Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/drama/moraviaa/rasskazy.jsp Рассказы Альберто МОРАВИА Рассказы ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ ЕСТЕСТВЕННО ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ Альберто МОРАВИА ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ Профессор настаивал, а я все время повторял ему: "Осторожнее, профессор, эти девчонки слишком простые, деревенщина... Подумайте, что вы делаете... Лучше вместо нее взять кого-нибудь из Рима... Все чочарки деревенские, неграмотные". Последнее слово особенно понравилось профессору: "Неграмотная... Это мне как раз и требуется... По крайней мере она не будет читать комиксы... Неграмотная". Профессор был пожилым человеком с белой острой бородкой и усами, он преподавал в лицее. Но основным его увлечением были развалины. Каждое воскресенье и даже в другие дни он ходил то туда, то сюда: на улицу Аппиа, в Римский Форум, или в Термы Каракаллы, - и рассказывал о развалинах Рима. А дом у него был завален книгами по развалинам и разными другими, как библиотека. Они начинались у входа, где их было порядочное количество, прикрытых какими-то зелеными занавесками, и далее были разложены по всему дому: в коридорах, комнатах, кладовках, только в ванной и на кухне их не было. Эти книги он берег как зеницу ока, и горе тому, кто осмелился бы тронуть их. Казалось невозможным, чтобы он все их прочел. И все равно, как мы говорим в Чочарии, он никак не мог набить себе брюхо, и когда он не был в лицее, или не давал уроки на дому, или не рассказывал о развалинах, он ходил на рынок подержанных книг, копался в них и затем выходил оттуда со стопкой книг под мышкой. В общем, он собирал коллекцию, так же, как мальчишки коллекционируют марки. И для меня было загадкой то, почему он настаивал на том, что хочет нанять служанкой девушку именно из моей местности. Он говорил, что они честные, и у них нет дурных мыслей в голове. Говорил, что деревенские девушки радуют его своими щечками, красными, как яблоки. Говорил, что они хорошо готовят. Так как не было и дня, чтобы он не заглянул ко мне в швейцарскую с разговорами о неграмотной девушке из Чочарии, я написал приятелю, и он ответил мне, что есть тут как раз на примете одна девушка по имени Туда, которой не было еще и двадцать лет. Но, как написал мне приятель, у Туды был один недостаток: она не умела ни читать, ни писать. Но я ответил ему, что это как раз та, которая нужна профессору - неграмотная. В Рим Туда приехала вечером вместе с моим приятелем, и я поехал встречать ее на вокзал. С первого же взгляда я понял, что это была настоящая Чочарка, из тех, что могут работать в поле с утра до вечера без отдыха, или ходить по горным тропам с пятидесятикилограммовыми корзинами на голове. У нее были, красные щеки, которые так нравились профессору, коса, обмотанная вокруг головы, черные соединенные брови, круглое лицо, и, когда она улыбалась, она обнажала свои белые зубы, которые женщины в Чочарии чистят листом мальвы. Она была одета не как Чочарка, это так, но у нее была характерная чочарская походка: она не касалась каблуками земли. У нее были мускулистые икры, которые очень красиво смотрятся, обмотанными ремнями - частью чочарской обуви. В руке у нее была корзинка, и она сказала, что это для меня - дюжина яиц дневной давности, в соломе, прикрытых фиговыми листочками. Я сказал, что лучше отдать их профессору, чтобы произвести хорошее впечатление, но она сказала, что и не думала о профессоре, потому что каждый господин должен иметь курятник в доме. Я рассмеялся и, слово за слово, пока мы ехали домой в трамвае, понял, что она была настоящей дикаркой: она ни разу не видела ни поезда, ни трамвая, ни шестиэтажных домов. В общем, безграмотная, как и хотел профессор. Мы приехали домой, и я сначала отвел ее в швейцарскую, чтобы познакомить со своей женой, затем мы поднялись на лифте в квартиру профессора. Он сам открыл дверь, так как у него не было прислуги; работу, связанную с уборкой и приготовлением пищи, обычно выполняла моя жена. Как только мы вошли, Туда отдала ему в руки корзину и сказала: - На, профессор, возьми, я принесла тебе свежих яиц. Я сказал ей: - Профессору нельзя говорить "ты". Но профессор наоборот одобрил: - Называй меня на "ты", дочка. Он объяснил мне что это было римское "ты", древние римляне, как и жители Чочарии, не знали "вы" и обращались друг к другу просто, как будто это