Жанр: Драма
Дар
...ниями Николая Гавриловича (вернулись
к исходной точке).
Какой он был бедный, какой грязный и безалаберный, как далек от
соблазнов роскоши... Внимание! Это не столько пролетарское целомудрие,
сколько естественное пренебрежение, с которым подвижник относится к
покусыванию несменяемой власяницы и оседлых блох. Однако же и власяницу
приходится порою чинить. Мы присутствуем при том, как изобретательный
Николай Гаврилович замышляет штопание своих старых панталон: ниток черных не
оказалось, потому он какие нашлись принялся макать в чернила; тут же лежал
сборник немецких стихов, открытый на начале Вильгельма Теля. Вследствие
того, что он махал нитками (чтобы высохли), на эту страницу упало несколько
чернильных капель; книга же была чужая. Найдя в бумажном мешочке за окном
лимон, он попытался кляксы вывести, но только испачкал лимон, да подоконник,
где оставил зловредные нитки. Тогда он обратился к помощи ножа и стал
скоблить (эта книжка с продырявленными стихами находится в лейп-цигской
университетской библиотеке; какими путями она попала туда, к сожалению
установить не удалось). Чернилами же (чернила в сущности были природной
стихией Чернышевского, который, буквально, буквально купался в них) он мазал
трещины на обуви, когда не хватало ваксы; или же, чтобы замаскировать дырку
в сапоге, заворачивал ступню в черный галстук. Бил стаканы, всг пачкал, всг
портил: любовь к вещественности без взаимности. Впоследствии, на каторге, он
оказался не только неспособен к какому-либо специальному каторжному труду,
но и вообще прославился неумением что-либо делать своими руками (при этом
постоянно лез помогать ближнему: "да не суйтесь не в свое дело, стержень
добродетели", грубовато говаривали ссыльные). Мы уже видели мельком, как
пихали на улице бестолково летящего юношу. Редко сердился; всг же однажды не
без гордости записал, как отомстил молодому извозчику, задевшему его
оглоблей: вырвал у него клок волос, молча навалившись на сани, между ног
двух удивленных купцов. Вообще же был смирный, открытый обидам, — но втайне
чувствовал себя способным на поступки "самые отчаянные, самые безумные".
Помаленьку занимался и пропагандой, беседуя то с мужиками, то с невским
перевозчиком, то с бойким кондитером.
Вступает тема кондитерских. Немало они перевидали. Там Пушкин залпом
пьет лимонад перед дуэлью; там Перовская и ее товарищи берут по порции
(чего? история не успела — -- ) перед выходом на канал. Нашего же героя
юность была кондитерскими околдована, так что потом, моря себя голодом в
крепости, он — в "Что делать?" — наполнял иную реплику невольным воплем
желудочной лирики: "У вас есть и кондитерская недалеко? Не знаю, найдется ли
готовый пирог из грецких орехов, — на мой вкус это самый лучший пирог,
Марья Алексеевна". Но будущему воспоминанию наперекор, кондитерские
прельщали его вовсе не снедью, — не слоеным пирожком на горьком масле, и
даже не пышкой с вишневым вареньем; журналами, господа, журналами, вот чем!
Он пробовал разные, — где газет побольше, где попроще, да повольнее. Так, у
Вольфа "последние оба раза вместо булки его (читай: Вольфа) пил кофе с
пятикопеечным калачом (читай: своим), в последний раз не таясь" — т. е. в
первый из этих двух последних разов (щепетильная обстоятельность его
дневника вызывает в можжечке щекотку) таился, не зная как примут захожее
тесто. В кондитерской было тепло, тихо, только изредка юго-западный ветерок
газетных листов колебал пламя свеч ("волнения уже касались нам вверенной
России", как выражался царь). "Позвольте-с Эндепенданс Бельж. Благодарю-с."
Пламя свеч выпрямляется, тишина (но щелкают выстрелы на Бульвар де Капюсин,
революция подступает к Тюльери, — и вот Луи Филипп обращается в бегство: по
Авеню Нейи, на извозчике).
