Жанр: Драма
Кафка на пляже
...ство - то слабее, то
сильнее. В зависимости от этого я то немного остывал, то снова распалялся.
- Ну что? Хочешь кончить?
- Наверное.
- Опять "наверное"?
- Очень хочу, - поправился я.
Сакура вздохнула и стала медленно водить рукой. Это было что-то... Не просто
вверх-вниз, а как-то так, что насквозь пробирало. Пальцы ласково, с чувством, поглаживали
меня. Я зажмурился и часто дышал.
- Не вздумай ко мне прикасаться. И скажи, когда будешь кончать. Простыню испачкаем,
возись потом с ней.
- Ладно.
- Ну, как у меня получается?
- Супер!
- Я же говорила: у меня от рождения руки золотые. Только секс здесь ни при чем.
Помогаю расслабиться, вот и все. День сегодня был длинный, ты возбудился, вот и не заснешь
никак. Понял?
- Я хотел тебя попросить...
- Э-э?
- А можно я буду в голове воображать, что ты голая?
Рука остановилась, и Сакура посмотрела мне в глаза.
- Так ты что? Все это время в голом виде меня представляешь?
- Угу. Я не нарочно, просто так получается.
- Как это - получается?
- Это ж не телевизор выключить.
Она рассмеялась как-то странно.
- Не пойму. Можно же что угодно вообразить и не говорить про это. Разрешила бы я или
нет... Все равно ведь не узнаю, что там у тебя в голове.
- Нет. Для меня это важно. Важно представлять. Вот я и подумал, что надо бы
предупредить тебя заранее. А узнала бы ты или нет - разве в этом дело?
- Какой ты воспитанный парень! - восхитилась Сакура. - В общем-то, ты прав.
Конечно же, лучше было предупредить. А теперь - валяй. Представляй, что хочешь.
Разрешаю.
- Спасибо.
- Ну и как я тебе?
- Просто класс! - ответил я.
Кончилось тем, что я вдруг почувствовал слабость, которая начала растекаться в районе
поясницы. Казалось, тело плавает в какой-то тяжелой жидкости. Я сказал Сакуре, чту со мной
творится, и она, схватив лежавшую у подушки тонкую бумажную салфетку, довела меня до
оргазма. Копившаяся во мне энергия сильными толчками брызнула наружу. Сделав дело,
Сакура вышла на кухню - выбросила салфетку и помыла руки.
- Извини, - пробормотал я.
- Да ладно тебе, - проговорила она, забираясь обратно под одеяло. - Что ты все время
извиняешься? Подумаешь, какое дело! Самая обыкновенная физиология. Ну как? Полегчало?
- Еще как полегчало.
- И слава богу. - Сакура на миг задумалась и продолжала: - Мне вот что в голову
пришло... Вот был бы номер, если бы я оказалась твоей сестрой.
- Да уж... Здорово, - подхватил я.
Она легко провела рукой по моим волосам.
- Ну ладно. Я сплю. Иди к себе. А то я с тобой не засну. Если на рассвете опять придется
с тобой возиться, это уж будет чересчур.
Вернувшись в мешок, я снова закрыл глаза. Теперь-то я уж точно засну. И буду спать как
убитый. Как еще ни разу не спал, с тех пор как ушел из дома. Большой бесшумный лифт
медленно вез меня вниз, в самые недра земли. Свет потух, все звуки умерли.
Когда я проснулся, Сакура уже ушла на работу. На часах - начало десятого. Плечо почти
не болело - Сакура правду сказала. На столике в куше лежала сложенная газета и записка. И
еще ключ от квартиры.
Посмотрела в семь часов все новости, газету - от корки до корки. В нашей округе -
порядок. Ни одного серьезного происшествия. Так что ты со своей кровью ни при чем. Вот и
хорошо. В холодильнике ничего особенного, ешь, что найдешь. Будь как дома. Хочешь -
дождись меня. Будешь уходить - ключ оставь под ковриком.