была одна семья. Затем профессор отвел Туду на кухню. Кухня была большая, с газовой плитой и алюминиевыми кастрюлями, в общем, всем необходимым, и объяснил ей, как все работает. Туда все выслушала молча и серьезно. Наконец, она сказала своим звонким голосом: - Но я не умею готовить. Удивленный профессор спросил: - Как? Мне сказали, что ты умеешь готовить. - В деревне я работала... с мотыгой. Да, мы готовили, но это так, лишь бы поесть. А такой кухни, как эта, у меня никогда не было. - А где ты готовила? - В шалаше. - Гм, - сказал профессор, поглаживая бородку, - мы тоже готовим так, лишь бы поесть... допустим, тебе надо приготовить мне обед, лишь бы поесть, что ты будешь делать? - Приготовлю тебе макароны с фасолью, потом ты выпьешь стакан вина... ну и поешь орешков или инжира. - И это все... ничего на второе? - Как на второе? - Я говорю, никакого второго блюда: мяса, рыбы? На этот раз она рассмеялась от души: - Но если ты съешь макароны с фасолью с хлебом, разве тебе этого не хватит? Чего тебе еще надо? Я после тарелки с макаронами с фасолью с хлебом работала мотыгой целый день. А ты даже не работаешь. - Я тоже работаю - учу, пишу. - Ну и будешь учить. Но настоящую работу делаем мы. В общем, ее невозможно было убедить, что было нужно, как говорил профессор, "второе". Наконец, после долгих разговоров, мы решили, что моя жена какое-то время будет учить Туду готовить. Затем мы прошли в спальню для служанки, красивую комнату, с кроватью, комодом и шкафом, окна выходили во двор. Оглянувшись вокруг, она тут же сказала: - Я буду спать одна? - А с кем ты хочешь спать? - В деревне мы спали впятером в одной комнате. - Эта - вся для тебя. Наконец, я ушел, сказав ей, чтобы она была внимательной и хорошо работала, потому что я был за нее в ответе как перед профессором, так и перед приятелем, который прислал мне ее. Уходя, я услышал, как профессор объяснял ей: - Все эти книги ты должна протирать каждый день метелочкой из перьев и тряпочкой. Она спросила: - А что ты делаешь со всеми этими книгами, для чего они тебе? - Они для меня то же, что и для тебя мотыга в деревне, я с ними работаю, - ответил он. - Да, - сказала она, - но у меня только одна мотыга. После этого профессор время от времени заходил в швейцарскую и рассказывал мне о Туде. По правде говоря, он уже не был таким довольным. Однажды он сказал мне: - Она деревенская, очень деревенская, знаете, что она вчера сделала? Она взяла с моего стола исписанный листок, работу одного ученика, и использовала его для того, чтобы закупорить бутылки с вином. - Профессор, я же вас предупреждал - это деревенщина. - Это да, но она очень милая девушка, - заключил профессор, - добрая, услужливая... Милая девушка. Милая девушка, как он ее называл, через некоторое время начала превращаться в обычную девушку, как все остальные. Она начала с того, что, получив свой первый заработок, купила себе облегающий костюм, в котором она смотрелась, как настоящая синьорина. Потом она купила себе туфли на высоком каблуке. Затем сумочку из искусственной крокодиловой кожи. Она даже косу себе отрезала - настоящий грех. Но щеки ее по-прежнему оставались красными, как яблоки, они не могли так быстро стать такими же бледными, как у девушек, родившихся в городе, и вот они то как раз и нравились, и не только профессору. Когда я увидел ее в первый раз с этим неудачником Марио, шоферем синьоры с третьего этажа, я сказал ей: - Он тебе не пара. То, что он говорит тебе, он говорит всем. - Вчера он возил меня на машине на мост Марио. - Ну и что? - Мне нравится ездить в машине. И потом смотри, что он мне дал. И она показала мне булавку из белого металла со слоником, из тех, что продают на Поле Цветов. Я сказал ей: - Ты наивная и не понимаешь, что он водит тебя за нос. Хотя ему и не следовало бы ездить с тобой на машине за свой счет... Если синьора узнает, попадет ему, но все же будь осторожна, еще раз повторяю, будь осторожна. Но она улыбнулась в ответ и продолжала и дальше гулять с Марио. Прошло две недели, когда однажды профессор заглянул ко мне в швейцарскую, отозвал меня в сторону и тихим голосом спросил меня: - Послушайте, Джованни, эта девушка честная? - Это да, профессор, неграмотная, но честная. - Наверное это так, - сказал профессор, не очень убедившись, - но у меня пропали пять ценных книг... Я не хотел... Я еще раз сказал, что Туда не могла этого сделать, и что книги скоро найдутся. Но этот