Рассказы

Альберто МОРАВИА
Рассказы
ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ
ЕСТЕСТВЕННО
ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ
Альберто МОРАВИА
ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ
Профессор настаивал, а я все время повторял ему: "Осторожнее,
профессор, эти девчонки слишком простые, деревенщина... Подумайте, что вы
делаете... Лучше вместо нее взять кого-нибудь из Рима... Все чочарки
деревенские, неграмотные". Последнее слово особенно понравилось
профессору: "Неграмотная... Это мне как раз и требуется... По крайней мере
она не будет читать комиксы... Неграмотная". Профессор был пожилым
человеком с белой острой бородкой и усами, он преподавал в лицее. Но
основным его увлечением были развалины. Каждое воскресенье и даже в другие
дни он ходил то туда, то сюда: на улицу Аппиа, в Римский Форум, или в
Термы Каракаллы, - и рассказывал о развалинах Рима. А дом у него был
завален книгами по развалинам и разными другими, как библиотека. Они
начинались у входа, где их было порядочное количество, прикрытых какими-то
зелеными занавесками, и далее были разложены по всему дому: в коридорах,
комнатах, кладовках, только в ванной и на кухне их не было. Эти книги он
берег как зеницу ока, и горе тому, кто осмелился бы тронуть их. Казалось
невозможным, чтобы он все их прочел. И все равно, как мы говорим в
Чочарии, он никак не мог набить себе брюхо, и когда он не был в лицее, или
не давал уроки на дому, или не рассказывал о развалинах, он ходил на рынок
подержанных книг, копался в них и затем выходил оттуда со стопкой книг под
мышкой. В общем, он собирал коллекцию, так же, как мальчишки
коллекционируют марки. И для меня было загадкой то, почему он настаивал на
том, что хочет нанять служанкой девушку именно из моей местности. Он
говорил, что они честные, и у них нет дурных мыслей в голове. Говорил, что
деревенские девушки радуют его своими щечками, красными, как яблоки.
Говорил, что они хорошо готовят. Так как не было и дня, чтобы он не
заглянул ко мне в швейцарскую с разговорами о неграмотной девушке из
Чочарии, я написал приятелю, и он ответил мне, что есть тут как раз на
примете одна девушка по имени Туда, которой не было еще и двадцать лет.
Но, как написал мне приятель, у Туды был один недостаток: она не умела ни
читать, ни писать. Но я ответил ему, что это как раз та, которая нужна
профессору - неграмотная.
В Рим Туда приехала вечером вместе с моим приятелем, и я поехал
встречать ее на вокзал. С первого же взгляда я понял, что это была
настоящая Чочарка, из тех, что могут работать в поле с утра до вечера без
отдыха, или ходить по горным тропам с пятидесятикилограммовыми корзинами
на голове. У нее были, красные щеки, которые так нравились профессору,
коса, обмотанная вокруг головы, черные соединенные брови, круглое лицо, и,
когда она улыбалась, она обнажала свои белые зубы, которые женщины в
Чочарии чистят листом мальвы. Она была одета не как Чочарка, это так, но у
нее была характерная чочарская походка: она не касалась каблуками земли. У
нее были мускулистые икры, которые очень красиво смотрятся, обмотанными
ремнями - частью чочарской обуви. В руке у нее была корзинка, и она
сказала, что это для меня - дюжина яиц дневной давности, в соломе,
прикрытых фиговыми листочками. Я сказал, что лучше отдать их профессору,
чтобы произвести хорошее впечатление, но она сказала, что и не думала о
профессоре, потому что каждый господин должен иметь курятник в доме. Я
рассмеялся и, слово за слово, пока мы ехали домой в трамвае, понял, что
она была настоящей дикаркой: она ни разу не видела ни поезда, ни трамвая,
ни шестиэтажных домов. В общем, безграмотная, как и хотел профессор.
Мы приехали домой, и я сначала отвел ее в швейцарскую, чтобы
познакомить со своей женой, затем мы поднялись на лифте в квартиру
профессора. Он сам открыл дверь, так как у него не было прислуги; работу,
связанную с уборкой и приготовлением пищи, обычно выполняла моя жена. Как
только мы вошли, Туда отдала ему в руки корзину и сказала:
- На, профессор, возьми, я принесла тебе свежих яиц.
Я сказал ей:
- Профессору нельзя говорить "ты".
Но профессор наоборот одобрил:
- Называй меня на "ты", дочка.
Он объяснил мне что это было римское "ты", древние римляне, как и
жители Чочарии, не знали "вы" и обращались друг к другу просто, как будто
это была одна семья. Затем профессор отвел Туду на кухню. Кухня была
большая, с газовой плитой и алюминиевыми кастрюлями, в общем, всем
необходимым, и объяснил ей, как все работает. Туда все выслушала молча и
серьезно. Наконец, она сказала своим звонким голосом:
- Но я не умею готовить.

Удивленный профессор спросил:
- Как? Мне сказали, что ты умеешь готовить.
- В деревне я работала... с мотыгой. Да, мы готовили, но это так,
лишь бы поесть. А такой кухни, как эта, у меня никогда не было.
- А где ты готовила?
- В шалаше.
- Гм, - сказал профессор, поглаживая бородку, - мы тоже готовим так,
лишь бы поесть... допустим, тебе надо приготовить мне обед, лишь бы
поесть, что ты будешь делать?
- Приготовлю тебе макароны с фасолью, потом ты выпьешь стакан вина...
ну и поешь орешков или инжира.
- И это все... ничего на второе?
- Как на второе?
- Я говорю, никакого второго блюда: мяса, рыбы?
На этот раз она рассмеялась от души:
- Но если ты съешь макароны с фасолью с хлебом, разве тебе этого не
хватит? Чего тебе еще надо? Я после тарелки с макаронами с фасолью с
хлебом работала мотыгой целый день. А ты даже не работаешь.
- Я тоже работаю - учу, пишу.
- Ну и будешь учить. Но настоящую работу делаем мы.
В общем, ее невозможно было убедить, что было нужно, как говорил
профессор, "второе". Наконец, после долгих разговоров, мы решили, что моя
жена какое-то время будет учить Туду готовить. Затем мы прошли в спальню
для служанки, красивую комнату, с кроватью, комодом и шкафом, окна
выходили во двор. Оглянувшись вокруг, она тут же сказала:
- Я буду спать одна?
- А с кем ты хочешь спать?
- В деревне мы спали впятером в одной комнате.
- Эта - вся для тебя.