Достав из холодильника пакет молока и убедившись, что срок годности еще не истек, я
залил им кукурузные хлопья и стал есть. Вскипятил воду, заварил пакетик дарджилинского чая,
выпил. Зажарил пару тостов и слопал, намазав обезжиренным маргарином. Потом открыл
газету на странице с хроникой. В самом деле, в этом районе происшествий и случаев насилия не
зарегистрировано. Вздохнув, я свернул газету и положил на место. Хорошо хоть от полиции
бегать не надо. Но в гостиницу я все же решил не возвращаться. Осторожность не повредит.
Ведь так и не известно, что произошло за эти четыре часа. Я снял трубку и набрал номер
бизнес-отеля. Ответил мужской голос. Раньше я его не слышал. Стараясь, чтобы голос звучал
повзрослее, я сказал, что освобождаю номер. Он оплачен вперед, так что проблем быть не
должно. В номере остались кое-какие вещи, они мне не нужны, так что можете поступить с
ними по своему усмотрению. Справившись в компьютере, клерк подтвердил, что с расчетом
полный порядок.
- Хорошо, господин Тамура. Мы вас выписываем. Карточку-ключ можете не возвращать.
Я поблагодарил его и положил трубку.
Закончив с этим делом, я пошел в душ. Сакура сушила там нижнее белье, чулки. Стараясь
на них не глядеть, я, как обычно, долго и тщательно мылся. О том, что произошло ночью,
решил, по возможности, не вспоминать. Почистил зубы, надел новые трусы. Свернул спальный
мешок и отправил его в рюкзак. Прокрутил в стиральной машине накопившееся грязное белье.
Сушилки у Сакуры не оказалось, поэтому я сложил выжатые вещи в пакет и тоже запихал в
рюкзак. Высушить можно и потом, в прачечной-автомате.
На кухне я вымыл полную раковину посуды, подождал, пока она немного обсохнет, потом
вытер и расставил на полке. Разобрался в холодильнике, выбросил испортившиеся продукты.
Они уже завонялись. Брокколи вся заплесневела. Огурцы стали как резина. Тофу перележал
все сроки. Вымыл в холодильнике полочки, вытер пролившийся соус. Вытряхнул из
пепельницы окурки, собрал разбросанные старые газеты. Пропылесосил пол.
Может, массаж Сакура и делала хорошо, но хозяйка она никакая. Я уж собрался было
перегладить ей все рубашки и блузки, кое-как сложенные на комоде, сходить в магазин и
приготовить что-нибудь на ужин. Ведь дома я все старался делать сам, чтобы получше
подготовиться ко времени, когда стану жить один. Но подумал, что это все-таки будет перебор.
Изрядно потрудившись, я уселся за стол и оглядел кухню. Долго здесь задерживаться
нельзя. Это, в общем, понятно. Пока я здесь, эрекция не спадет, игра воображения не
прекратится. Невозможно будет глаза отвести от сохнущих в ванной маленьких черных
трусиков, все время спрашивать у Сакуры разрешения, когда захочется пофантазировать. И уж,
конечно, нельзя будет забыть о том, что она сделала со мной прошлой ночью.
Я оставил Сакуре письмо - черкнул затупившимся карандашом несколько строчек в
блокноте, лежавшем у телефона.
Спасибо. Ты меня очень выручила. Извини, что разбудил посреди ночи. Но мне
больше не к кому было обратиться.
Тут я остановился, чтобы подумать, что писать дальше. Прошелся по комнате.
Хочу поблагодарить за приют, за добрые слова, которые от тебя услышал, хотя и
пробыл здесь всего ничего. Все было замечательно. Но дальше путаться у тебя под
ногами не могу. Причин много, всего не объяснишь. Дальше попробую как-нибудь
сам. Я бы очень хотел, чтобы ты сохранила для меня хоть немного своей доброты,
если в следующий раз я опять во что-нибудь вляпаюсь.
Я снова сделал паузу. Где-то за стеной надрывался телевизор. Шло какое-то шоу для
домохозяек. Народ в студии старался перекричать друг друга, да еще реклама добавляла
децибелов. Я сидел, крутил в пальцах тупой карандаш и старался собраться с мыслями.