А потом донимала изжога. Вообще питался всякой дрянью — был нищ и
нерасторопен. Здесь уместен стишок Некрасова: "питаясь чуть не жестию, я
часто ощущал такую индижестию, что умереть желал. А тут ходьба далекая... Я
по ночам зубрил; каморка невысокая, я в ней курил, курил"... Николай
Гаврилович, впрочем, курил не зря, — именно "жуковиной" и лечил желудок (а
также зубы). Его дневник, особенно за лето и осень 49-го года, содержит
множество точнейших справок относительно того, как и где его рвало. Кроме
курения, он лечился ромом с водой, горячим маслом, английской солью,
златотысячником с померанцевым листом, да постоянно, добросовестно, с
каким-то странным смаком, пользовался римским приемом, — и вероятно в конце
концов умер бы от истощения, если бы (выпущенный кандидатом и оставленный
при университете для занятий) не приехал в Саратов.
И вот тогда, в Саратове... Но как ни хочется поскорее вылезти из
черного уголка, куда нас завел разговор о кондитерских и перейти на
солнечную сторону жизни Николая Гавриловича, все же (ради некой скрытой
связности) я еще немного тут потопчусь. Однажды он бросился за большой
нуждой в дом на Гороховой (следует многословное, со спохватками, описание
расположения дома) и уже оправлялся, когда "какая-то девушка в красном"
отворила дверь. Увидав руку, — хотел дверь удержать, — она вскрикнула "как
это бывает обыкновенно". Тяжкий дверной скрип, ржавый крючок отбит, вонь,
стужа, — ужасно... но чудак наш вполне готов потолковать с самим собой об
истинной чистоте, отмечая с удовлетворением, что "даже не полюбопытствовал,
хороша ли она". В своих сновидениях он зато смотрел зорче, и случай сна был
к нему милостивее судьбы явной, — но и тут как он радуется, когда, трижды
целуя во сне гантированную ручку "весьма светлорусой" дамы (матери
подразумеваемого ученика, во сне приютившей его, т. е. нечто во вкусе
Жан-Жака), он не может себя упрекнуть ни в какой плотской мысли. Зоркой
оказалась и память о той молодой, кривой тоске по красоте. В пятьдесят лет,
в письме из Сибири, он вспоминает девушку-ангела, замеченную однажды в
юности на выставке Промышленности и Земледелия: "Идет какое-то
аристократическое семейство", повествует он своим позднейшим
ветхозаветно-медленным слогом. "Понравилась мне эта девушка, понравилась...
Я пошел шагах в трех сбоку и любовался... Они были, очевидно, очень знатные
люди. Это видели все по их чрезвычайно милым манерам (в патоке этой патетики
есть мошка от Диккенса, заметил бы Страннолюбский, но всг же не забудем, что
это пишет полураздавленный каторгой старик, как справедливо выразился бы
Стеклов). Толпа расступалась... Мне было вовсе свободно идти в шагах трех,
не спуская взгляда с той девушки (бедненький сателлит!). И длилось это час
или больше" (вообще выставки, например, Лондонская 62 года и Парижская 89
года, со странной силой отразились на его судьбе; так, Бувар и Пекюшэ,
принимаясь за описание жизни герцога Ангулемского, дивились тому, какую роль
сыграли в ней... мосты).
Из всего этого следует, что по приезде в Саратов он не мог не влюбиться
в девятнадцатилетнюю дочку доктора Васильева, цыгановатенькую барышню с
висячими серьгами в длинных мочках ушей, полуприкрытых темными прядями.
Задира, жеманница, "мишень и краса провинциального бала", по слову
безымянного современника, она шумом своих голубых шу и певучестью речи
обольстила и оболванила неуклюжего девственника. "Смотрите, какая прелестная
ручка", — говорила она, к его запотевшим очкам ручку протягивая — смуглую,
голую, с блестящим пушком. Он мазался розовым маслом, кровопролитно брился,
А какие придумывал серьгзные комплименты! "Вам бы жить в Париже", — сказал
он истово, стороной узнав, что она "демократка"; Париж, однако,
представлялся ей не очагом наук, а королевством лореток, так что она
обиделась.