факт меня очень озадачил, и я решил быть более внимательным. Однажды вечером, несколько дней спустя, я увидел, как Туда и Марио вместе входят в лифт. Он сказал ей, что ему нужно было зайти на третий этаж, чтобы получить распоряжения синьоры, и это было ложью, потому что синьора уже час как ушла, и он об этом знал. Я позволил им подняться, затем сам вызвал лифт, поднялся и направился прямо в квартиру профессора. Случилолсь так, что они оставили дверь открытой. Я вошел, прошел по коридору, услышал, о чем они разговаривали в кабинете и понял, что не ошибся. Я тихонько заглянул в комнату, и что же я увидел? Марио встал на стульчик и тянулся к книжному ряду под потолком, а она, святая девушка с красными щечками, поддерживала стульчик и говорила: - Там наверху... Эта большая, красивая... Эта большая, красивая в коже. Тогда я вошел в комнату и сказал: - Умница. Молодцы. Я вас поймал. Молодцы. И профессор, который мне это сказал, и я, который этому не верил... Ну просто молодцы. Вы когда-нибудь видели кота, на которого вылили ведро воды из окна? Так же и он, услышав мой голос, вскочил и убежал, оставив меня наедине с Тудой. Я наговорил ей такого, от чего другая, по крайней мере, разрыдалась бы. Но с Чочарками, как известно, это другое дело. Она выслушала меня молча, склонив голову, затем подняла сухие глаза и сказала: - Кто его обокрал? Сдачу, которая остается у меня от покупок, я ему приношу всю. Я никогда не делаю так, как другие служанки, которые за каждую вещь берут по двойной цене. - Бессовестная. А книги ты не крадешь? Это разве не воровство? - Но ведь у него много этих книг. - Много или мало - ты не должна их трогать. И запомни, если я тебя еще раз поймаю, ты тут же поедешь обратно в деревню. Сначала она, упрямая, не хотела ни слушать меня, ни допустить того, что она совершила кражу. Но вот, через несколько дней она входит ко мне в швейцарскую и приносит под мышкой стопку книг. - Вот они, книги профессора, я их возвращаю и пусть он теперь не жалуется. Я сказал, что она хорошо сделала и про себя подумал, что она была, все-таки, хорошей девушкой, и во всем был виноват Марио. Мы зашли в лифт, и вошел вместе с ней в дом, чтобы помочь ей положить книги на место. Как раз в тот момень, когда мы их разворачивали, вошел профессор. - Профессор, вот ваши книги, - сказал я. - Туда нашла их. Она давала их своей подруге посмотреть картинки. - Хорошо, хорошо, забудем про это. Не снимая пальто и шляпы, он направился к книгам, взял одну, раскрыл ее и вскрикнул: - Но это не мои книги! - Как не ваши? - Это были книги по археологии, - продолжал он, лихорадочно перелистывая страницы томов, - а эти пять томов - по праву, и, к тому же, разрозненные. - Ты что сделала? - сказал я Туде. На этот раз она уверенно оправдывалась: - Я взяла пять книг и пять вернула. Чего вы от меня хотите? Я за них много заплатила, больше тех денег, за которые их продала. Профессор был так ошеломлен, что смотрел на меня и на Туду с открытым ртом, не говоря ни слова. Она продолжала: - Смотри, такой же переплет, даже еще красивее, и вес такой же. Мне их взвесили. 4 кило 600, как и твои. На этот раз профессор рассмеялся, хотя и горьким смехом: - Но ведь книги не ценятся на вес, как телятина, каждая книга отличается от другой. Что я буду делать с этими книгами? Не понимаешь? Все книги содержат разные вещи, разных авторов. Попробуй убеди ее. Она упрямо продолжала: - Было пять и сейчас пять. Были в таком переплете и сейчас в таком же. Ничего не знаю. Кончилось тем, что профессор отправил ее на кухню, сказав ей: - Иди готовить. Хватит. Не хочу портить себе кровь. Затем, когда она ушла, он сказал мне: - Очень жаль. Она, конечно, милая девушка, но слишком деревенская. - Вы сами такую хотели, профессор. - Это моя вина, - сказал он. Туда еще некоторое время оставалась у профессора, чтобы подыскать себе другое место. Она нашла его - работу судомойки в молочной лавке. Иногда она заходит к нам в швейцарскую. О случае с книгами мы с ней не говорим. Но она сказала мне, что сейчас учится читать и писать. Альберто МОРАВИА ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ Всякий раз, когда я знакомился с девушкой и представлял ее Ригамонти, он у меня ее отбивал. Здесь он был сильнее меня. Может быть, я делал это, чтобы показать ему, что мне тоже везет с женщинами, а может быть, потому что не мог подумать о нем ничего дурного, и всякий раз, несмотря на предательство, я