Хотя, честно говоря, я вряд ли это заслужил. Хочется стать приличным
человеком, но не выходит. Когда встретимся в следующий раз, надеюсь все-таки
измениться к лучшему. Только не знаю, получится ли? А ночью в самом деле было
классно. Спасибо тебе.
Письмо я оставил на столе, прижав чашкой. Взял рюкзак и вышел. Ключ, по указанию
Сакуры, положил под коврик. На самой середине лестницы развалился здоровый пятнистый
черно-белый котяра. На людей он, по привычке, внимания не обращал и уступать мне дорогу не
собирался. Присев рядом, я принялся его гладить. Кот жмурился и мурлыкал от удовольствия.
Мы долго сидели на лестнице, наслаждаясь обществом друг друга, но надо было прощаться. Я
вышел из дома. На улице накрапывал мелкий дождик.
Из дешевой гостиницы я съехал, от Сакуры ушел. Теперь и переночевать негде. К вечеру
надо бы найти какую-нибудь крышу, где хоть выспаться можно. Где ее искать, я понятия не
имел. Сяду-ка на электричку и поеду в библиотеку Комура. А там как-нибудь образуется. У
меня почему-то возникло предчувствие, что все утрясется, хотя особых оснований для этого не
было.
Так в моей судьбе наступил удивительный поворот.
Глава 12
19 октября 1973 года
Это письмо, возможно, станет для Вас неожиданностью и удивит Вас. Великодушно
прошу простить меня за причиненное беспокойство. Мое имя, скорее всего, стерлось из Вашей
памяти. Прежде я служила учителем в маленькой начальной школе в городке ** в префектуре
Яманаси. Может быть, теперь вспомните. За год до конца войны у нас произошел такой случай:
ребята из нашей школы, целая группа, вдруг сразу потеряли сознание. Я тогда была у них
руководителем практики по природоведению. Чтобы разобраться в этом происшествии, Вы
вместе с другими сотрудниками Токийского университета и военными сразу же приехали к
нам. Мы с Вами несколько раз встречались, беседовали.
Впоследствии, встречая Ваше имя в газетах и журналах, я всякий раз глубоко
восхищалась Вашей деятельностью, вспоминала Вас и Вашу энергичную манеру разговаривать.
Я имела честь познакомиться с некоторыми Вашими работами и была потрясена
проницательностью и глубиной суждений. В этой жизни каждый человек ужасно одинок, но
эти воспоминания мне дают нечто такое, что убеждает в правоте Вашего последовательного
видения мира, которое состоит в том, что мы все связаны в единое целое. Я много раз
испытывала это на себе. От всей души желаю Вам еще большей энергии.
После того случая я продолжала работать в той же школе, однако несколько лет назад
неожиданно расстроилось здоровье. Меня надолго положили в больницу в городе Кофу и,
хорошенько все взвесив, я решила уволиться. Лечилась почти год - и в больнице, и
амбулаторно. Полностью восстановилась, выписалась из больницы и устроилась в том же
городке директором небольшого частного пансиона для школьников начальных классов. У
меня теперь учатся дети моих бывших учеников. Может быть, это звучит банально, но время
летит - не остановишь.
Война отняла у меня любимого мужа и отца, в послевоенном хаосе я потеряла еще и мать.
Все время меня окружала какая-то суета, неразбериха, детей мы с мужем так и не завели. И я
осталась совсем одна. Вот так и жила... не сказать, что счастливо. И все же за эти годы столько
ребят выучила, они сделали мою жизнь содержательной. Я всегда благодарю бога за это. Если
бы не моя профессия, я бы, наверное, не выдержала.
Я позволила себе обратиться к Вам потому, что у меня никак не выходит из головы то, что
произошло тогда в горах осенью 1944-го. Незаметно прошло уже двадцать восемь лет, но все
так живо стоит перед глазами, словно было вчера. Ни на день меня не отпускает. Это как тень
- всегда рядом. Сколько я из-за этого ночей не спала! Да и во сне все время вижу эту картину.