Перед нами "Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое
счастье". Увлекающийся Стеклов называет "ликующим гимном любви" это
единственное в своем роде произведение, — напоминающее скорее всего
добросовестнейший доклад. Докладчик составляет проект любовного объяснения
(в точности приведенный в исполнение в феврале 53 года и без промедления
одобренный) с пунктами за женитьбу и против нее (опасался, например, не
вздумает ли норовистая супруга носить мужское платье — с легкой ноги Жорж
Занд) и со сметой брачного быта, в которой учтено решительно всг, и две
стеариновые свечи на зимние вечера, и молока на десять копеек, и театр; при
этом он уведомляет невесту, что в виду его образа мыслей ("меня не испугает
ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня"), он рано или поздно
"непременно попадется", а для пущей честности рассказывает ей о жене
Искандера, которая, будучи беременной ("извините, что я говорю такие
подробности"), при получении известия, что мужа схватили в Сардинских
владениях и отправляют в Россию, "падает мертвой". Ольга Сократовна, как
добавил бы тут Алданов, мертвой бы не упала.
"Если когда-нибудь", — писал он далее, — "молва запятнает ваше имя,
так что вы не будете надеяться иметь другого мужа... всегда буду по одному
вашему слову готов стать вашим мужем". Положение рыцарское, но основанное на
далеко не рыцарских предпосылках, и этот свойственный ему поворот разом
переносит нас на знакомый путь его прежних любовных квази-фантазий с их
обстоятельной жаждой жертвы и защитного цвета состраданием; что не помешало
ему испытать самолюбивую досаду, когда невеста предупредила его, что в него
не влюблена. Всг же был как то пестро счастлив. Его жениховство — с легким
немецким оттенком, с шиллеровскими песнями, с бухгалтерией ласок:
"расстегивал сначала две, после три пуговицы на ее мантилье..." Непременно
хотел поставить ее ножку (в тупоносенькой серой ботинке, прошитой цветным
шелком) на свою голову: сладострастие питалось символами. Иногда он читал ей
Лермонтова, Кольцова; читал же стихи, как псалтырь.
Но что занимает почетнейшее место в дневнике и особенно важно для
понимания многого в судьбе Николая Гавриловича, это — подробное описание
шуточных церемоний, которыми густо украшались саратовские вечера. Он не умел
полькировать ловко и плохо танцевал гроссфатер, но зато был охоч до
дурачеств, ибо даже пингвин не чужд некоторой игривости, когда, ухаживая за
самочкой, окружает ее кольцом из камушков. Собиралась, как говорится,
молодежь, и пуская в ход модный в те дни и в том кругу прием кокетства,
Ольга Сократовна за столом кормила с тарелки, как ребенка, того или другого
гостя, а Николай Гаврилович прижимал салфетку к сердцу, грозил проткнуть
себе вилкой грудь. В свою очередь, она притворялась сердитой. Он просил
прощения (всг это до жути не смешно), целовал "открытые части" ее рук,
которые она прятала. "Как вы смеете!" Пингвин принимал "серьгзный, унылый
вид, потому что в самом деле могло случиться, что сказал что-нибудь такое,
чем другая на ее месте оскорбилась бы". По праздникам он озорничал в Божием
храме, смеша невесту, — но напрасно марксистский комментатор видит в этом
"здоровую кощунственность". Какие глупости. Сын священника, Николай
чувствовал себя в церкви, как дома (королевич, венчающий кота отцовской
короной, отнюдь не выражает этим сочувствия к народовластию). Тем менее его
можно упрекнуть в насмешке над крестоносцами, оттого что мелком он по
очереди ставил всем на спине крест: знак поклонников Ольги Сократовны,
страдающих по ней. И после еще некоторой возни в том же духе происходит --
запомним это — шутовская дуэль палками.
А несколько лет спустя, при аресте, забран был этот дневник, написанный
ровным, хвостатеньким почерком и зашифрованный домашним способом, с
сокращениями вроде "слабь! глупь!" (слабость, глупость!), "свбды-ва"
(свободы, равенства) или "чк" (человек, а не другое). Его разбирали люди,
видимо, неумелые, ибо допустили кой-какие ошибки, например, слово
"подозрения", написанное "дзрья", прочли как "друзья"; вышло: "у меня весьма
сильные друзья" вместо: "подозрения против меня будут весьма сильными".
Чернышевский ухватился за это и стал утверждать, что весь дневник — вымысел
беллетриста, так как, дескать, у него "не было тогда влиятельных друзей, а
ведь тут явно действует человек, имеющий друзей сильных в правительстве".