Наконец, я ушел, сказав ей, чтобы она была внимательной и хорошо
работала, потому что я был за нее в ответе как перед профессором, так и
перед приятелем, который прислал мне ее. Уходя, я услышал, как профессор
объяснял ей:
- Все эти книги ты должна протирать каждый день метелочкой из перьев
и тряпочкой.
Она спросила:
- А что ты делаешь со всеми этими книгами, для чего они тебе?
- Они для меня то же, что и для тебя мотыга в деревне, я с ними
работаю, - ответил он.
- Да, - сказала она, - но у меня только одна мотыга.
После этого профессор время от времени заходил в швейцарскую и
рассказывал мне о Туде. По правде говоря, он уже не был таким довольным.
Однажды он сказал мне:
- Она деревенская, очень деревенская, знаете, что она вчера сделала?
Она взяла с моего стола исписанный листок, работу одного ученика, и
использовала его для того, чтобы закупорить бутылки с вином.
- Профессор, я же вас предупреждал - это деревенщина.
- Это да, но она очень милая девушка, - заключил профессор, - добрая,
услужливая... Милая девушка.
Милая девушка, как он ее называл, через некоторое время начала
превращаться в обычную девушку, как все остальные. Она начала с того, что,
получив свой первый заработок, купила себе облегающий костюм, в котором
она смотрелась, как настоящая синьорина. Потом она купила себе туфли на
высоком каблуке. Затем сумочку из искусственной крокодиловой кожи. Она
даже косу себе отрезала - настоящий грех. Но щеки ее по-прежнему
оставались красными, как яблоки, они не могли так быстро стать такими же
бледными, как у девушек, родившихся в городе, и вот они то как раз и
нравились, и не только профессору. Когда я увидел ее в первый раз с этим
неудачником Марио, шоферем синьоры с третьего этажа, я сказал ей:
- Он тебе не пара. То, что он говорит тебе, он говорит всем.
- Вчера он возил меня на машине на мост Марио.
- Ну и что?
- Мне нравится ездить в машине. И потом смотри, что он мне дал.
И она показала мне булавку из белого металла со слоником, из тех, что
продают на Поле Цветов. Я сказал ей:
- Ты наивная и не понимаешь, что он водит тебя за нос. Хотя ему и не
следовало бы ездить с тобой на машине за свой счет... Если синьора узнает,
попадет ему, но все же будь осторожна, еще раз повторяю, будь осторожна.
Но она улыбнулась в ответ и продолжала и дальше гулять с Марио.
Прошло две недели, когда однажды профессор заглянул ко мне в
швейцарскую, отозвал меня в сторону и тихим голосом спросил меня:
- Послушайте, Джованни, эта девушка честная?
- Это да, профессор, неграмотная, но честная.
- Наверное это так, - сказал профессор, не очень убедившись, - но у
меня пропали пять ценных книг... Я не хотел...

Я еще раз сказал, что Туда не могла этого сделать, и что книги скоро
найдутся. Но этот факт меня очень озадачил, и я решил быть более
внимательным. Однажды вечером, несколько дней спустя, я увидел, как Туда и
Марио вместе входят в лифт. Он сказал ей, что ему нужно было зайти на
третий этаж, чтобы получить распоряжения синьоры, и это было ложью, потому
что синьора уже час как ушла, и он об этом знал. Я позволил им подняться,
затем сам вызвал лифт, поднялся и направился прямо в квартиру профессора.
Случилолсь так, что они оставили дверь открытой. Я вошел, прошел по
коридору, услышал, о чем они разговаривали в кабинете и понял, что не
ошибся. Я тихонько заглянул в комнату, и что же я увидел? Марио встал на
стульчик и тянулся к книжному ряду под потолком, а она, святая девушка с
красными щечками, поддерживала стульчик и говорила:
- Там наверху... Эта большая, красивая... Эта большая, красивая в
коже.
Тогда я вошел в комнату и сказал:
- Умница. Молодцы. Я вас поймал. Молодцы. И профессор, который мне
это сказал, и я, который этому не верил... Ну просто молодцы.
Вы когда-нибудь видели кота, на которого вылили ведро воды из окна?
Так же и он, услышав мой голос, вскочил и убежал, оставив меня
наедине с Тудой. Я наговорил ей такого, от чего другая, по крайней мере,
разрыдалась бы. Но с Чочарками, как известно, это другое дело. Она
выслушала меня молча, склонив голову, затем подняла сухие глаза и сказала:
- Кто его обокрал? Сдачу, которая остается у меня от покупок, я ему
приношу всю. Я никогда не делаю так, как другие служанки, которые за
каждую вещь берут по двойной цене.
- Бессовестная. А книги ты не крадешь? Это разве не воровство?
- Но ведь у него много этих книг.
- Много или мало - ты не должна их трогать. И запомни, если я тебя
еще раз поймаю, ты тут же поедешь обратно в деревню.
Сначала она, упрямая, не хотела ни слушать меня, ни допустить того,
что она совершила кражу. Но вот, через несколько дней она входит ко мне в
швейцарскую и приносит под мышкой стопку книг.
- Вот они, книги профессора, я их возвращаю и пусть он теперь не
жалуется.
Я сказал, что она хорошо сделала и про себя подумал, что она была,
все-таки, хорошей девушкой, и во всем был виноват Марио. Мы зашли в лифт,
и вошел вместе с ней в дом, чтобы помочь ей положить книги на место. Как
раз в тот момень, когда мы их разворачивали, вошел профессор.
- Профессор, вот ваши книги, - сказал я. - Туда нашла их. Она давала
их своей подруге посмотреть картинки.
- Хорошо, хорошо, забудем про это.
Не снимая пальто и шляпы, он направился к книгам, взял одну, раскрыл
ее и вскрикнул:
- Но это не мои книги!
- Как не ваши?
- Это были книги по археологии, - продолжал он, лихорадочно
перелистывая страницы томов, - а эти пять томов - по праву, и, к тому же,
разрозненные.
- Ты что сделала? - сказал я Туде.
На этот раз она уверенно оправдывалась:
- Я взяла пять книг и пять вернула. Чего вы от меня хотите? Я за них
много заплатила, больше тех денег, за которые их продала.
Профессор был так ошеломлен, что смотрел на меня и на Туду с открытым
ртом, не говоря ни слова. Она продолжала:
- Смотри, такой же переплет, даже еще красивее, и вес такой же. Мне
их взвесили. 4 кило 600, как и твои.
На этот раз профессор рассмеялся, хотя и горьким смехом:
- Но ведь книги не ценятся на вес, как телятина, каждая книга
отличается от другой. Что я буду делать с этими книгами? Не понимаешь? Все
книги содержат разные вещи, разных авторов.