снова считал его другом. И все было бы еще ничего, если бы он делал это, проявляя немного деликатности и утонченности, но он вел себя самым наглым образом, как будто меня вообще не было. Доходило до того, что он начинал ухаживать за девушкой в моем присутствии, открыто назначать ей свидания. В таких случаях, как известно, проигрывает воспитанный человек, в то время, как другой думает только о себе. Я не осмеливался сказать ему что-либо против, вызывая разговоры о том, что я отношусь к девушке с недостаточным уважением. Раз или два я пытался поставить его на место, но робко, так как я не умею выражать своих чувств, и когда внутри я весь как огонь, внешне я остаюсь холодным, и никто не замечает, что я рассержен. Знаете, что он ответил? "Это твоя вина, а не моя. Если девушка предпочитает меня, значит, я умею делать это лучше тебя". Это была правда, так же, как было правдой и то, что и физически он был лучше меня. Но друг познается в том, что оставляет в покое возлюбленных своего друга. Наконец, после того, как он сыграл со мной такую шутку четыре или пять раз, я возненавидел его до такой степени, что даже за стойкой бара, за которой мы вместе работали, обслуживая клиентов, я все время поворачивался к нему боком или спиной, чтобы не видеть его. Теперь я уже не думал о тех подлостях, которые он мне сделал, я думал только о нем самом, и заметил, что больше не могу его терпеть. Я ненавидел его лицо, толстое и глупое, с низким лбом, маленькими глазками, крупным и кривым носом, обветренными губами и небольшими усиками. Ненавидел его волосы, напоминающие шапку, черные и блестящие: две пряди тянулись от висков до самого затылка. Ненавидел его волосатые руки, когда он выставлял их, работая с кофеваркой. Особенно меня раздражал его нос, широкий в ноздрях, изогнутый, толстый, бледный посредине крупного лица, как будто кость, натянувшая кожу. Я все время думал о том, как я врежу ему со всей силы по носу и услышу хруст ломающейся кости. Все это были фантазии, потому что я маленький и худой, и Ригамонти одним пальцем уложил бы меня на землю. Не могу сказать, когда мне пришла в голову мысль убить его. Может быть, в тот вечер, когда мы вместе шли смотреть американский фильм, который назывался "Идеальное преступление". По правде говоря, сначала я не хотел убивать его по-настоящему, а только представлял себе, как я был бы доволен, если бы сделал это. Мне нравилось думать об этом вечером, перед тем, как лечь спать, утром, перед тем, как встать с постели, и даже днем, когда в баре не было работы, и Ригамонти сидел на табуретке за стойкой и читал газету, свесив над ней свою напомаженную голову. Я подумал: "Сейчас я возьму пестик, которым мы разбиваем лед, и дам им ему по голове", - но это было так, шутя. Такое бывает с влюбленными, которые целый день только и мечтают о своей женщине, и одержимы мыслью о том, что они для нее сделают и что они ей скажут. Только теперь у меня вместо возлюбленной был Ригамонти, и то наслаждение, которое другие испытывают, представляя себе поцелуи и ласки, я находил в том, что мечтал о его смерти. Я только и делал, что в шутку представлял себе план во всех подробностях. Но однажды, когда я уже составил план, у меня появилось желание осуществить его, и это желание было настолько сильным, что я не мог противостоять ему и решился. Впрочем, может быть, я даже ни на что и не решился, просто заметил, что начинаю действовать, думая, что всего лишь фантазирую. Так же, как и в любви, я все делал естественно, без принуждения, без воли, почти не отдавая себе отчета. Я начал с того, что сказал ему, что знаю одну очень красивую девушку, и что на этот раз речь шла не об одной из тех девушек, которые нравились мне и которых он потом у меня отбивал, а о другой, которая положила глаз на него и хотела только его и никого больше. Я рассказывал ему это каждый день целую неделю, добавляя все новые и новые подробности об этой горячей любви и делая вид, что ревную. Сначала он оставался безразличным и говорил: "Если она меня любит, пусть приходит в бар, я угощу ее кофе", - но потом начал проявлять интерес. Время от времени он, как бы шутя, спрашивал у меня: - И что, эта девушка любит только меня? - Еще как, - отвечал я. - И что она говорит? - Говорит, что ты ей очень нравишься. - И что же ей во мне нравится? - Все: нос, волосы, глаза, рот, нравится, как ты управляешься с кофеваркой... Говорю тебе, все. В общем, я