Неважно (хотя вопрос сам по себе занимателен), помнил ли он дословно свои
настоящие фразы; важно, что им, этим фразам, дано своеобразное алиби в "Что
делать?", где развернут полностью их внутренний, "черновой" ритм (например,
в песенке одной из участниц пикника: "О дева, друг недобрый я, глухих лесов
жилец. Опасна будет жизнь моя, печален мой конец"). Сидя в крепости и зная,
что опасный дневник разбирается, он спешил посылать Сенату "образцы своей
черновой работы", т. е. вещи, которые он писал исключительно для того, чтобы
дневник оправдать, превращая его задним числом тоже в черновик романа
(Страннолюбский прямо полагает, что это и толкнуло его писать в крепости
"Что делать?", посвященное, кстати, жене и начинающееся в день св. Ольги).
Посему он выражал негодование, что дается юридическое значение сценам
выдуманным "я ставлю себя и других в разные положения и фантастически
развиваю... Какое то "я" говорит о возможности ареста, одного из этих "я"
бьют палкой при невесте". Он надеялся, вспоминая это место, что
обстоятельное повествование о всяких домашних играх может быть воспринято,
как вообще "фантазия": не станет же солидный человек... (горе в том, что в
казенных кругах его и не считали солидным человеком, а именно буфоном, и как
раз в
шутовстве его журнальных приемов усматривали бесовское проникновение
вредоносных идей). И для полного завершения темы саратовских пти-жг давайте
еще дальше продвинемся, уже на каторгу, где отзвук их жив в пьесках,
сочиняемых им для товарищей, и особенно в романе "Пролог" (написанном в
Александровском заводе в 66 году), где есть и студент, не смешно валяющий
дурака, и красавица, кормящая поклонников. Если к этому добавить, что герой
(Волгин), говоря жене о грозящей ему опасности, ссылается на свое добрачное
предупреждение, то как не заключить: вот поздняя правда, подведенная,
наконец, под давнишнее утверждение Чернышевского, что дневник лишь черновик
сочинителя... ибо самая плоть "Пролога" сквозь весь мусор беспомощного
вымысла теперь и впрямь кажется беллетристическим продолжением саратовских
записок.
Преподавая словесность в тамошней гимназии, он показал себя учителем,
крайне симпатичным: в неписанной классификации, быстро и точно применяемой
школьниками к наставникам, он причтен был к типу нервного, рассеянного
добряка, легко вспыхивающего, легко отвлекаемого в сторону — и сразу
попадающегося в мягкие лапы классному виртуозу (в данном случае Фиолетову
младшему), который в критический миг, когда гибель не знающих урока кажется
уже неизбежной, а до звоночка сторожа остается недолго, задает спасительный
оттяжной вопрос: "Николай Гаврилович, а вот тут насчет Конвента..." — и
Николай Гаврилович сразу загорается, подходит к доске и, кроша мел, чертит
план залы заседаний Конвента (он, как мы знаем, был большой мастер на
планы), а затем, всг более воодушевляясь, указывает и места, где члены
каждой партии сидели.
В те годы в провинции он держался, повидимому, довольно неосторожно,
людей степенных, юношей богобоязненных пугая резкостью взглядов и
развязностью манер. Сохранился слегка подкрашенный рассказ о том, как на
похоронах матери, едва спущен был гроб, он закурил папироску и ушел подручку
с Ольгой Сократовной, с которой спустя десять дней обвенчался. Но
саратовские гимназисты постарше увлекались им; иные из них впоследствии
привязались к нему с той восторженной страстью, с которой в эту
дидактическую эпоху люди льнули к наставнику, вот-вот готовому стать вождем;
а что насчет "словесности", то, по совести говоря, справляться с запятыми он
питомцев своих не научил. Много ли было из их числа спустя сорок лет на его
похоронах? По одним сведениям, двое, по другим — ни одного. Когда же
погребальное шествие остановилось было у здания саратовской гимназии, чтобы
отслужить литию, директор выслал сказать священнику, что это, знаете,
нежелательно, и, сопутствуемая путавшимся в своих полах октябрским ветром,
процессия прошла мимо.
Гораздо менее успешно, чем в Саратове было его учительство по
перемещении в Петербург, где в течение нескольких месяцев 54-го года он
преподавал во втором кадетском корпусе. Кадеты на его лекциях вели себя
распущенно. Он визгливо кричал на балбесов, чем лишь усугублял кавардак. Не
очень разговоришься тут о монтаньярах! Как то была перемена, в одном из
классов шумели, дежурный офицер вошел, гаркнул и оставил за собой
относительный порядок, а тут шум поднялся в другом классе, куда (перемена
кончилась) с портфелем подмышкой входил Чернышевский. Оборотясь к офицеру,
он его остановил прикосновением кисти и со сдержанным раздражением сказал,
взглянув поверх очков: "а теперь вам сюда нельзя-с". Офицер оскорбился,
учитель извиниться не пожелал и вышел в отставку. Так началась тема
"офицеров".