Попробуй убеди ее. Она упрямо продолжала:
- Было пять и сейчас пять. Были в таком переплете и сейчас в таком
же. Ничего не знаю.
Кончилось тем, что профессор отправил ее на кухню, сказав ей:
- Иди готовить. Хватит. Не хочу портить себе кровь.
Затем, когда она ушла, он сказал мне:
- Очень жаль. Она, конечно, милая девушка, но слишком деревенская.
- Вы сами такую хотели, профессор.
- Это моя вина, - сказал он.
Туда еще некоторое время оставалась у профессора, чтобы подыскать
себе другое место. Она нашла его - работу судомойки в молочной лавке.
Иногда она заходит к нам в швейцарскую. О случае с книгами мы с ней не
говорим. Но она сказала мне, что сейчас учится читать и писать.
Альберто МОРАВИА

ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Всякий раз, когда я знакомился с девушкой и представлял ее Ригамонти,
он у меня ее отбивал. Здесь он был сильнее меня. Может быть, я делал это,
чтобы показать ему, что мне тоже везет с женщинами, а может быть, потому
что не мог подумать о нем ничего дурного, и всякий раз, несмотря на
предательство, я снова считал его другом. И все было бы еще ничего, если
бы он делал это, проявляя немного деликатности и утонченности, но он вел
себя самым наглым образом, как будто меня вообще не было. Доходило до
того, что он начинал ухаживать за девушкой в моем присутствии, открыто
назначать ей свидания. В таких случаях, как известно, проигрывает
воспитанный человек, в то время, как другой думает только о себе. Я не
осмеливался сказать ему что-либо против, вызывая разговоры о том, что я
отношусь к девушке с недостаточным уважением. Раз или два я пытался
поставить его на место, но робко, так как я не умею выражать своих чувств,
и когда внутри я весь как огонь, внешне я остаюсь холодным, и никто не
замечает, что я рассержен. Знаете, что он ответил? "Это твоя вина, а не
моя. Если девушка предпочитает меня, значит, я умею делать это лучше
тебя". Это была правда, так же, как было правдой и то, что и физически он
был лучше меня. Но друг познается в том, что оставляет в покое
возлюбленных своего друга.
Наконец, после того, как он сыграл со мной такую шутку четыре или
пять раз, я возненавидел его до такой степени, что даже за стойкой бара,
за которой мы вместе работали, обслуживая клиентов, я все время
поворачивался к нему боком или спиной, чтобы не видеть его. Теперь я уже
не думал о тех подлостях, которые он мне сделал, я думал только о нем
самом, и заметил, что больше не могу его терпеть. Я ненавидел его лицо,
толстое и глупое, с низким лбом, маленькими глазками, крупным и кривым
носом, обветренными губами и небольшими усиками. Ненавидел его волосы,
напоминающие шапку, черные и блестящие: две пряди тянулись от висков до
самого затылка. Ненавидел его волосатые руки, когда он выставлял их,
работая с кофеваркой. Особенно меня раздражал его нос, широкий в ноздрях,
изогнутый, толстый, бледный посредине крупного лица, как будто кость,
натянувшая кожу. Я все время думал о том, как я врежу ему со всей силы по
носу и услышу хруст ломающейся кости. Все это были фантазии, потому что я
маленький и худой, и Ригамонти одним пальцем уложил бы меня на землю.
Не могу сказать, когда мне пришла в голову мысль убить его. Может
быть, в тот вечер, когда мы вместе шли смотреть американский фильм,
который назывался "Идеальное преступление". По правде говоря, сначала я не
хотел убивать его по-настоящему, а только представлял себе, как я был бы
доволен, если бы сделал это. Мне нравилось думать об этом вечером, перед
тем, как лечь спать, утром, перед тем, как встать с постели, и даже днем,
когда в баре не было работы, и Ригамонти сидел на табуретке за стойкой и
читал газету, свесив над ней свою напомаженную голову. Я подумал: "Сейчас
я возьму пестик, которым мы разбиваем лед, и дам им ему по голове", - но
это было так, шутя. Такое бывает с влюбленными, которые целый день только
и мечтают о своей женщине, и одержимы мыслью о том, что они для нее
сделают и что они ей скажут. Только теперь у меня вместо возлюбленной был
Ригамонти, и то наслаждение, которое другие испытывают, представляя себе
поцелуи и ласки, я находил в том, что мечтал о его смерти.
Я только и делал, что в шутку представлял себе план во всех
подробностях. Но однажды, когда я уже составил план, у меня появилось
желание осуществить его, и это желание было настолько сильным, что я не
мог противостоять ему и решился. Впрочем, может быть, я даже ни на что и
не решился, просто заметил, что начинаю действовать, думая, что всего лишь
фантазирую. Так же, как и в любви, я все делал естественно, без
принуждения, без воли, почти не отдавая себе отчета.
Я начал с того, что сказал ему, что знаю одну очень красивую девушку,
и что на этот раз речь шла не об одной из тех девушек, которые нравились
мне и которых он потом у меня отбивал, а о другой, которая положила глаз
на него и хотела только его и никого больше. Я рассказывал ему это каждый
день целую неделю, добавляя все новые и новые подробности об этой горячей
любви и делая вид, что ревную. Сначала он оставался безразличным и
говорил: "Если она меня любит, пусть приходит в бар, я угощу ее кофе", -
но потом начал проявлять интерес. Время от времени он, как бы шутя,
спрашивал у меня:
- И что, эта девушка любит только меня?
- Еще как, - отвечал я.
- И что она говорит?
- Говорит, что ты ей очень нравишься.

- И что же ей во мне нравится?
- Все: нос, волосы, глаза, рот, нравится, как ты управляешься с
кофеваркой... Говорю тебе, все.
В общем, я сказал ему, что этой воображаемой девушке вскружило голову
все то, что я в нем ненавидел и за одно только это убил бы его. Он
ухмылялся и важничал, так как был очень тщеславным, и думал неизвестно о
чем. Было видно, что в его мозгах крутилась мысль о том, как бы
познакомиться с этой девушкой, но гордость мешала ему попросить меня
помочь. Наконец, однажды он смущенно сказал мне:
- Слушай, ты или познакомь меня с ней, или больше не говори про нее
ничего.
Я ждал от него этого, и назначил ему свидание на следующий вечер.
