Жанр: Драма
Рассказы
...да я произнес эти слова, мне показалось, что я
подписал контракт, который никогда не смогу исполнить и вот почему:
во-первых, Серафино был в два раза толще и крупнее меня; никто не считал
его мужественным, потому что он был рыхлый, как мешок тряпок, с жирными
боками, вялыми плечами и лицом без единого волоска, гладким и
бесформенным, но он был крупным и я его побаивался; во-вторых, я не
испытывал к Сестилии сильного чувства, по крайней мере такого, чтобы
отправиться на каторгу ради нее. Да, она мне нравилась, но только до
определенной степени, и я ничего не имел бы против ее романа с Серафино.
Но теперь я был полон тщеславия, так как знал, что все считают меня
крутым, и мне не хотелось их разочаровывать. И действительно, после этого:
"Но теперь я с ним разберусь", - все лезли ко мне с помощью и советами, и,
наконец, придумали план. Следует отметить, что Серафино уже давно
собирался жениться на одной гладильщице по имени Джулия. И вот, мы решили,
что Серафино, Джулия, Сестилия, я и другие должны отправиться в бар, чтобы
отметить мое возвращение. Там через некоторое время я должен был напасть
на Серафино со своим пресловутым ножом, чтобы заставить его оставить в
покое Сестилию и как можно скорее жениться на Джулии. Кажется, это была
идея брата Джулии, так как он по поводу этого испытывал наибольший
восторг. И все остальные были в большей или меньшей степени против
Серафино, так как было известно, что он не был хорошим другом. Если бы мне
это предложили полгода назад, я бы им ответил: "Вы что, с ума посходили?
Как я могу напугать Серафино? И потом ради кого, ради Сестилии?" Но теперь
все было по-другому, я был крутой, влюбленный в Сестилию, и не мог
отступать. Я весь напыжился, выпятив грудь вперед, и сказал: "Я сам
разберусь". И кто-то очень осмотрительный сказал мне: "Но только смотри
осторожнее, ты должен только напугать его... А не убивать". "Я сам
разберусь", - повторил я. В назначенный вечер мы все собрались в баре. Кто
же там был? Там были Серафино, Джулия, Сестилия, Маурицио - дядя, два
брата Помпеи, Террибили с гармонью и я. Все были знакомы с планом,
завсегдатаи бара и я, так как мы вместе его придумали, Джулия и Сестилия,
потому что их тоже предупредили, только Серафино должно быть что-то
подозревал, так как пришел туда неохотно и все время молчал. С Сестилией
мы держались на расстоянии, холодно, даже не смотрели друг на друга.
Джулия же наоборот была очень оживленной, все время смеялась, обнажая свои
десны, как у лошади. Полная надежды, она вертелась около Серафино.
Остальные шутили и болтали, однако как то напряженно, так как
чувствовалась определенная атмосфера. Я тем временем испытывал настоящий
страх и время от времени поглядывал на Сестилию в надежде, что во мне
пробудится ревность, и это придаст мне мужества. И нельзя сказать, что она
мне не нравилась: идеально стройная фигура, королевская походка, черные
локоны, ниспадающие вдоль лица, большие черные глаза. Но чтобы из-за нее
отправиться на каторгу - это уж слишком! Я даже чуть не крикнул Серафино:
"Забирай ее себе и забудем про это". Но это мог сказать только прежний
Луиджи, тот, что существовал до случая с Джино. Новый же Луиджи наоборот,
должен был достать нож и не сдаваться так легко.