Просветительная забота, однако, определилась у него на всю жизнь. Его
журнальная деятельность с 53 года до 62 г. проникнута насквозь стремлением
питать тощего русского читателя здоровым домашним столом разнообразнейших
сведений — порции были огромные, хлеба отпускалось сколько угодно, по
воскресеньям давались орехи; ибо подчеркивая значение мясных блюд политики и
философии, Николай Гаврилович никогда не забывал и сладкого. Из его рецензии
на "Комнатную Магию" Амарантова явствует, что он у себя дома проверил эту
увеселительную физику и один из лучших фокусов, а именно "переноску воды в
решете" дополнил собственной поправкой: как у всех популяризаторов, у него
была слабость к таким невинным кунстштюкам; не забудем к тому же, что едва
ли год прошел с того дня, как по уговору батюшки он окончательно забросил
мысль о вечном двигателе.
Он любил читать календари, отмечая для общего сведения подписчиков
"Современника" (1855): Гинея — 6 руб. 47 с пол. коп.; северо-американский
доллар — 1 руб 31 коп. серебром: или сообщал, что "между Одессой и Очаковым
построены на счет пожертвований телеграфические башни". Истинный
энциклопедист, своего рода Вольтер, с ударением, правда, на первом слоге, он
исписал, не скупясь, тьму страниц (всегда готовый обхватить как свернутый
ковер и развернуть перед читателем
всю историю затронутого вопроса), перевел
целую библиотеку, использовал все жанры вплоть до стихов и до конца жизни
мечтал составить "критический словарь идей и фактов" (что напоминает
флоберовскую карикатуру, тот "dictionnaire des ide'es rec,ues", иронический
эпиграф к которому — "большинство всегда право" — Чернышевский выставил бы
всерьез). Об этом то он пишет жене из крепости, со страстью, с горестью, с
ожесточением рассказывая о тех титанических трудах, которые он еще совершит.
Далее, все двадцать лет сибирского одиночества, он лечился этой мечтой: но,
познакомившись за год до смерти со словарем Брокгауза, увидел в нем ее
воплощение. Тогда он возжаждал Брокгауза перевести (а то "напихают туда
всякой дряни, вроде мелких немецких художников"), почитая такой труд венцом
всей своей жизни; оказалось, что и это уже предпринято.
Еще в начале журнального поприща он писал о Лессинге, который родился
ровно за сто лет до него, и сходство с которым он сам сознавал: "для таких
натур существует служение более милое, нежели служение любимой науке, — это
служение развитию своего народа". Как и Лессинг он по привычке всегда
начинал с частного случая развитие общих мыслей. Помня, что у Лессинга жена
умерла от родов, он боялся за Ольгу Сократовну, о первой беременности
которой писал отцу по латыни, точно так же, как Лессинг, сто лет перед тем,
писал по латыни и своему батюшке.
Наведем сюда свет: двадцать первого декабря 53 года Николай Гаврилович
сообщал, что, по словам знающих женщин, жена зачала. Роды. Тяжелые. Мальчик.
"Милятятька мой", — гулюкала над первенцом Ольга Сократовна, очень скоро
однако маленького Сашу разлюбившая. Врачи предупреждали, что вторые роды
убьют ее. Все же она забеременела вновь, — "как то по нашим грехам, против
моей воли", — писал он, жалуясь и томясь, Некрасову. Нет, что-то другое,
сильнее, чем боязнь за жену, томило его. По некоторым сведениям,
Чернышевский в пятидесятых годах подумывал о самоубийстве; он будто-бы даже
пил, — какое жуткое видение: пьяный Чернышевский! Что таить, брак получился
несчастный, трижды несчастный, и даже впоследствии, когда ему и удалось с
помощью воспоминания "заморозить свое прошлое до состояния статического
счастья" (Страннолюбский), всг равно еще сказывалась та роковая, смертная
тоска, составленная из жалости, ревности и уязвленного самолюбия, — которую
также знавал муж совсем другого склада и совсем иначе расправившийся с ней:
Пушкин.