Мне даже кажется: тот случай наложил отпечаток на всю мою жизнь. Всякий раз,
встречаясь с кем-нибудь из той группы (половина из них так и живет в нашем городке, сейчас
им уже по тридцать пять), я не могу не задать себе вопрос: как на них, да и на мне тоже,
сказалось это происшествие. Оно обязательно должно было как-то повлиять - и на
физическое, и на душевное состояние. Не могло не повлиять. Я это чувствую, но никак не могу
понять, в чем конкретно выражается это влияние и насколько оно велико.
Как Вам хорошо известно, военные решили не предавать случившееся огласке. Когда
кончилась война, американские военные власти провели свое расследование, тоже секретное.
По правде говоря, военные - будь то американцы или японцы - действуют везде одинаково.
Да и после оккупации и отмены цензуры в прессе на эту тему ничего не писали. Ведь уже
несколько лет прошло, и тогда никто не умер.
Получилось, что почти никто об этом так и не узнал. Конечно, в войне столько было
ужасного, о чем слышать не хочется, мы потеряли миллионы человеческих жизней, которым
нет цены. А тут какие-то школьники в каких-то горах в обморок упали. Кого этим удивишь? В
наших местах и то об этом случае мало кто помнит. А те, кто помнит, не очень хотят говорить.
Городок маленький, и для тех, кого это происшествие затронуло, это не очень приятно.
Поэтому если наши люди стараются избегать разговоров на эту тему, это, наверное, -
свидетельство их порядочности.
Все забывается. И страшная война, и судьбы людей, в которых ничего не исправишь. Это
уже далекое прошлое. Повседневность засасывает, и многие важные вещи, события уходят из
памяти, отдаляются, как холодные старые звезды. Слишком о многом приходится думать
каждый день, слишком много новой информации надо усваивать. Новый стиль жизни, новые
знания, новая техника, новые слова... Но в то же время сколько бы ни прошло времени, что бы
ни случалось, есть что-то такое, о чем не забудешь никогда. Нестираемая память, то, что засело
в человеке намертво. Для меня это - случай в лесу.
Вероятно, уже поздно. Что теперь говорить? Может быть, и так. Но есть одна вещь,
связанная с этим случаем, которую мне хотелось бы Вам сообщить, пока жива.
Шла война, и на людей давил мощный идеологический пресс; говорить можно было
далеко не обо всем. Когда мы с Вами встречались, рядом сидели военные, их присутствие
откровенности явно не способствовало. И потом, я о Вас тогда почти ничего не знала, и мне,
молодой женщине, раскрываться перед незнакомым мужчиной, конечно, не хотелось. Поэтому
я кое-что утаила. Или, другими словами, на той официальной встрече я в своем рассказе
намеренно допустила некоторые неточности. Для этого у меня были причины. То же самое я
сказала после войны американцам, расследовавшим это происшествие. Повторила ложь, потому
что была напугана и хотела произвести благоприятное впечатление. Возможно, это затруднило
расследование и в той или иной мере исказило выводы, которые были сделаны. Да что говорить
- наверняка так и получилось. Конечно, с моей стороны это непростительно. Эта мысль очень
долго меня мучила.
Вот почему я и решилась обратиться к Вам с таким длинным письмом. Вы, наверное,
очень заняты, и я доставляю Вам беспокойство. Если это так, не принимайте мое женское нытье
всерьез. А письмо Вы можете выбросить. Я только хотела, пока это еще возможно, изложить
всю правду в письменном виде, честно признаться, как все было, и передать, кому следует.
Меня вылечили, но ведь болезнь может вернуться, и никто не знает, когда это случится. Буду
очень рада, если Вы примете во внимание это обстоятельство.
В ночь перед тем, как отправиться с ребятами в горы, мне приснился мой муж. Перед
самым рассветом. Его мобилизовали и отправили на фронт. Сон был необычайно четкий и
чувственный. Бывают такие - когда не можешь разобраться, где сон, а где явь, не можешь
провести границу.