сказал ему, что этой воображаемой девушке вскружило голову все то, что я в нем ненавидел и за одно только это убил бы его. Он ухмылялся и важничал, так как был очень тщеславным, и думал неизвестно о чем. Было видно, что в его мозгах крутилась мысль о том, как бы познакомиться с этой девушкой, но гордость мешала ему попросить меня помочь. Наконец, однажды он смущенно сказал мне: - Слушай, ты или познакомь меня с ней, или больше не говори про нее ничего. Я ждал от него этого, и назначил ему свидание на следующий вечер. Мой план был прост. В 10 часов мы закрывались, но до половины одиннадцатого в баре остается шеф, чтобы подсчитать выручку. Я привожу Ригамонти к насыпи железной дороги Витербо и говорю ему, что девушка должна ждать нас здесь. В четверть одиннадцатого проходит поезд, и я, воспользововшись грохотом, стреляю в Ригамонти из "Беретты", которую я незадолго до этого приобрел на площади Витторио. В 10:20 я возвращаюсь в бар, чтобы забрать забытый пакет, и шеф увидит меня. Максимум в половину одиннадцатого я буду лежать в постели в одном из зданий, где вахтер сдает мне койку на ночлег. Этот план я частично перенял из фильма, особенно то, что касается времени и поезда. Конечно, все это могло не удаться, меня могли разоблачить. Но тогда у меня было бы удовлетворение от того, что я дал выход своей страсти. И за такое удовлетворение я отправился бы даже на каторгу. На следующий день у нас было много работы, так как была суббота, и это было хорошо, потому что он не разговаривал со мной об этой девушке, и я не думал о ней. Как обычно, в 10 часов мы сняли свои куртки и, попрощавшись с шефом, вышли под наполовину опущенной железной решеткой. Бар находился на улочке, которая вела как раз к станции Витербо. В этот час все парочки уже ушли из парка Римембранца, и на темной улочке под деревьями не было никого. Было это в апреле. Воздух был свеж, и небо потихоньку прояснялось, хотя луны еще не было видно. Мы пошли по этой улочке. Развеселившийся Ригамонти все время хлопал меня по плечу, я же держался холодно, моя рука все время была на груди, где во внутреннем кармане моей ветровки лежал пистолет. На развилке мы сошли с улочки и пошли по дороге, заросшей травой, к железнодорожной насыпи. Там, около насыпи, было еще темнее, и это входило в мой план. Ригамонти шел впереди, а я сзади. Когда мы приблизились к назначенному месту, рядом с фонарем, я сказал: - Она сказала, чтобы мы ждали ее здесь. Она придет с минуты на минуту. Он остановился, закурил и сказал мне: - Как бармен ты так себе, но как сводник - просто непревзойденный. В общем, подтрунивал надо мной. Вскоре взошедшая луна осветила то место, где мы находились. Это была равнина, поросшая кустарниками, заваленная мусором, вся в тумане, был виден извивающийся Тибр, как будто из серебра. От сырости я продрог и сказал скорее самому себе, чем Ригамонти: - Она придет с минуты на минуту. Сейчас она на службе и ждет, когда уйдет начальство. - Да нет, вот она, - внезапно ответил он. Я повернулся и увидел черную женскую фигуру, направляющуюся к нам. Потом мне сказали, что это было то место, где женщины искали себе клиентов, но я этого не знал и чуть не подумал, что придуманная мною девушка действительно существовала. В это время самоуверенный Ригамонти отправился ей навстречу, и я машинально последовал за ним. Через несколько шагов она вышла из тени в зону, освещенную фонарем, и я увидел ее. Я чуть не испугался. Ей было что-то около 60 лет, глаза ее были безумными, накрашенными черным, лицо ее было напудренным, у нее был красный рот, распущенные волосы и черная лента вокруг шеи. Это была одна из тех, кто ищет самые темные места, чтобы остаться незаметными. И совсем непонятно, как такие запущенные старухи находят себе клиентов. Ригамонти, не успев удидеть ее, спросил ее со свойственной ему наглостью: - Синьорина, вы не нас ждете? - Конечно, - ответила она с таким же нахальством. Тут он ее разглядел и понял свою ошибку. Он отступил назад и сказал: - К сожалению, я сегодня не в форме, но со мной мой друг, - он спрыгнул в сторону и убежал вдоль насыпи. Я понял, что Ригамонти подумал, что я хотел ему отомстить, познакомив его с этим чудовищем после стольких красивых девушек, и почувствовал, что мое идеальное преступление удалось. Я посмотрел на эту бедную женщину. Ее улыбка была похожа на карнавальную маску. Она сказала: - Блондинчик, сигареткой не угостишь? И я почувствовал