Мой план был прост. В 10 часов мы закрывались, но до половины
одиннадцатого в баре остается шеф, чтобы подсчитать выручку. Я привожу
Ригамонти к насыпи железной дороги Витербо и говорю ему, что девушка
должна ждать нас здесь. В четверть одиннадцатого проходит поезд, и я,
воспользововшись грохотом, стреляю в Ригамонти из "Беретты", которую я
незадолго до этого приобрел на площади Витторио. В 10:20 я возвращаюсь в
бар, чтобы забрать забытый пакет, и шеф увидит меня. Максимум в половину
одиннадцатого я буду лежать в постели в одном из зданий, где вахтер сдает
мне койку на ночлег. Этот план я частично перенял из фильма, особенно то,
что касается времени и поезда. Конечно, все это могло не удаться, меня
могли разоблачить. Но тогда у меня было бы удовлетворение от того, что я
дал выход своей страсти. И за такое удовлетворение я отправился бы даже на
каторгу.
На следующий день у нас было много работы, так как была суббота, и
это было хорошо, потому что он не разговаривал со мной об этой девушке, и
я не думал о ней. Как обычно, в 10 часов мы сняли свои куртки и,
попрощавшись с шефом, вышли под наполовину опущенной железной решеткой.
Бар находился на улочке, которая вела как раз к станции Витербо. В этот
час все парочки уже ушли из парка Римембранца, и на темной улочке под
деревьями не было никого. Было это в апреле. Воздух был свеж, и небо
потихоньку прояснялось, хотя луны еще не было видно.
Мы пошли по этой улочке. Развеселившийся Ригамонти все время хлопал
меня по плечу, я же держался холодно, моя рука все время была на груди,
где во внутреннем кармане моей ветровки лежал пистолет. На развилке мы
сошли с улочки и пошли по дороге, заросшей травой, к железнодорожной
насыпи. Там, около насыпи, было еще темнее, и это входило в мой план.
Ригамонти шел впереди, а я сзади. Когда мы приблизились к назначенному
месту, рядом с фонарем, я сказал:
- Она сказала, чтобы мы ждали ее здесь. Она придет с минуты на
минуту.
Он остановился, закурил и сказал мне:
- Как бармен ты так себе, но как сводник - просто непревзойденный.
В общем, подтрунивал надо мной.
Вскоре взошедшая луна осветила то место, где мы находились. Это была
равнина, поросшая кустарниками, заваленная мусором, вся в тумане, был
виден извивающийся Тибр, как будто из серебра. От сырости я продрог и
сказал скорее самому себе, чем Ригамонти:
- Она придет с минуты на минуту. Сейчас она на службе и ждет, когда
уйдет начальство.
- Да нет, вот она, - внезапно ответил он.
Я повернулся и увидел черную женскую фигуру, направляющуюся к нам.
Потом мне сказали, что это было то место, где женщины искали себе
клиентов, но я этого не знал и чуть не подумал, что придуманная мною
девушка действительно существовала. В это время самоуверенный Ригамонти
отправился ей навстречу, и я машинально последовал за ним. Через несколько
шагов она вышла из тени в зону, освещенную фонарем, и я увидел ее. Я чуть
не испугался. Ей было что-то около 60 лет, глаза ее были безумными,
накрашенными черным, лицо ее было напудренным, у нее был красный рот,
распущенные волосы и черная лента вокруг шеи. Это была одна из тех, кто
ищет самые темные места, чтобы остаться незаметными. И совсем непонятно,
как такие запущенные старухи находят себе клиентов. Ригамонти, не успев
удидеть ее, спросил ее со свойственной ему наглостью:
- Синьорина, вы не нас ждете?
- Конечно, - ответила она с таким же нахальством.
Тут он ее разглядел и понял свою ошибку. Он отступил назад и сказал:
- К сожалению, я сегодня не в форме, но со мной мой друг, - он
спрыгнул в сторону и убежал вдоль насыпи. Я понял, что Ригамонти подумал,
что я хотел ему отомстить, познакомив его с этим чудовищем после стольких
красивых девушек, и почувствовал, что мое идеальное преступление удалось.
Я посмотрел на эту бедную женщину. Ее улыбка была похожа на карнавальную
маску. Она сказала:
- Блондинчик, сигареткой не угостишь?
И я почувствовал сострадание к ней, к себе самому и даже к Ригамонти.

Еще некоторое время назад я испытывал страшную ненависть, которая теперь
исчезла, на знаю почему. На глаза у меня навернулись слезы, и я подумал,
что благодаря этой женщине я не стал убийцей. Я сказал ей:
- У меня нет сигареты, возьми лучше это, если ты его перепродашь, у
тебя всегда найдется тысяча лир, - и я вручил ей свою "Беретту". Затем я
тоже спустился с насыпи и побежал вниз по улочке. В этот момент промчался
поезд из Витербо с освещенными окнами, высекая искры, хорошо видимые в
ночной тьме. Я стоял, смотрел ему вслед, затем слушал грохот, пока он не
затих, и, наконец, вернулся домой.
На следующий день в баре Ригамонти сказал мне:
- Знаешь, я так и думал, что здесь есть какой-то подвох... Ну ладно,
шутка тебе удалась.
Я посмотрел на него и почувствовал, что больше не испытываю к нему
ненависти, хотя он был все тем же, у него был все тот же лоб, все те же
глаза, все тот же нос, все те же волосы, все те же руки, управляющиеся с
кофеваркой. Все вдруг показалось мне легким, как будто в меня вошел
апрельский ветер, развевавший занавеску перед дверью бара. Ригамонти дал
мне две чашки кофе, которые нужно было отнести двоим клиентам, сидящим на
открытом воздухе под солнцем. Я сказал ему вполголоса: "Увидимся сегодня
вечером? Я пригласил Амелию". Он выбросил в мусор остатки от кофейной
заварки, насыпал свежего кофейного порошка, пустил немного пара и ответил
мне спокойно и беззлобно:
- К сожалению, сегодня я не могу.
Я вышел с двумя чашками и почувствовал себя разочарованным, оттого
что сегодня вечером он не придет и не отобьет у меня Амелию, как всех
остальных.