Мы с мужем занимаемся любовью на скале, на самой вершине, плоской, как кухонная
доска. Рядом поднимается в небо гора. Скала бледно-серого цвета. Площадка, где мы
расположились, - метра три в ширину. Скользкая и мокрая. Небо затянуто тучами, готовыми в
любую минуту обрушиться проливным дождем. Тихо, безветренно. Приближаются сумерки,
птицы торопятся в свои гнезда. А мы любим друг друга под этим небом, не говоря ни слова.
Мы только-только поженились, и теперь война разлучает нас. Я сгораю от неистового желания.
Любовная игра доставляет невыразимое блаженство. Мы все время изменяем позы,
сливаемся в одно целое. Волны оргазма накатывают на меня одна за другой. Происходит что-то
невероятное. Дело в том, что и муж, и я по натуре люди довольно сдержанные и никогда не
экспериментировали в сексе с такой жадностью. Во всяком случае, мне ни разу не доводилось
испытывать таких безумных приливов. Но во сне от нашей сдержанности не осталось и следа,
мы совокуплялись, как животные.
Я проснулась в тусклом свете наступавшего утра с очень странным чувством. Тело
налилось тяжестью, не оставляло ощущение, что муж еще здесь, во мне. Сердце колотилось,
как в лихорадке, дыхание сделалось прерывистым. Я вся промокла, как после настоящего секса.
Казалось, все произошло не во сне, а наяву, так ясно и реально я это чувствовала. Стыдно
сказать, но я занялась самоудовлетворением прямо в постели, чтобы как-то умерить свой
разыгравшийся сексуальный аппетит. В конце концов я села на велосипед и поехала в школу, а
оттуда с ребятами двинулась к Рисовой Чашке. Впечатления от пригрезившегося не оставляли
меня, даже когда мы уже шагали по горной дороге. Прикрыв глаза, я представляла, как муж
извергается в меня, как по стенкам влагалища растекается его семя. Не помня себя, я крепко
обняла мужа за спину, развела ноги как можно шире и обхватила ими его бедра. Я шла в гору,
ведя за собой детей, и в то же время была в какой-то прострации. Может, то было продолжение
все того же яркого сна.
Преодолев подъем, мы оказались в леске, куда и направлялись. Все уже нацелились на
грибы, а у меня вдруг ни с того ни с сего начались месячные. Совершенно не вовремя.
Очередной период кончился всего десять дней назад. До этого сбоев в циклах не было. Не
иначе из-за этого сна в организме что-то разладилось, и вот результат. Естественно, я
абсолютно не была к этому готова. А тут еще и место неподходящее - горы.
Сказав детям, чтобы они отдохнули немного, я уединилась в лесу. У меня было с собой
несколько полотенец. Я вытерла кровь, сложила прокладку. Крови было много, я, конечно,
страшно расстроилась, однако надеялась как-нибудь дотерпеть до школы. В голове была такая
сумятица, что я никак не могла собраться с мыслями. Мучил стыд - за откровенный сон, за то,
что мастурбировала и при детях дала волю эротическим фантазиям. Вообще-то я к таким вещам
строго относилась.
Отправив ребят за грибами, я подумала, что надо поскорее закончить "урок" и вернуться
пораньше. Добраться бы до школы. Я присела и стала внимательно наблюдать за детьми,
считая по головам, чтобы никого не упустить из виду.
Прошло какое-то время, и я заметила одного мальчика, который, держа что-то в руках,
направлялся ко мне. Его звали Наката. Да, именно Наката. Тот самый, кто потом не пришел в
себя и долго пролежал в больнице. Он нес мое полотенце, перепачканное кровью. У меня
перехватило дыхание. Не может быть! Я же выбросила его довольно далеко, в таком месте,
куда дети не должны были добраться, а если бы и добрались, то не нашли бы. Естественно, ведь
женщины стыдятся этого больше всего и стараются, чтобы такие вещи никому не попадались
на глаза. Я ума не могла приложить, как Наката отыскал это полотенце.