сострадание к ней, к себе самому и даже к Ригамонти. Еще некоторое время назад я испытывал страшную ненависть, которая теперь исчезла, на знаю почему. На глаза у меня навернулись слезы, и я подумал, что благодаря этой женщине я не стал убийцей. Я сказал ей: - У меня нет сигареты, возьми лучше это, если ты его перепродашь, у тебя всегда найдется тысяча лир, - и я вручил ей свою "Беретту". Затем я тоже спустился с насыпи и побежал вниз по улочке. В этот момент промчался поезд из Витербо с освещенными окнами, высекая искры, хорошо видимые в ночной тьме. Я стоял, смотрел ему вслед, затем слушал грохот, пока он не затих, и, наконец, вернулся домой. На следующий день в баре Ригамонти сказал мне: - Знаешь, я так и думал, что здесь есть какой-то подвох... Ну ладно, шутка тебе удалась. Я посмотрел на него и почувствовал, что больше не испытываю к нему ненависти, хотя он был все тем же, у него был все тот же лоб, все те же глаза, все тот же нос, все те же волосы, все те же руки, управляющиеся с кофеваркой. Все вдруг показалось мне легким, как будто в меня вошел апрельский ветер, развевавший занавеску перед дверью бара. Ригамонти дал мне две чашки кофе, которые нужно было отнести двоим клиентам, сидящим на открытом воздухе под солнцем. Я сказал ему вполголоса: "Увидимся сегодня вечером? Я пригласил Амелию". Он выбросил в мусор остатки от кофейной заварки, насыпал свежего кофейного порошка, пустил немного пара и ответил мне спокойно и беззлобно: - К сожалению, сегодня я не могу. Я вышел с двумя чашками и почувствовал себя разочарованным, оттого что сегодня вечером он не придет и не отобьет у меня Амелию, как всех остальных. Альберто МОРАВИА КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ Я чуть не пырнул его ножом, сам того не желая, можно сказать, по ошибке. Джино уклонился от удара, а я, насмерть перепуганный, убежал к себе домой где меня потом и арестовали. Но когда через несколько месяцев я освободился, я заметил, что все смотрят на меня с восхищением, особенно в баре на улице Святого Франческо, где собираются речники. Раньше меня никто не замечал, теперь же мной просто восхищались. Все парни соревновались в проявлении дружбы ко мне, предлягая мне выпить и спрашивая, простил я Джино или еще нет. В конце концов я зазнался и сам убедился в том, что я действительно из тех крутых, которые ни с кем не считаются и размахивают кулаками по всякому поводу. И когда однажды в баре заговорили о том, что во время моего отсутствия Серафино закрутил роман с Сестилией, я, видя что все смотрят на меня, как бы спрашивая: "Что он теперь сделает?", - прежде чем подумать, сказал: "Понятно, когда кота нет, мыши танцут... Но теперь я с ним разберусь". Когда я произнес эти слова, мне показалось, что я подписал контракт, который никогда не смогу исполнить и вот почему: во-первых, Серафино был в два раза толще и крупнее меня; никто не считал его мужественным, потому что он был рыхлый, как мешок тряпок, с жирными боками, вялыми плечами и лицом без единого волоска, гладким и бесформенным, но он был крупным и я его побаивался; во-вторых, я не испытывал к Сестилии сильного чувства, по крайней мере такого, чтобы отправиться на каторгу ради нее. Да, она мне нравилась, но только до определенной степени, и я ничего не имел бы против ее романа с Серафино. Но теперь я был полон тщеславия, так как знал, что все считают меня крутым, и мне не хотелось их разочаровывать. И действительно, после этого: "Но теперь я с ним разберусь", - все лезли ко мне с помощью и советами, и, наконец, придумали план. Следует отметить, что Серафино уже давно собирался жениться на одной гладильщице по имени Джулия. И вот, мы решили, что Серафино, Джулия, Сестилия, я и другие должны отправиться в бар, чтобы отметить мое возвращение. Там через некоторое время я должен был напасть на Серафино со своим пресловутым ножом, чтобы заставить его оставить в покое Сестилию и как можно скорее жениться на Джулии. Кажется, это была идея брата Джулии, так как он по поводу этого испытывал наибольший восторг. И все остальные были в большей или меньшей степени против Серафино, так как было известно, что он не был хорошим другом. Если бы мне это предложили полгода назад, я бы им ответил: "Вы что, с ума посходили? Как я могу напугать Серафино? И потом ради кого, ради Сестилии?" Но теперь все было по-другому, я был крутой, влюбленный в Сестилию, и не мог отступать. Я весь