Альберто МОРАВИА
КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ
Я чуть не пырнул его ножом, сам того не желая, можно сказать, по
ошибке. Джино уклонился от удара, а я, насмерть перепуганный, убежал к
себе домой где меня потом и арестовали. Но когда через несколько месяцев я
освободился, я заметил, что все смотрят на меня с восхищением, особенно в
баре на улице Святого Франческо, где собираются речники. Раньше меня никто
не замечал, теперь же мной просто восхищались. Все парни соревновались в
проявлении дружбы ко мне, предлягая мне выпить и спрашивая, простил я
Джино или еще нет. В конце концов я зазнался и сам убедился в том, что я
действительно из тех крутых, которые ни с кем не считаются и размахивают
кулаками по всякому поводу. И когда однажды в баре заговорили о том, что
во время моего отсутствия Серафино закрутил роман с Сестилией, я, видя что
все смотрят на меня, как бы спрашивая: "Что он теперь сделает?", - прежде
чем подумать, сказал: "Понятно, когда кота нет, мыши танцут... Но теперь я
с ним разберусь". Когда я произнес эти слова, мне показалось, что я
подписал контракт, который никогда не смогу исполнить и вот почему:
во-первых, Серафино был в два раза толще и крупнее меня; никто не считал
его мужественным, потому что он был рыхлый, как мешок тряпок, с жирными
боками, вялыми плечами и лицом без единого волоска, гладким и
бесформенным, но он был крупным и я его побаивался; во-вторых, я не
испытывал к Сестилии сильного чувства, по крайней мере такого, чтобы
отправиться на каторгу ради нее. Да, она мне нравилась, но только до
определенной степени, и я ничего не имел бы против ее романа с Серафино.
Но теперь я был полон тщеславия, так как знал, что все считают меня
крутым, и мне не хотелось их разочаровывать. И действительно, после этого:
"Но теперь я с ним разберусь", - все лезли ко мне с помощью и советами, и,
наконец, придумали план. Следует отметить, что Серафино уже давно
собирался жениться на одной гладильщице по имени Джулия. И вот, мы решили,
что Серафино, Джулия, Сестилия, я и другие должны отправиться в бар, чтобы
отметить мое возвращение. Там через некоторое время я должен был напасть
на Серафино со своим пресловутым ножом, чтобы заставить его оставить в
покое Сестилию и как можно скорее жениться на Джулии. Кажется, это была
идея брата Джулии, так как он по поводу этого испытывал наибольший
восторг. И все остальные были в большей или меньшей степени против
Серафино, так как было известно, что он не был хорошим другом. Если бы мне
это предложили полгода назад, я бы им ответил: "Вы что, с ума посходили?
Как я могу напугать Серафино? И потом ради кого, ради Сестилии?" Но теперь
все было по-другому, я был крутой, влюбленный в Сестилию, и не мог
отступать. Я весь напыжился, выпятив грудь вперед, и сказал: "Я сам
разберусь". И кто-то очень осмотрительный сказал мне: "Но только смотри
осторожнее, ты должен только напугать его... А не убивать". "Я сам
разберусь", - повторил я. В назначенный вечер мы все собрались в баре. Кто
же там был? Там были Серафино, Джулия, Сестилия, Маурицио - дядя, два
брата Помпеи, Террибили с гармонью и я. Все были знакомы с планом,
завсегдатаи бара и я, так как мы вместе его придумали, Джулия и Сестилия,
потому что их тоже предупредили, только Серафино должно быть что-то
подозревал, так как пришел туда неохотно и все время молчал. С Сестилией
мы держались на расстоянии, холодно, даже не смотрели друг на друга.

Джулия же наоборот была очень оживленной, все время смеялась, обнажая свои
десны, как у лошади. Полная надежды, она вертелась около Серафино.
Остальные шутили и болтали, однако как то напряженно, так как
чувствовалась определенная атмосфера. Я тем временем испытывал настоящий
страх и время от времени поглядывал на Сестилию в надежде, что во мне
пробудится ревность, и это придаст мне мужества. И нельзя сказать, что она
мне не нравилась: идеально стройная фигура, королевская походка, черные
локоны, ниспадающие вдоль лица, большие черные глаза. Но чтобы из-за нее
отправиться на каторгу - это уж слишком! Я даже чуть не крикнул Серафино:
"Забирай ее себе и забудем про это". Но это мог сказать только прежний
Луиджи, тот, что существовал до случая с Джино. Новый же Луиджи наоборот,
должен был достать нож и не сдаваться так легко.
Мы сидели за одним из столиков на открытом воздухе под навесом и
заказывали вино и бублики. Вскоре, наверное благодаря воздействию вина,
все стали очень веселыми и оживленными. Болтали, пили, подтрунивали друг
над другом, и, когда Террибили заиграл на гармони, и две женщины не хотели
танцевать, они начали танцевать самбу друг с другом. Я вам скажу, что я бы
тоже смеялся, если бы не испытывал такого страха. Это надо было видеть,
как они танцевали друг с другом. Одни подражали женщинам мимикой и
движениями, другие обнимали их за талию, приподнимали, заставляли их
поворачиваться вокруг своей оси и потом припадать к земле. Все смеялись до
упаду, не смеялись только я и Серафино. Он снял свою куртку и остался в
одной майке, обнажив свои смуглые, пухлые руки, как у женщины, и я про
себя подумал, что одного его удара будет достаточно, чтобы уложить меня на
землю. Мне стало грустно от этой мысли, и, рассерженный, я сказал
Сестилии: "Ведьма ты, больше ты никто. Мы с тобой еще поговорим". Она
пожала плечами, не сказав ничего. Между тем время шло и мне начали
подавать знаки, что пора было начинать. Они, конечно, молодцы, думают, это
так легко. Речь шла о том, чтобы нагнать на Серафино бесконечный страх,
отбить у него всякую охоту высовываться. Это только легко сказать. Тот кто
ходит в кино и смотрит как, актеры обмениваются имитационными ударами и
револьверными выстрелами, которые никому не причиняют вреда, может
подумать, что напугать кого-нибудь ничего не стоит. На самом же деле это
совсем не так. Чтобы напугать человека, нужно произвести такое
впечатление, что ты действительно хочешь его убить. А это очень трудно,
когда, как в случае со мной, его надо всего лишь запугать. К счастью, тут
был этот случай с Джино. Хотя я сделал это один раз по ошибке, все думали,
что я это сделал нарочно. Я смотрел на Сестилию и мне хотелось, чтобы она
кокетничала с Серафино: это разогрело бы мне кровь. Она же сидела в
стороне сдержанная и молчаливая, как будто оскорбленная. Джулия же
наоборот так и лезла к Серафино и смеялась над каждым пустяком, обнажая
свои десны.
Наконец, когда гармонь умолкла, я, почти не думая, может быть, потому
что до этого я много об этом думал, встал из-за стола и сказал Серафино:
- Ну, в чем дело? Мы тебя пригласили отметить мое возвращение, а ты
не пьешь, все время молчишь. Сидишь тут мрачный, будто недовольный тем,
что я уже не за решеткой.
- Да нет, Луиджи, что ты. Просто у меня побаливает живот, вот и все.