Мы сидели за одним из столиков на открытом воздухе под навесом и
заказывали вино и бублики. Вскоре, наверное благодаря воздействию вина,
все стали очень веселыми и оживленными. Болтали, пили, подтрунивали друг
над другом, и, когда Террибили заиграл на гармони, и две женщины не хотели
танцевать, они начали танцевать самбу друг с другом. Я вам скажу, что я бы
тоже смеялся, если бы не испытывал такого страха. Это надо было видеть,
как они танцевали друг с другом. Одни подражали женщинам мимикой и
движениями, другие обнимали их за талию, приподнимали, заставляли их
поворачиваться вокруг своей оси и потом припадать к земле. Все смеялись до
упаду, не смеялись только я и Серафино. Он снял свою куртку и остался в
одной майке, обнажив свои смуглые, пухлые руки, как у женщины, и я про
себя подумал, что одного его удара будет достаточно, чтобы уложить меня на
землю. Мне стало грустно от этой мысли, и, рассерженный, я сказал
Сестилии: "Ведьма ты, больше ты никто. Мы с тобой еще поговорим". Она
пожала плечами, не сказав ничего. Между тем время шло и мне начали
подавать знаки, что пора было начинать. Они, конечно, молодцы, думают, это
так легко. Речь шла о том, чтобы нагнать на Серафино бесконечный страх,
отбить у него всякую охоту высовываться. Это только легко сказать. Тот кто
ходит в кино и смотрит как, актеры обмениваются имитационными ударами и
револьверными выстрелами, которые никому не причиняют вреда, может
подумать, что напугать кого-нибудь ничего не стоит. На самом же деле это
совсем не так. Чтобы напугать человека, нужно произвести такое
впечатление, что ты действительно хочешь его убить. А это очень трудно,
когда, как в случае со мной, его надо всего лишь запугать. К счастью, тут
был этот случай с Джино. Хотя я сделал это один раз по ошибке, все думали,
что я это сделал нарочно. Я смотрел на Сестилию и мне хотелось, чтобы она
кокетничала с Серафино: это разогрело бы мне кровь. Она же сидела в
стороне сдержанная и молчаливая, как будто оскорбленная. Джулия же
наоборот так и лезла к Серафино и смеялась над каждым пустяком, обнажая
свои десны.
Наконец, когда гармонь умолкла, я, почти не думая, может быть, потому
что до этого я много об этом думал, встал из-за стола и сказал Серафино:
- Ну, в чем дело? Мы тебя пригласили отметить мое возвращение, а ты
не пьешь, все время молчишь. Сидишь тут мрачный, будто недовольный тем,
что я уже не за решеткой.
- Да нет, Луиджи, что ты. Просто у меня побаливает живот, вот и все.
- Нет, ты недоволен. Потому что, пока меня не было, ты ухлестывал за
Сестилией, и мое возвращение тебе совершенно ни к чему - вот чем ты
недоволен.
Я повысил голос и подумал про себя: "Я все еще на земле, но я должен
подняться, подняться, как самолет, набирающий высоту, если я не поднимусь,
я упаду". Теперь все с чувством удовлетворения смотрели, как я напал на
Серафино, как спектакль. Я заметил, как стало бледным, точнее серым это
его толстое, гладкое лицо без единого волоска. Тогда, перегнувшись через
стол, я схватил его за майку и, крутанув ее, внушительно сказал:
- Ты должен оставить Сестилию, понял? Ты должен ее оставить, потому
что мы любим друг друга.
Серафино посмотрел на Сестилию в надежде, что она опровергнет это, но
она, как настоящая ведьма, скромно опустила глаза. Джулия взяла Серафино
под руку и сказала: "Серафино, пойдем отсюда". Бедняга, она пыталась
воспользоваться моментом. Серафино что-то пробормотал, потом встал и
сказал:
- Я ухожу. Я не хочу, чтобы меня оскорбляли.
Джулия, довольная, тоже встала, сказав:
- Я тоже ухожу.
Но Серафино ее остановил:
- Ты оставайся, ты мне не нужна.
Взяв свою куртку, он вышел.
Все тут же посмотрели на меня, ожидая от меня дальнейших действий.
Брат Джулии сказал:
- Луиджи, он уходит. Что будешь делать?
Я сделал жест рукой, как бы говоря: "Спокойно!" - и подождал, когда
Серафино выйдет из бара. Затем я встал и бегом помчался за ним. Я догнал
его на бульваре Стен Аврелия. Он шел один по темной, длинной, широкой
улице, и на меня снова напал страх, когда я увидел его огромную фигуру. Но
теперь отступать было поздно. Запыхавшись, я нагнал его, схватил за руку и
сказал ему:
- Подожди, мне нужно с тобой поговорить.
Я почувствовал его руку, массивную, но дряблую, как будто без
мускулов, и, несмотря на его сопротивление, мне удалось затащить его в
одну из темных ниш в стене. Я подумал: "Боже, помоги мне". И хотя я
испытывал страх, я прижал его одной рукой к стене, а другой занес над ним
нож и сказал:
- Сейчас я тебя убью, Серафино.