И я набросилась на него, на этого мальчика, с кулаками. Схватила за плечи и надавала
пощечин. Наверное, еще и кричала что-то при этом. В голове у меня помутилось, я совсем
потеряла над собой контроль. Мне стало ужасно стыдно-по-моему, это был шок. Ведь до
этого я никогда не поднимала руку на ребенка. Но в тот момент я была сама не своя.
Дети как один уставились на меня. Кто стоял, кто сидел - все как один повернулись в
мою сторону. Все было у них перед глазами: бледная как полотно учительница, упавший на
землю Наката, полотенце в крови. На какое-то время все точно замерли - не шевелились и
молчали. Лица детей застыли бесстрастными бронзовыми масками. В лесу наступила тишина.
Слышны были только голоса птиц. Я и сейчас живо представляю эту картину.
Прошло какое-то время. Не так много, наверное, хотя показалось, что минула целая
вечность, задвинувшая меня куда-то на самый край вселенной. Наконец я пришла в себя. В
окружающий мир вернулись краски. Спрятав за спину окровавленное полотенце, я бросилась к
лежавшему на земле Накате, подняла, прижала к себе и стала приговаривать: "Прости!
Пожалуйста, прости свою плохую учительницу!" Но мальчик, похоже, еще был в шоке. Он
смотрел на меня пустыми, непонимающими глазами, и мои слова, скорее всего, до него не
доходили. Не отпуская его, я обернулась к ребятам и сказала, чтобы они занялись грибами. Они
сразу послушались, будто ровным счетом ничего не произошло, по-моему, так и не поняв, в чем
дело. Все было слишком необычно и неожиданно.
Так я и стояла, окаменевшая, крепко притиснув к себе Накату. Хотелось умереть на этом
самом месте, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Скоро сюда ворвется война, страшная и
жестокая, погибнет множество людей. Я уже не понимала, правильно ли воспринимаю
окружающее. Ту ли вижу перед собой? Те ли краски? Те ли птичьи голоса слышу?.. Я одна в
лесу, в полной растерянности, истекающая кровью, в душе - гнев, страх, стыд. И я заплакала,
тихо-тихо, еле слышно.
А потом на детей свалилось это .
Теперь Вы, конечно, понимаете, почему я не смогла рассказать военным все так
откровенно. Была война, и мы все жили как предписывала "идея". Поэтому я и не сказала
ничего о месячных и о том, как била по щекам Накату, когда тот нашел мое полотенце. Как я
уже писала, я ужасно переживаю, что очень помешала Вашей работе, Вашим исследованиям.
Теперь, рассказав все как было, я словно камень сняла с души.
Как ни странно, никто из моих учеников не запомнил ни злополучного полотенца, ни
избиения Накаты. Безобразная сцена просто выпала у них из памяти. Я убедилась в этом позже,
когда все кончилось, постаравшись намеками выяснить, что они помнят. Видимо, на ребят уже
действовала сила, лишившая их сознания.
Мне, как классному руководителю, хочется поделиться е Вами впечатлениями о Накате. Я
не знаю, что с ним стало. Мальчика отвезли в Токио, в военный госпиталь. От американского
офицера, который беседовал со мной после войны, я слышала, что Наката довольно долго был в
коме, но в конце концов пришел в себя. Никаких подробностей офицер не сообщил. Полагаю,
Вам об этом известно больше, чем мне.
Наката был из эвакуированных. Таких детей в нашем классе оказалось пятеро. Из них он
учился лучше всех, умный был мальчик. Симпатичный, всегда аккуратно одетый. Но очень
тихий, нелюбопытный какой-то. На уроках руку никогда не поднимал, зато когда вызывали,
всегда отвечал правильно, рассуждал здраво. Легко усваивал новый материал - по всем
предметам. В любом классе найдется такой ученик. Даже если с ним не заниматься, он сам
будет все делать, перейдет в более сильную школу и в конечном итоге займет достойное место
в обществе. Прирожденные способности.