- Нет, ты недоволен. Потому что, пока меня не было, ты ухлестывал за
Сестилией, и мое возвращение тебе совершенно ни к чему - вот чем ты
недоволен.
Я повысил голос и подумал про себя: "Я все еще на земле, но я должен
подняться, подняться, как самолет, набирающий высоту, если я не поднимусь,
я упаду". Теперь все с чувством удовлетворения смотрели, как я напал на
Серафино, как спектакль. Я заметил, как стало бледным, точнее серым это
его толстое, гладкое лицо без единого волоска. Тогда, перегнувшись через
стол, я схватил его за майку и, крутанув ее, внушительно сказал:
- Ты должен оставить Сестилию, понял? Ты должен ее оставить, потому
что мы любим друг друга.
Серафино посмотрел на Сестилию в надежде, что она опровергнет это, но
она, как настоящая ведьма, скромно опустила глаза. Джулия взяла Серафино
под руку и сказала: "Серафино, пойдем отсюда". Бедняга, она пыталась
воспользоваться моментом. Серафино что-то пробормотал, потом встал и
сказал:
- Я ухожу. Я не хочу, чтобы меня оскорбляли.
Джулия, довольная, тоже встала, сказав:
- Я тоже ухожу.
Но Серафино ее остановил:
- Ты оставайся, ты мне не нужна.
Взяв свою куртку, он вышел.
Все тут же посмотрели на меня, ожидая от меня дальнейших действий.
Брат Джулии сказал:
- Луиджи, он уходит. Что будешь делать?
Я сделал жест рукой, как бы говоря: "Спокойно!" - и подождал, когда
Серафино выйдет из бара. Затем я встал и бегом помчался за ним. Я догнал
его на бульваре Стен Аврелия. Он шел один по темной, длинной, широкой
улице, и на меня снова напал страх, когда я увидел его огромную фигуру. Но
теперь отступать было поздно. Запыхавшись, я нагнал его, схватил за руку и
сказал ему:
- Подожди, мне нужно с тобой поговорить.

Я почувствовал его руку, массивную, но дряблую, как будто без
мускулов, и, несмотря на его сопротивление, мне удалось затащить его в
одну из темных ниш в стене. Я подумал: "Боже, помоги мне". И хотя я
испытывал страх, я прижал его одной рукой к стене, а другой занес над ним
нож и сказал:
- Сейчас я тебя убью, Серафино.
Если бы он схватил меня за руку, он разоружил бы меня, потому что я
скорее позволил бы себя разоружить, чем совершил бы преступление. Однако
вместо этого я почувствовал, что он почти без чувств съезжает вниз по
стене, к которой я его прижал. "О боже", - сказал он с глупым видом, то же
самое, что вначале подумал я, чтобы придать себе мужества. Он так и
остался сидеть, с закрытыми глазами, и я понял, что добился своего.
Я опустил руку с ножом и сказал:
- Ты знаешь, что я сделал с Джино?
- Да.
- Знаешь, что я могу сделать то же самое и с тобой, но только уже
по-настоящему?
- Да.
- Тогда оставь в покое Сестилию.
- Но я даже не вижу ее, - сказал он, вновь набираясь мужества.
- Этого мало. Ты еще должен решить вопрос с Джулией. Понял?
И я занес руку.
Дрожа всем телом, он ответил:
- Я сделаю это, Луиджи, только отпусти меня.
Я повторил:
- Если ты этого не сделаешь, я убью тебя, не сегодня так завтра.
- Я женюсь на ней, - сказал он.
- А теперь зови ее, - приказал я ему.
Он поднес ладонь ко рту и позвал:
- Джулия, Джулия.
Сразу же, пересекая бульвар, нам навстречу выбежала Джулия, бедная
девушка.
- Серафино хочет поговорить с тобой, - сказал я, - да вы идите, я
возвращаюсь в бар.
Я посмотрел им вслед и вернулся под навес.
Я весь вспотел, и чуть не падал на землю, как Серафино, когда я
угрожал ему ножом. Но все сидевшие за столом встретили меня возгласом: "Да
здравствует чемпион!". Террибили заиграл на гармони самбу, остальные снова
начали дурачиться, а Сестилия тихо сказала мне:
- Потанцуем, Луиджи.
Когда мы танцевали, она сказала мне на ухо: "Неужели ты подумал, что
я тебя больше не люблю?" Я отвел ее в самый темный угол и поцеловал. Так
мы помирились.
На следующий день я думал, что Луиджи уже забыл о страхе, но, когда я
вошел в бар, я увидел, что он робко смотрит на меня. Потом он сказал мне:
"Давай помиримся, ты не против?", - и предложил мне выпить. Он начал
рассказывать мне о себе и о Джулии, намеками давая мне понять, что они
собираются пожениться. Я почти не верил своим ушам: Серафино женится из
страха передо мной. Я хотел сказать ему: "Да брось ты, будь смелее, разве
ты не такой же, как я?". Но я не мог этого сделать, так как теперь я был
сильный, с ножом за пазухой, из тех, кто руководит. И Серафино верил в это
так же, как и все остальные.
Они действительно поженились, меня пригласили на свадьбу, и брат
Джулии сказал мне, что все это получилось только благодаря мне. Но потом
пришлось жениться и мне. Всю эту кашу я заварил ради Сестилии, и теперь
должен был доказать, что сделал это действительно ради нее. Нельзя
сказать, что мне ничего не стоило жениться на ней, потому что, в мое
отсутствие она кокетничала с Серафино, но отступать я уже не мог. Когда мы
поженились, на свадьбу, естественно, пришли также Серафино с Джулией,
которая уже ждала ребенка. И Серафино, бедняга, обняв меня, сказал:
"Да здравствует Луиджи!".
"Да, - подумал я, - черта с два он здравствует".
Но с того момента я больше не ношу с собой ножа.
Альберто МОРАВИА
ЕСТЕСТВЕННО
В три часа дня по улице Люнгара не ходит никто, даже родственники
заключенных в Королеве Коэли. А в весеннее время эта улица очень красива,
вдоль нее выстроены красивые здания, за стенами садов видны деревья,
тротуар освещает солнце, яркое и нежное, от которого хочется идти по улице
с закрытыми глазами, как слепой. И вот на этой солнечной улице, как раз
около трех, я увидел перед собой парочку. Он, должно быть, не был красив,
это казалось даже со спины: его черная головка была жирной от бриолина, на
нем была очень короткая шинель, тесные брюки, ноги его были кривыми.

Почему мужчина с кривыми ногами вызывает грустные мысли? Кто его знает.