Если бы он схватил меня за руку, он разоружил бы меня, потому что я
скорее позволил бы себя разоружить, чем совершил бы преступление. Однако
вместо этого я почувствовал, что он почти без чувств съезжает вниз по
стене, к которой я его прижал. "О боже", - сказал он с глупым видом, то же
самое, что вначале подумал я, чтобы придать себе мужества. Он так и
остался сидеть, с закрытыми глазами, и я понял, что добился своего.
Я опустил руку с ножом и сказал:
- Ты знаешь, что я сделал с Джино?
- Да.
- Знаешь, что я могу сделать то же самое и с тобой, но только уже
по-настоящему?
- Да.
- Тогда оставь в покое Сестилию.
- Но я даже не вижу ее, - сказал он, вновь набираясь мужества.
- Этого мало. Ты еще должен решить вопрос с Джулией. Понял?
И я занес руку.
Дрожа всем телом, он ответил:
- Я сделаю это, Луиджи, только отпусти меня.
Я повторил:
- Если ты этого не сделаешь, я убью тебя, не сегодня так завтра.
- Я женюсь на ней, - сказал он.
- А теперь зови ее, - приказал я ему.
Он поднес ладонь ко рту и позвал:
- Джулия, Джулия.
Сразу же, пересекая бульвар, нам навстречу выбежала Джулия, бедная
девушка.
- Серафино хочет поговорить с тобой, - сказал я, - да вы идите, я
возвращаюсь в бар.
Я посмотрел им вслед и вернулся под навес.
Я весь вспотел, и чуть не падал на землю, как Серафино, когда я
угрожал ему ножом. Но все сидевшие за столом встретили меня возгласом: "Да
здравствует чемпион!". Террибили заиграл на гармони самбу, остальные снова
начали дурачиться, а Сестилия тихо сказала мне:
- Потанцуем, Луиджи.
Когда мы танцевали, она сказала мне на ухо: "Неужели ты подумал, что
я тебя больше не люблю?" Я отвел ее в самый темный угол и поцеловал. Так
мы помирились.
На следующий день я думал, что Луиджи уже забыл о страхе, но, когда я
вошел в бар, я увидел, что он робко смотрит на меня. Потом он сказал мне:
"Давай помиримся, ты не против?", - и предложил мне выпить. Он начал
рассказывать мне о себе и о Джулии, намеками давая мне понять, что они
собираются пожениться. Я почти не верил своим ушам: Серафино женится из
страха передо мной. Я хотел сказать ему: "Да брось ты, будь смелее, разве
ты не такой же, как я?". Но я не мог этого сделать, так как теперь я был
сильный, с ножом за пазухой, из тех, кто руководит. И Серафино верил в это
так же, как и все остальные.
Они действительно поженились, меня пригласили на свадьбу, и брат
Джулии сказал мне, что все это получилось только благодаря мне. Но потом
пришлось жениться и мне. Всю эту кашу я заварил ради Сестилии, и теперь
должен был доказать, что сделал это действительно ради нее. Нельзя
сказать, что мне ничего не стоило жениться на ней, потому что, в мое
отсутствие она кокетничала с Серафино, но отступать я уже не мог. Когда мы
поженились, на свадьбу, естественно, пришли также Серафино с Джулией,
которая уже ждала ребенка. И Серафино, бедняга, обняв меня, сказал:
"Да здравствует Луиджи!".
"Да, - подумал я, - черта с два он здравствует".
Но с того момента я больше не ношу с собой ножа.
Альберто МОРАВИА
ЕСТЕСТВЕННО
В три часа дня по улице Люнгара не ходит никто, даже родственники
заключенных в Королеве Коэли. А в весеннее время эта улица очень красива,
вдоль нее выстроены красивые здания, за стенами садов видны деревья,
тротуар освещает солнце, яркое и нежное, от которого хочется идти по улице
с закрытыми глазами, как слепой. И вот на этой солнечной улице, как раз
около трех, я увидел перед собой парочку. Он, должно быть, не был красив,
это казалось даже со спины: его черная головка была жирной от бриолина, на
нем была очень короткая шинель, тесные брюки, ноги его были кривыми.
Почему мужчина с кривыми ногами вызывает грустные мысли? Кто его знает.
Эти кривые ноги я видел в первый раз, спина же его показалась мне
знакомой.