И жена и младенец Виктор выжили; а в декабре 58 года она вновь чуть не
умерла, производя на свет третьего сына, Мишу. Удивительное время --
героическое, кроличье, в кринолине, — символе многочадия.
"Оне умные, образованные, добрые, я вижу, — а я дура, необразованная,
злая", — не без надрывчика говорила Ольга Сократовна о родственницах мужа,
Пыпиных, которые, при всей доброте, не пощадили "эту истеричку, эту
взбалмошную бабенку с нестерпимым характером". Как она швырялась тарелками!
Какому биографу склеить их осколки? А эта страсть к перемене мест... Эти
диковинные недомогания... Старухой она любила вспоминать, как в Павловске,
пыльным, солнечным вечером, на рысаке, в фаэтоне, перегоняла вел. кн.
Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом,
или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся
длиной усов: "канашечка-то знал... Мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он
пишет себе у окна". Канашечку очень жаль, — и очень мучительны, верно, были
ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях
любовной близости, от аза до ижицы. Вечера у Чернышевской бывали особенно
оживлены присутствием ватаги студентов кавказцев. Николай Гаврилович почти
никогда к ним не выходил. Раз, накануне нового года, грузины, во главе с
гогочущим Гогоберидзе, ворвались в его кабинет, вытащили его, Ольга
Сократовна накинула на него мантилью и заставила плясать.
Да, жалко его, — а все-таки... Ну, вытянул бы разок ремнем, ну, послал
бы к чортовой матери; или хотя бы: вывел со всеми грехами, воплями,
рысканием, несметными изменами в одном из тех романов, писанием которых он
заполнял свой тюремный досуг. Так нет же! В "Прологе" (и отчасти в "Что
делать?") нас умиляет попытка автора реабилитировать жену. Любовников нет,
есть только благоговейные поклонники, нет и той дешевой игривости, которая
заставляла "мущинок" (как она, увы, выражалась) принимать се за женщину еще
более доступную, чем была она в действительности, а есть только
жизнерадостность остроумной красавицы. Легкомыслие превращено в
свободомыслие, а уважению к бойцу-мужу (которое она и в самом деле
испытывала к нему, но попусту) дана власть над всеми ее другими чувствами. В
"Прологе" студент Миронов, чтобы мистифицировать приятеля, сказал, что
Волгина вдова. Это ее так расстроило, что она заплакала, — подобно тому,
как в "Что делать?" она, всг та же "она", тоскует среди лубочных ветренников
по арестованном муже. Из типографии Волгин забежал в оперу и тщательно стал
осматривать в бинокль сперва одну сторону зала, потом другую; вот
остановился, — и слезы нежности потекли из под стекол. Он пришел проверить,
правда ли его жена, сидящая в ложе, милее и наряднее всех, — совершенно
также как автор в молодости сравнивал Лободовскую с "женскими головками".
И тут мы снова оказались окружены голосами его эстетики, — ибо мотивы
жизни Чернышевского теперь мне послушны, — темы я приручил, они привыкли к
моему перу; с улыбкой даю им удаляться: развиваясь, они лишь описывают круг,
как бумеранг или сокол, чтобы затем снова вернуться к моей руке; и даже если
иная уносится далеко, за горизонт моей страницы, я спокоен: она прилетит
назад, как вот эта прилетела.
Итак: 10 мая 55 года Чернышевский защищал в университете уже знакомую
нам диссертацию, "Отношения искусства к действительности", написанную в три
августовские ночи, в 53 году, т. е. именно в ту пору, когда "смутные
лирические чувства, подсказавшие ему в юности взгляд на искусство, как на
снимок с красотки, окончательно вызрели, дав пухлый плод в естественном
соответствии с апофеозом супружеской страсти" (Страннолюбский). На этом
публичном диспуте было в первый раз провозглашено "умственное направление
шестидесятых годов", как потом вспоминал старик Шелгунов, с обескураживающей
простотой отмечая, что Плетнев не был тронут речью молодого ученого, не
угадал таланта... Слушатели зато были в восхищении. Народу навалило так
много, что стояли на окнах. "Налетели, как мухи на падаль", фыркал Тургенев,
который должно быть чувствовал себя
...Закладка в соц.сетях