Эти кривые ноги я видел в первый раз, спина же его показалась мне
знакомой.
Представьте себе античную статую женщины, голую, с мраморными боками,
мраморными плечами, мраморными ногами. Наденьте на эту статую черное
платье, но неаккуратно, не расправляя его, так, чтобы оно, все в складках,
покрывало эти пышные формы из мрамора, и тогда у вас будет представление,
какой была она.
Даже голова ее была как у статуи, но только другой, намного меньшей.
Вобщем, голова девочки, прикрепленная к шее сформировавшейся женщины. Я
вспомнил эту разницу и сразу понял - это была Куколка, ее так прозвали
потому, что, хотя на вид ей было больше восемнадцати лет, по уму ей можно
было дать четыре. Она недавно приехала в Рим из города Риэти и работала
машинисткой. Так как у нее не было жениха, она казалась серьезной
девушкой. Я заметил ее, мне ее даже представили, но ее простота мешала
познакомиться с ней поближе: мне нравились женщины с изюминкой, немного
кокетливые, Куколка же была, как говорится, сама доброта.
Все знают, как иногда случается. Ты видишь женщину каждый день, и она
ничего для тебя не значит, вдруг ты ее встречаешь и, неизвестно почему,
влюбляешься в нее. Так было и в тот раз на Люнгаре. Я подумал: "Смотри-ка,
она действительно очень-очень красивая". И тут я готов был локти кусать,
что не замечал этого прежде, к тому же их вид говорил о том, что у них был
интимный разговор, значит место было уже занято. Однако произошло то, чего
я никак не ожидал: парень схватил Куколку за руку и поднял другую руку,
будто хотел ударить ее. Куколка отпрянула назад, при это увидев меня. Она
тут же позвала меня: "Синьор Паолино, Синьор Паолино".
Я не задиристый, напротив, у меня мирный характер, и это сразу по мне
видно: я невысокого роста и, к сожалению, хотя и молодой, но уже пузатый.
Но пузо - это, все же, не так смешно, как кривые ноги. Как бы то ни было,
но от этого зова, как раз в тот момент, когда я разглядел красоту Куколки,
я весь напрягся. Я тут же ответил: "Синьорина Куколка?" Теперь у меня на
пути был этот кривоногий парень с длинным, вытянутым лицом и огромным
красным носом. Куколка сказала: "Синьор Паолино, скажите этому, чтобы он
оставил меня в покое. Он все время меня преследует, а тут еще и руки
распускать начал".
Грозный, каким, я считал, должен быть Геркулес, я набросился на него:
- Чего тебе надо?
- Да я...
- Могу я узнать, чего тебе надо?
- Я вообще-то...
- Иди отсюда, а то...
- Хорошо, хорошо.
Он бросил на меня взгляд, значение которого я так и не понял, и пошел
прочь вдоль стены.
Теперь мы были одни. Я чувствовал себя героем, потому что мне в
первый раз в жизни удалось обратить кого-либо в бегство. Я почувствовал
себя им еще больше, когда Куколка посмотрела на меня своими большими
черными глазами и сказала мне своим детским голоском: "Синьор Паолино
проявил настоящее мужество. Если бы не вы, не знаю, что бы я делала".
Мы отправились вместе с ней в направлении Ворот Сеттиманы; пройдя
через ворота, я пригласил ее на чашечку кофе, и она согласилась. Как
видите, все произошло очень естественно, без всякого умысла: встреча, крик
Куколки, разборка, кофе, - все это было случайным. В тот час бар был пуст.
На пороге, освещенном солнцем, кот облизывал себя языком. Радио что-то
тихо напевало. Звонким голосом я заказал два кофе и так же естественно
предложил ей еще одну вещь: пойти в кино. Она сделала очень огорченное
лицо: "Очень жаль, но я должна идти домой, мама должна мне позвонить из
Риэти".
Растерянный, я пробормотал что-то вроде того, что мы могли бы
увидеться на следующий день. Она же очень естественно сказала: "Знаете,
что мы можем сделать? Мы пойдем вместе ко мне домой, и вы составите мне
компанию, пока я буду ждать звонка".
Пока мы шли с ней по улице, я продолжал думать, что все было
естественно: она все время стремилась быть со мной, ей не хотелось со мной
расставаться, она пригласила меня к себе домой. И что может быть более
естественным, чем на лестничной площадке взять ее руку и поднести ее к
своим губам. "Синьор Паолино, я не думала, что вы такой решительный", -
пробормотала она, однако расслабила руку. Так мы прошли четыре этажа, рука
в руке, она впереди, я сзади, так как лестница была очень узкой. Мы
поднялись на пятый этаж, Куколка позвонила в дверь, и еще более
естественно, чем она, на пороге появилась хозяйка квартиры, пожилая
женщина в черном, с лицом, усыпанным волосатыми родинками, на груди у нее
был медальон с серой фотографией покойника.
- Синьорина, вы же знаете что мужчин водить в дом нельзя, - сказала
она.

- Но это мой двоюродный брат. Мы зайдем в прихожую всего на минутку,
чтобы подождать телефонного звонка.
- Ну ладно, на этот раз заходите.
И вот мы уселись в прихожей, я на сундуке, она на плетеном кресле.
Прихожая была в тени, с двумя закрытыми дверьми и темным коридором,
ведущим в глубь дома. Какое-то время мы сидели молча, глядя друг на друга.
Я улыбнулся ей, она в ответ улыбнулась мне. Я, набравшись мужества,
приблизился к ней и снова взял ее за руку. Она не отдернула ее, лишь
вздохнула.
- Почему вы вздыхаете? - спросил я.
- Синьор Паолино, мне бы тоже хотелось думать только о любви. Но как
можно думать о любви, когда есть кое-какие заботы.
Тон, которым она произнесла эту фразу, я не мог назвать иначе, как
естественным. Да, Куколка была естественной, со своей прекрасной
наивностью простой, искренней девушки. Я нравился ей, она от меня этого не
скрывала, но, к сожалению, было что-то такое, что мешало ей думать только
обо мне. Я настаивал вполголоса, но на этот раз она заставила себя
просить. Она сидела, склонив голову на грудь, и, сколько я ни пытался
взять ее за подбородок и разговорить ее, она все время упрямо отвечала
мне, что это мне будет неинтересно. Наконец, она решилась и, все так же
естественно, отчаянным голосом очень расстроенной маленькой девочки
сказала:
- Хозяйка мне вчера устроила такую сцену за то, что я опаздываю с
оплатой счета. И знаете, почему я жду звонка моей матери? Чтобы
договориться с ней. Завтра я покидаю Рим, возвращаюсь в Риэти.