Представьте себе античную статую женщины, голую, с мраморными боками,
мраморными плечами, мраморными ногами. Наденьте на эту статую черное
платье, но неаккуратно, не расправляя его, так, чтобы оно, все в складках,
покрывало эти пышные формы из мрамора, и тогда у вас будет представление,
какой была она.
Даже голова ее была как у статуи, но только другой, намного меньшей.
Вобщем, голова девочки, прикрепленная к шее сформировавшейся женщины. Я
вспомнил эту разницу и сразу понял - это была Куколка, ее так прозвали
потому, что, хотя на вид ей было больше восемнадцати лет, по уму ей можно
было дать четыре. Она недавно приехала в Рим из города Риэти и работала
машинисткой. Так как у нее не было жениха, она казалась серьезной
девушкой. Я заметил ее, мне ее даже представили, но ее простота мешала
познакомиться с ней поближе: мне нравились женщины с изюминкой, немного
кокетливые, Куколка же была, как говорится, сама доброта.
Все знают, как иногда случается. Ты видишь женщину каждый день, и она
ничего для тебя не значит, вдруг ты ее встречаешь и, неизвестно почему,
влюбляешься в нее. Так было и в тот раз на Люнгаре. Я подумал: "Смотри-ка,
она действительно очень-очень красивая". И тут я готов был локти кусать,
что не замечал этого прежде, к тому же их вид говорил о том, что у них был
интимный разговор, значит место было уже занято. Однако произошло то, чего
я никак не ожидал: парень схватил Куколку за руку и поднял другую руку,
будто хотел ударить ее. Куколка отпрянула назад, при это увидев меня. Она
тут же позвала меня: "Синьор Паолино, Синьор Паолино".
Я не задиристый, напротив, у меня мирный характер, и это сразу по мне
видно: я невысокого роста и, к сожалению, хотя и молодой, но уже пузатый.
Но пузо - это, все же, не так смешно, как кривые ноги. Как бы то ни было,
но от этого зова, как раз в тот момент, когда я разглядел красоту Куколки,
я весь напрягся. Я тут же ответил: "Синьорина Куколка?" Теперь у меня на
пути был этот кривоногий парень с длинным, вытянутым лицом и огромным
красным носом. Куколка сказала: "Синьор Паолино, скажите этому, чтобы он
оставил меня в покое. Он все время меня преследует, а тут еще и руки
распускать начал".
Грозный, каким, я считал, должен быть Геркулес, я набросился на него:
- Чего тебе надо?
- Да я...
- Могу я узнать, чего тебе надо?
- Я вообще-то...
- Иди отсюда, а то...
- Хорошо, хорошо.
Он бросил на меня взгляд, значение которого я так и не понял, и пошел
прочь вдоль стены.
Теперь мы были одни. Я чувствовал себя героем, потому что мне в
первый раз в жизни удалось обратить кого-либо в бегство. Я почувствовал
себя им еще больше, когда Куколка посмотрела на меня своими большими
черными глазами и сказала мне своим детским голоском: "Синьор Паолино
проявил настоящее мужество. Если бы не вы, не знаю, что бы я делала".
Мы отправились вместе с ней в направлении Ворот Сеттиманы; пройдя
через ворота, я пригласил ее на чашечку кофе, и она согласилась. Как
видите, все произошло очень естественно, без всякого умысла: встреча, крик
Куколки, разборка, кофе, - все это было случайным. В тот час бар был пуст.
На пороге, освещенном солнцем, кот облизывал себя языком. Радио что-то
тихо напевало. Звонким голосом я заказал два кофе и так же естественно
предложил ей еще одну вещь: пойти в кино. Она сделала очень огорченное
лицо: "Очень жаль, но я должна идти домой, мама должна мне позвонить из
Риэти".
Растерянный, я пробормотал что-то вроде того, что мы могли бы
увидеться на следующий день. Она же очень естественно сказала: "Знаете,
что мы можем сделать? Мы пойдем вместе ко мне домой, и вы составите мне
компанию, пока я буду ждать звонка".
Пока мы шли с ней по улице, я продолжал думать, что все было
естественно: она все время стремилась быть со мной, ей не хотелось со мной
расставаться, она пригласила меня к себе домой. И что может быть более
естественным, чем на лестничной площадке взять ее руку и поднести ее к
своим губам. "Синьор Паолино, я не думала, что вы такой решительный", -
пробормотала она, однако расслабила руку. Так мы прошли четыре этажа, рука
в руке, она впереди, я сзади, так как лестница была очень узкой. Мы
поднялись на пятый этаж, Куколка позвонила в дверь, и еще более
естественно, чем она, на пороге появилась хозяйка квартиры, пожилая
женщина в черном, с лицом, усыпанным волосатыми родинками, на груди у нее
был медальон с серой фотографией покойника.