Однако в этом мальчике кое-что меня, как учителя, беспокоило. Временами я замечала в
нем безразличие, покорность. Он брался за любое дело, за самую сложную задачу, но, решив ее,
почти не радовался. Я никогда не замечала, чтобы он сопел от натуги, переживал из-за ошибок.
Не вздохнет, не улыбнется. Все делал с таким видом, словно хотел сказать: ну, надо - значит,
надо. Так рабочий на заводе закручивает отверткой какие-нибудь винтики в деталях, которые
двигаются по конвейеру.
Полагаю, все дело было в семье. Конечно, с жившими в Токио родителями Накаты я не
была знакома, поэтому точно сказать не могу. Но за все время работы в школе я не раз
встречалась с такими примерами. Когда взрослые, имея дело с одаренными детьми, ставят
перед ними новые и новые цели. Нередко получается, что дети, чересчур озабоченные
решением этих задач, постепенно теряют свойственную их возрасту свежесть ощущений,
радость от достижения цели. Замыкаются в себе, перестают давать волю чувствам. И нужно
потратить много времени и сил, чтобы отомкнуть детскую душу. Детские души податливы, их
легко можно согнуть. Но, раз согнувшись, они застывают, и распрямить их очень трудно. Часто
даже невозможно. Хотя Вы же специалист в таких вопросах, и не мне Вам об этом
рассказывать.
И вот еще что: глядя на мальчика, я не могла не заметить: на нем лежит тень, которую
оставляет на человеке пережитое насилие. Не раз в выражении лица, в поступках Накаты
читался мимолетный испуг - своего рода рефлекс на недобрую силу, действие которой он
долго на себе испытывал. Что это было? Не знаю. Наката выучился себя контролировать и
умело маскировал этот испуг. Однако ему не удавалось скрыть легкую судорогу, пробегавшую
по его телу, когда что-то случалось. Думаю, он столкнулся с насилием в семье. Я поняла это,
ежедневно общаясь с детьми.
В деревне грубость - в порядке вещей. Почти у всех наших школьников родители были
крестьяне. Жили очень тяжело, едва сводили концы с концами. Работали с утра до вечера,
уставали, конечно, и предпочитали пускать в ход кулаки, чем объясняться, если что не так. Это
ни для кого не секрет. Дети к этому относились безучастно - ну, подвернулся под горячую
руку, велика важность! - их. это не травмировало. Но у Накаты отец был профессором в
университете, да и мать - насколько я могла судить по ее письмам - была женщиной хорошо
образованной. Короче, элитная городская семья. Так что если у них дома кто и распускал руки,
то это было не то насилие, от которого каждый день страдали деревенские дети, а какое-то
другое, более сложное и глубокое. Насилие, оставлявшее шрамы в душе ребенка.
Поэтому я ужасно переживаю из-за того, что набросилась тогда, в горах, на Накату, -
пусть я и не сознавала, что творю, и глубоко раскаиваюсь в своем поступке. Ни в коем случае
нельзя было этого делать. Ведь его вместе с другими детьми вывезли из Токио, почти насильно
разлучив с родным домом. Мальчик очутился в незнакомой среде и уже готов был открыть мне
свою душу.
А я его избила, и, может быть, навсегда погубила скрытые способности. Мне хотелось
как-то исправить ошибку, но ничего не вышло. Накату в бессознательном состоянии перевезли
в столицу, в госпиталь, и больше я его не видела. Ах, как жаль!.. Я до сих пор живо помню лицо
Накаты, когда я его ударила. Очень испуганное и какое-то обреченное, оно по-прежнему у меня
перед глазами.
Письмо и без того получилось слишком длинное, но в заключение позвольте сказать еще
одну вещь. Моего мужа убили на Филиппинах перед самым концом войны. Надо сказать,
сильного шока от этого известия я не испытала. Почувствовала только полное бессилие. Не
отчаяние, не тез, а именно бессилие. Не проронила ни слезинки. Почему? Потому что знала
зар
...Закладка в соц.сетях