- Но я не хочу, чтобы вы уезжали из Рима, - галантно ответил я.
И она, польщеная, преисполненная благодарности, почти не веря,
спросила:
- Это правда, синьор Паолино, вы действительно не хотите, чтобы я
уезжала?
Тогда я был не очень богат, я занимаюсь переплетным делом, но с собой
ношу только пять или десять тысяч лир на карманные расходы. Ее рука была в
моей руке, расслабленная, доверчивая, нуждающаяся в защите. Я сказал:
- Послушайте, Куколка, я не богат, но если речь идет о небольшой
сумме, я готов одолжить вам ее.
Мне показалось, что она внезапно почувствовала себя плохо, так как
она вскочила, ничего не сказав, и скрылась в коридоре. Растерянный, думая,
не обидел ли я ее случайно, я сидел на слишком высоком для меня сундуке,
свесив ноги, и ждал ее. В коридоре тем временем начиналась оживленная
дискуссия вполголоса. Один очень быстро говорил, другой так же быстро ему
отвечал. Казалось, вся квартира наполнилась шепотом. Наконец, пришла
Куколка, держась важно, сдержанно, с достоинством, она села вдали от
сундука. Я заметил это, но не сказал ни слова. Она начала оправдываться:
"К сожалению, синьор Паолино, звонка до сих пор не было", - и я посчитал
это намеком на отказ от предложенной мною суммы.
Но вот снова появилась хозяйка и встала на пороге, выпятив вперед
грудь с медальоном. Она сказала Куколке, даже не посмотрев в мою сторону:
- Синьорина, вот счет. Хорошо бы вам его оплатить, прежде чем уйти. Я
не могу больше ждать.
Она вытянула вперед руку, держащую этот счет. Я подумал, что по
логике естественности, согласно которой я постепенно оказался в этой
прихожей, я должен был взять этот счет, отсчитать деньги и оплатить его. Я
должен был так сделать, и я сделал так. Сумма была немногим менее десяти
тысяч лир. Я достал из кошелька купюру, завернул ее в счет и с важным,
снисходительным видом протянул ей ее со словами: "Хорошо, хорошо, вот,
возьмите и идите". Куколка благодарным тоном воскликнула:
- Ой, синьор Паолино, вам не стоило...
- Тогда все остальное, вы мне заплатите потом, - сказала она сухим
голосом и ушла.
Я чувствовал себя героем как никогда, кровь стучала в жилах, как
после холодного душа, такое состояние возникает у любого мужчины,
совершившего великодушный поступок.
- Ну и ведьма эта хозяйка, - сказал я возмущенно.
Куколка встала и скрылась в коридоре.
И вот я снова один, оставленный на произвол судьбы в такой тайной,
неожиданной, необъяснимой манере. Прошло что-то около получаса, за это
время я слышал несколько раз в глубине коридора тихий оживленный разговор
двух человек, которые советовались друг с другом. Прошло еще столько же в
абсолютной тишине, как будто в квартире кроме меня больше никого не было.
У меня болело все тело от сидения на этом жестком, высоком сундуке, я
встал и начал ходить по прихожей. Затем, движимый все той же
естественностью положения, я осмелился на цыпочках выйти в коридор.
Немного света пробивалось из-за закрытой двери, я осторожно приоткрыл ее и
заглянул внутрь. Комната была пустая и бедная, как раз для того, чтобы
сдавать внаем, со старой, мрачной мебелью. Из окна без занавесок в комнату
входил свет, грустный и спокойный. И я увидел Куколку, лежащей на железной
кровати на спине и читающей иллюстрированный журнальчик. Она была увлечена
чтением со всей своей безграмотностью, брови нахмурены, должно быть, она
читала по слогам. По правде говоря, в первый момент я раскрыл рот от
неожиданности: я жду ее в прихожей, а она себе спокойно наслаждается
комиксами. Наконец, я смог выговорить:
- Что такое, я сижу в прихожей, жду, а вы в это время...

Она подскочила и быстро сказала мне:
- Пожалуйста, синьор Паолино, идите, если синьора нас увидит, то мне
не поздоровится.
- Но междугородный звонок...
- Возвращайтесь в прихожую, я сейчас приду.
Я хотел сказать: "Что-то я не пойму, кто из нас сумасшедший, ты или
я", - но у меня не хватило духа. Я снова возвратился в прихожую и начал
ждать. Сначала прошло десять минут, которые готов подождать каждый, когда
ждет женщину, потом еще десять лишних, потом еще десять, которые были
совсем ни к чему, и, наконец, еще десять, совершенно не входящих в
программу. Я вспотел, и мне было холодно. Мне казалось, что я врос в свою
одежду. Мне казалось, что мои ботинки сами собой расшнуровываются, я
больше ничего не понимал. Вот снова появилась эта мрачная хозяйка.
- А кого вы ждете? - спросила она.
- Синьорину Куколку.
- Она ушла.
- Разве ей не должны были позвонить из другого города?
- Она поговорила и ушла.
- Но откуда она вышла? Я все время был здесь.
- Здесь есть черный ход, наверное, через него.
Я пришел в себя, когда вышел из этого проклятого дома, одураченный и
ослепленный, как в Луна-парке, когда выходишь из пещеры неожиданностей,
полной призраков, скелетов, воя и криков. Все продолжало идти естественно,
без всякого вмешательства, как по маслу. Но теперь я понимал, что это была
естественность не любовного приключения, а обмана. Нетвердой походкой я
притащился на площадь Мастай, вошел в бар и заказал кофе.
Тут я вижу, что кто-то пристально на меня смотрит, я смотрю на него и
узнаю парня с кривыми ногами. Я сказал смущенно:
- Извините, я тогда... Но вы должны были понять.
- Что?
- Что вы были правы, когда хотели ударить эту девчонку.
- Как, и вы тоже?
Мы рассказали друг другу наши истории, и они точно совпали:
междугородный звонок, нужда в деньгах, хозяйка со счетом, ожидание,
исчезновение. Единственной разницей было то, что он притаился на улице, и,
когда Куколка вышла, он напал на нее. В заключение он сказал, почти
печально:
- Я хотел вас предупредить, но вы мне не дали. Понятно, вы хотели
выглядить мужчиной перед Куколкой. Но если бы вы меня послушали, то
сэкономили бы десять тысяч лир.
- Девушка зовет меня и просит моей помощи. Любой на моем месте
поступил бы точно так же, разве не так? - возмущенно ответил я.
- Естественно, - согласился он.


Закладка в соц.сетях