- Синьорина, вы же знаете что мужчин водить в дом нельзя, - сказала
она.
- Но это мой двоюродный брат. Мы зайдем в прихожую всего на минутку,
чтобы подождать телефонного звонка.
- Ну ладно, на этот раз заходите.
И вот мы уселись в прихожей, я на сундуке, она на плетеном кресле.
Прихожая была в тени, с двумя закрытыми дверьми и темным коридором,
ведущим в глубь дома. Какое-то время мы сидели молча, глядя друг на друга.
Я улыбнулся ей, она в ответ улыбнулась мне. Я, набравшись мужества,
приблизился к ней и снова взял ее за руку. Она не отдернула ее, лишь
вздохнула.
- Почему вы вздыхаете? - спросил я.
- Синьор Паолино, мне бы тоже хотелось думать только о любви. Но как
можно думать о любви, когда есть кое-какие заботы.
Тон, которым она произнесла эту фразу, я не мог назвать иначе, как
естественным. Да, Куколка была естественной, со своей прекрасной
наивностью простой, искренней девушки. Я нравился ей, она от меня этого не
скрывала, но, к сожалению, было что-то такое, что мешало ей думать только
обо мне. Я настаивал вполголоса, но на этот раз она заставила себя
просить. Она сидела, склонив голову на грудь, и, сколько я ни пытался
взять ее за подбородок и разговорить ее, она все время упрямо отвечала
мне, что это мне будет неинтересно. Наконец, она решилась и, все так же
естественно, отчаянным голосом очень расстроенной маленькой девочки
сказала:
- Хозяйка мне вчера устроила такую сцену за то, что я опаздываю с
оплатой счета. И знаете, почему я жду звонка моей матери? Чтобы
договориться с ней. Завтра я покидаю Рим, возвращаюсь в Риэти.
- Но я не хочу, чтобы вы уезжали из Рима, - галантно ответил я.
И она, польщеная, преисполненная благодарности, почти не веря,
спросила:
- Это правда, синьор Паолино, вы действительно не хотите, чтобы я
уезжала?
Тогда я был не очень богат, я занимаюсь переплетным делом, но с собой
ношу только пять или десять тысяч лир на карманные расходы. Ее рука была в
моей руке, расслабленная, доверчивая, нуждающаяся в защите. Я сказал:
- Послушайте, Куколка, я не богат, но если речь идет о небольшой
сумме, я готов одолжить вам ее.
Мне показалось, что она внезапно почувствовала себя плохо, так как
она вскочила, ничего не сказав, и скрылась в коридоре. Растерянный, думая,
не обидел ли я ее случайно, я сидел на слишком высоком для меня сундуке,
свесив ноги, и ждал ее. В коридоре тем временем начиналась оживленная
дискуссия вполголоса. Один очень быстро говорил, другой так же быстро ему
отвечал. Казалось, вся квартира наполнилась шепотом. Наконец, пришла
Куколка, держась важно, сдержанно, с достоинством, она села вдали от
сундука. Я заметил это, но не сказал ни слова. Она начала оправдываться:
"К сожалению, синьор Паолино, звонка до сих пор не было", - и я посчитал
это намеком на отказ от предложенной мною суммы.
Но вот снова появилась хозяйка и встала на пороге, выпятив вперед
грудь с медальоном. Она сказала Куколке, даже не посмотрев в мою сторону:
- Синьорина, вот счет. Хорошо бы вам его оплатить, прежде чем уйти. Я
не могу больше ждать.
Она вытянула вперед руку, держащую этот счет. Я подумал, что по
логике естественности, согласно которой я постепенно оказался в этой
прихожей, я должен был взять этот счет, отсчитать деньги и оплатить его. Я
должен был так сделать, и я сделал так. Сумма была немногим менее десяти
тысяч лир. Я достал из кошелька купюру, завернул ее в счет и с важным,
снисходительным видом протянул ей ее со словами: "Хорошо, хорошо, вот,
возьмите и идите". Куколка благодарным тоном воскликнула:
- Ой, синьор Паолино, вам не стоило...