напыжился, выпятив грудь вперед, и сказал: "Я сам разберусь". И кто-то очень осмотрительный сказал мне: "Но только смотри осторожнее, ты должен только напугать его... А не убивать". "Я сам разберусь", - повторил я. В назначенный вечер мы все собрались в баре. Кто же там был? Там были Серафино, Джулия, Сестилия, Маурицио - дядя, два брата Помпеи, Террибили с гармонью и я. Все были знакомы с планом, завсегдатаи бара и я, так как мы вместе его придумали, Джулия и Сестилия, потому что их тоже предупредили, только Серафино должно быть что-то подозревал, так как пришел туда неохотно и все время молчал. С Сестилией мы держались на расстоянии, холодно, даже не смотрели друг на друга. Джулия же наоборот была очень оживленной, все время смеялась, обнажая свои десны, как у лошади. Полная надежды, она вертелась около Серафино. Остальные шутили и болтали, однако как то напряженно, так как чувствовалась определенная атмосфера. Я тем временем испытывал настоящий страх и время от времени поглядывал на Сестилию в надежде, что во мне пробудится ревность, и это придаст мне мужества. И нельзя сказать, что она мне не нравилась: идеально стройная фигура, королевская походка, черные локоны, ниспадающие вдоль лица, большие черные глаза. Но чтобы из-за нее отправиться на каторгу - это уж слишком! Я даже чуть не крикнул Серафино: "Забирай ее себе и забудем про это". Но это мог сказать только прежний Луиджи, тот, что существовал до случая с Джино. Новый же Луиджи наоборот, должен был достать нож и не сдаваться так легко. Мы сидели за одним из столиков на открытом воздухе под навесом и заказывали вино и бублики. Вскоре, наверное благодаря воздействию вина, все стали очень веселыми и оживленными. Болтали, пили, подтрунивали друг над другом, и, когда Террибили заиграл на гармони, и две женщины не хотели танцевать, они начали танцевать самбу друг с другом. Я вам скажу, что я бы тоже смеялся, если бы не испытывал такого страха. Это надо было видеть, как они танцевали друг с другом. Одни подражали женщинам мимикой и движениями, другие обнимали их за талию, приподнимали, заставляли их поворачиваться вокруг своей оси и потом припадать к земле. Все смеялись до упаду, не смеялись только я и Серафино. Он снял свою куртку и остался в одной майке, обнажив свои смуглые, пухлые руки, как у женщины, и я про себя подумал, что одного его удара будет достаточно, чтобы уложить меня на землю. Мне стало грустно от этой мысли, и, рассерженный, я сказал Сестилии: "Ведьма ты, больше ты никто. Мы с тобой еще поговорим". Она пожала плечами, не сказав ничего. Между тем время шло и мне начали подавать знаки, что пора было начинать. Они, конечно, молодцы, думают, это так легко. Речь шла о том, чтобы нагнать на Серафино бесконечный страх, отбить у него всякую охоту высовываться. Это только легко сказать. Тот кто ходит в кино и смотрит как, актеры обмениваются имитационными ударами и револьверными выстрелами, которые никому не причиняют вреда, может подумать, что напугать кого-нибудь ничего не стоит. На самом же деле это совсем не так. Чтобы напугать человека, нужно произвести такое впечатление, что ты действительно хочешь его убить. А это очень трудно, когда, как в случае со мной, его надо всего лишь запугать. К счастью, тут был этот случай с Джино. Хотя я сделал это один раз по ошибке, все думали, что я это сделал нарочно. Я смотрел на Сестилию и мне хотелось, чтобы она кокетничала с Серафино: это разогрело бы мне кровь. Она же сидела в стороне сдержанная и молчаливая, как будто оскорбленная. Джулия же наоборот так и лезла к Серафино и смеялась над каждым пустяком, обнажая свои десны. Наконец, когда гармонь умолкла, я, почти не думая, может быть, потому что до этого я много об этом думал, встал из-за стола и сказал Серафино: - Ну, в чем дело? Мы тебя пригласили отметить мое возвращение, а ты не пьешь, все время молчишь. Сидишь тут мрачный, будто недовольный тем, что я уже не за решеткой. - Да нет, Луиджи, что ты. Просто у меня побаливает живот, вот и все. - Нет, ты недоволен. Потому что, пока меня не было, ты ухлестывал за Сестилией, и мое возвращение тебе совершенно ни к чему - вот чем ты недоволен. Я повысил голос и подумал про себя: "Я все еще на земле, но я должен подняться, подняться, как самолет, набирающий высоту, если я не поднимусь, я упаду". Теперь все с чувством удовлетворения смотрели, как я напал на Серафино, как спектакль. Я заметил, как стало