрящийся букет в ее левой ручонке, весь этот тесный сноп брюхатых
шаров, вдруг нервно передернулся и со свистом взмыл в воздух, разлетаясь по
небу во все стороны.
Девочка опешила, и мне показалось, что она сейчас разрыдается.
Совладав, однако, с собой, улыбнулась нам и теснее прижала к своему тельцу
спасенный ею синий шар. Я сделал то, чему научился в Петхаине, где
считалось, будто человеком не рождаются, а становятся: протянул ей десятку и
сказал, что этот шар покупаю. Она мотнула головой и, стесняясь брызнувших
слез, убежала с ним прочь.
Японец - когда я вернулся к нему - заявил, что в Токио такого не
случилось бы: торговцы держат шары не в руках, а в металлических защипках на
алюминиевых шестах. Потом, посчитав меня таким же, как сам, иностранцем,
сообщил вполголоса, что американцы были бы совершенней, если бы - подобно
мудрым народам - хоть раз испытали серьезное лишение или крупное поражение.
Эта девочка, продолжил Кобо, впредь будет осмотрительней и, если никогда не
додумается до защипок на шестах, то, по крайней мере, в погоне за одним
шариком научится не упускать остальные. Что же касается моего жеста с
10-долларовой бумажкой, заключил он, я едва не оказал юной торговке
губительную услугу, предлагая ей возможность избежать горечь финансовой
катастрофы. Потом Кобо процитировал еще одну японскую мудрость: "Чем раньше
начнет девочка бинтовать ноги, тем меньше будет боли и тем совершенней
ступня".
В Петхаине за эту мудрость японца избили бы, но из уважения к новым
приветливым соотечественникам на улице я осклабил трясущиеся от злобы зубы и
буркнул, что, отдавая должное благоразумности японцев, я, тем не менее,
предпочитаю другую, семитскую, мудрость: "Если у кого есть 100 овец, и одна
заблудится, то
не оставит ли он остальные 99 и не пойдет ли искать заблудшую?" Не это
ли происходит и с нами, спросил я потом не столько японца, сколько себя; и
не в поисках ли заблудшей толики своей души все мы блуждаем во времени и
пространстве? Кобо согласился, что я - сентиментальный мужчина, и, поддев
пальцами гриву на моем затылке, потеребил ее хоть и экономно, но
по-хозяйски, как если бы она принадлежала не мне, а Японии. Больше я с ним
не разговаривал, - только попрощался, когда он, выйдя у гостиницы, пообещал
найти меня в скором будущем.
Потом я поехал с карликами в Квинс в пикапе, похожем на тот, в котором
утром вез меня оттуда бруклинский хасид. Смотрел не в окно: наблюдал за
водителем, который непонятно как ухитрялся не только крутить баранку и
наблюдать за дорогой, но и дотягиваться носком правой ноги до педали,
причем, - как до газовой, так и до тормозной. Время от времени он даже
произносил слова. Карлики щебетали по-испански, и изо всего щебета я понял
только два слова: "маньяна", то есть "завтра", и "Макдональдс", то есть
"Макдональдс". Высадили меня по адресу, у дома, показавшегося родным,
поскольку был единственным в Америке, который я видел уже не впервые. Именно
по этой причине, потоптавшись у подъезда, решил не входить в него. Вокруг
было пустынно: шел 12-й час. Я осмотрелся и заметил светящийся щит: "Красное
яблочко. Русский ресторан".
42. Пока еще остались слезы у тех, кто стесняется плакать
В просторном зале сидели только 10 человек, - все пожилые, все евреи,
все косые и все за одним столом. Подпевали певице на помосте так же
нескладно, как вразнобой подвывали бы кантору в кишиневской синагоге. Певица
в белом платье была моложе, но одинаково пьяная. У нее были русые волосы,
скользившие по голым плечам, а лицом она напомнила мне девочку с синим
шариком на Коламбус. Сама же и подыгрывала себе на клавесине. За стойкой
бара никого не было, и я налил себе водки. Никто не обращал на меня
внимания: когда песня заканчивалась, кто-нибудь из мужчин поднимался из-за
стола и, направляясь к помосту, громко выкрикивал "Марина!", а потом -
название новой песни. Протянув Марине скомканную банкноту и чмокнув ей
ручку, он возвращался на место заплетавшимся шагом. Марина отпивала из
бокала, стоявшего на инструменте, и печальным голосом начинала петь ту же
самую песню:
Враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью.
Куда ж идти теперь солдату, кому нести печаль свою...
Евреи чокались гранеными стаканами, отправляли содержимое в глотки и,
то ли не замечая, что песня все та же, а то ли уважая волю русоволосой
певицы, голосили:
Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд,
А на груди его светилась медаль за город Будапешт.
В ресторане пахло сыростью. Я налил себе еще, оставил на стойке пятерку
и со стаканом в руке вернулся на улицу. Стояла тишина, - как перед молитвой.
Только тикал посреди мостовой и поскрипывал, раскачиваясь на стальном жгуте,
светофор. Я замешкался в поисках тоста. В голову не приходило ничего нового.
Завтра начинался праздник Исхода, но я уже за это пил. Каждый раз в первую
ночь праздника, в ранние годы моей доисходной жизни, дед передавал мне за
столом молитвенник, и, по обычаю, я - будучи самым младшим в родне из тех,
кто знал еврейский шрифт - читал вслух пассаж, открывавшийся вопросом: "Ма
ништана алайла азе?" - "Чем отличается от других эта ночь?" Вслед за мною
присутствовавшим надлежало изобразить на лице любопытство: чем, дескать, она
отличается? Раввин Меир забирал тогда у меня книгу и читал ее нам до конца:
отличается тем, что в эту ночь наши предки ушли из Египта. Так полагалось
делать из года в год не столько - чтобы не забыть о Египте, сколько для
того, говорил дед, чтобы внушить себе, будто исход не закончился. Если же он
продолжается, решил я, разглядывая жидкость в стакане на свет нью-йоркской
луны, - то в этом случае следует жить так, как жило в поисках обетованной
земли пустынное поколение: суматошно и разгульно! "Ма ништана?" — спросил я
себя вслух, выпил водку и опустил стакан на тротуар.
Пересекая пустынную мостовую, чтобы возвратиться домой, я по наитию
оглянулся назад и застыл на месте. Почудилось, что скрипнула дверь, и на
порог - со столиком в руках - выступила из ресторана печальная певица в
белом платье. Поставила столик на тротуаре, покрыла его скатертью и
расположила на нем пулемет. Потом двое евреев вынесли ей высокое кресло,
чмокнули ей руку и скрылись за дверью. Певица осторожно опустилась в кресло,
пригнулась к пулемету и стала в меня целиться. Я сорвался с места и пулей
влетел в подъезд.
Дверь, в которую я не успел постучаться, отворил брат и спросил шепотом
- с какой это стати я пил на улице водку, а после паузы под светофором
бросился в подъезд? Я объяснил, что под светофором мне показалось, будто
дома меня заждались. Он сказал, что у меня была пьяная галлюцинация, ибо
никто меня не ждет, все спят, а сам он сейчас к ним присоединится и оставит
меня в этом гавеном мире одного. Оставшись один, я подошел к кухонному окну
с видом на улицу. Пьяные евреи из "Красного яблочка" разбредались - за
исключением одного - в разные стороны. Этот один никуда не спешил и висел на
перилах, как дождевой плащ. Потом появилась певица в белом платье и зевнула.
Осмотревшись по сторонам и не обратив на него внимания, уставилась в мое
окно, - единственное, где горе
...Закладка в соц.сетях