- Тогда все остальное, вы мне заплатите потом, - сказала она сухим
голосом и ушла.
Я чувствовал себя героем как никогда, кровь стучала в жилах, как
после холодного душа, такое состояние возникает у любого мужчины,
совершившего великодушный поступок.
- Ну и ведьма эта хозяйка, - сказал я возмущенно.
Куколка встала и скрылась в коридоре.
И вот я снова один, оставленный на произвол судьбы в такой тайной,
неожиданной, необъяснимой манере. Прошло что-то около получаса, за это
время я слышал несколько раз в глубине коридора тихий оживленный разговор
двух человек, которые советовались друг с другом. Прошло еще столько же в
абсолютной тишине, как будто в квартире кроме меня больше никого не было.
У меня болело все тело от сидения на этом жестком, высоком сундуке, я
встал и начал ходить по прихожей. Затем, движимый все той же
естественностью положения, я осмелился на цыпочках выйти в коридор.
Немного света пробивалось из-за закрытой двери, я осторожно приоткрыл ее и
заглянул внутрь. Комната была пустая и бедная, как раз для того, чтобы
сдавать внаем, со старой, мрачной мебелью. Из окна без занавесок в комнату
входил свет, грустный и спокойный. И я увидел Куколку, лежащей на железной
кровати на спине и читающей иллюстрированный журнальчик. Она была увлечена
чтением со всей своей безграмотностью, брови нахмурены, должно быть, она
читала по слогам. По правде говоря, в первый момент я раскрыл рот от
неожиданности: я жду ее в прихожей, а она себе спокойно наслаждается
комиксами. Наконец, я смог выговорить:
- Что такое, я сижу в прихожей, жду, а вы в это время...
Она подскочила и быстро сказала мне:
- Пожалуйста, синьор Паолино, идите, если синьора нас увидит, то мне
не поздоровится.
- Но междугородный звонок...
- Возвращайтесь в прихожую, я сейчас приду.
Я хотел сказать: "Что-то я не пойму, кто из нас сумасшедший, ты или
я", - но у меня не хватило духа. Я снова возвратился в прихожую и начал
ждать. Сначала прошло десять минут, которые готов подождать каждый, когда
ждет женщину, потом еще десять лишних, потом еще десять, которые были
совсем ни к чему, и, наконец, еще десять, совершенно не входящих в
программу. Я вспотел, и мне было холодно. Мне казалось, что я врос в свою
одежду. Мне казалось, что мои ботинки сами собой расшнуровываются, я
больше ничего не понимал. Вот снова появилась эта мрачная хозяйка.
- А кого вы ждете? - спросила она.
- Синьорину Куколку.
- Она ушла.
- Разве ей не должны были позвонить из другого города?
- Она поговорила и ушла.
- Но откуда она вышла? Я все время был здесь.
- Здесь есть черный ход, наверное, через него.
Я пришел в себя, когда вышел из этого проклятого дома, одураченный и
ослепленный, как в Луна-парке, когда выходишь из пещеры неожиданностей,
полной призраков, скелетов, воя и криков. Все продолжало идти естественно,
без всякого вмешательства, как по маслу. Но теперь я понимал, что это была
естественность не любовного приключения, а обмана. Нетвердой походкой я
притащился на площадь Мастай, вошел в бар и заказал кофе.
Тут я вижу, что кто-то пристально на меня смотрит, я смотрю на него и
узнаю парня с кривыми ногами. Я сказал смущенно:
- Извините, я тогда... Но вы должны были понять.
- Что?
- Что вы были правы, когда хотели ударить эту девчонку.
- Как, и вы тоже?
Мы рассказали друг другу наши истории, и они точно совпали:
междугородный звонок, нужда в деньгах, хозяйка со счетом, ожидание,
исчезновение. Единственной разницей было то, что он притаился на улице, и,
когда Куколка вышла, он напал на нее. В заключение он сказал, почти
печально:
- Я хотел вас предупредить, но вы мне не дали. Понятно, вы хотели
выглядить мужчиной перед Куколкой. Но если бы вы меня послушали, то
сэкономили бы десять тысяч лир.
- Девушка зовет меня и просит моей помощи. Любой на моем месте
поступил бы точно так же, разве не так? - возмущенно ответил я.
- Естественно, - согласился он.
Закладка в соц.сетях