бледным, точнее серым это его толстое, гладкое лицо без единого волоска. Тогда, перегнувшись через стол, я схватил его за майку и, крутанув ее, внушительно сказал: - Ты должен оставить Сестилию, понял? Ты должен ее оставить, потому что мы любим друг друга. Серафино посмотрел на Сестилию в надежде, что она опровергнет это, но она, как настоящая ведьма, скромно опустила глаза. Джулия взяла Серафино под руку и сказала: "Серафино, пойдем отсюда". Бедняга, она пыталась воспользоваться моментом. Серафино что-то пробормотал, потом встал и сказал: - Я ухожу. Я не хочу, чтобы меня оскорбляли. Джулия, довольная, тоже встала, сказав: - Я тоже ухожу. Но Серафино ее остановил: - Ты оставайся, ты мне не нужна. Взяв свою куртку, он вышел. Все тут же посмотрели на меня, ожидая от меня дальнейших действий. Брат Джулии сказал: - Луиджи, он уходит. Что будешь делать? Я сделал жест рукой, как бы говоря: "Спокойно!" - и подождал, когда Серафино выйдет из бара. Затем я встал и бегом помчался за ним. Я догнал его на бульваре Стен Аврелия. Он шел один по темной, длинной, широкой улице, и на меня снова напал страх, когда я увидел его огромную фигуру. Но теперь отступать было поздно. Запыхавшись, я нагнал его, схватил за руку и сказал ему: - Подожди, мне нужно с тобой поговорить. Я почувствовал его руку, массивную, но дряблую, как будто без мускулов, и, несмотря на его сопротивление, мне удалось затащить его в одну из темных ниш в стене. Я подумал: "Боже, помоги мне". И хотя я испытывал страх, я прижал его одной рукой к стене, а другой занес над ним нож и сказал: - Сейчас я тебя убью, Серафино. Если бы он схватил меня за руку, он разоружил бы меня, потому что я скорее позволил бы себя разоружить, чем совершил бы преступление. Однако вместо этого я почувствовал, что он почти без чувств съезжает вниз по стене, к которой я его прижал. "О боже", - сказал он с глупым видом, то же самое, что вначале подумал я, чтобы придать себе мужества. Он так и остался сидеть, с закрытыми глазами, и я понял, что добился своего. Я опустил руку с ножом и сказал: - Ты знаешь, что я сделал с Джино? - Да. - Знаешь, что я могу сделать то же самое и с тобой, но только уже по-настоящему? - Да. - Тогда оставь в покое Сестилию. - Но я даже не вижу ее, - сказал он, вновь набираясь мужества. - Этого мало. Ты еще должен решить вопрос с Джулией. Понял? И я занес руку. Дрожа всем телом, он ответил: - Я сделаю это, Луиджи, только отпусти меня. Я повторил: - Если ты этого не сделаешь, я убью тебя, не сегодня так завтра. - Я женюсь на ней, - сказал он. - А теперь зови ее, - приказал я ему. Он поднес ладонь ко рту и позвал: - Джулия, Джулия. Сразу же, пересекая бульвар, нам навстречу выбежала Джулия, бедная девушка. - Серафино хочет поговорить с тобой, - сказал я, - да вы идите, я возвращаюсь в бар. Я посмотрел им вслед и вернулся под навес. Я весь вспотел, и чуть не падал на землю, как Серафино, когда я угрожал ему ножом. Но все сидевшие за столом встретили меня возгласом: "Да здравствует чемпион!". Террибили заиграл на гармони самбу, остальные снова начали дурачиться, а Сестилия тихо сказала мне: - Потанцуем, Луиджи. Когда мы танцевали, она сказала мне на ухо: "Неужели ты подумал, что я тебя больше не люблю?" Я отвел ее в самый темный угол и поцеловал. Так мы помирились. На следующий день я думал, что Луиджи уже забыл о страхе, но, когда я вошел в бар, я увидел, что он робко смотрит на меня. Потом он сказал мне: "Давай помиримся, ты не против?", - и предложил мне выпить. Он начал рассказывать мне о себе и о Джулии, намеками давая мне понять, что они собираются пожениться. Я почти не верил своим ушам: Серафино женится из страха передо мной. Я хотел сказать ему: "Да брось ты, будь смелее, разве ты не такой же, как я?". Но я не мог этого сделать, так как теперь я был сильный, с ножом за пазухой, из тех, кто руководит. И Серафино верил в это так же, как и все остальные. Они действительно поженились, меня пригласили на свадьбу, и брат Джулии сказал мне, что все это получилось только благодаря мне. Но потом пришлось жениться и мне. Всю эту кашу я заварил ради Сестилии, и теперь должен был доказать, что сделал это действительно ради нее. Нельзя сказать, что мне ничего не стоило жениться на ней, потому что, в мое отсутствие она кокетничала с Серафино, но отступать я уже не мог. Когда мы поженились, на свадьбу, естественно, пришли также Серафино с Джулией, которая уже ждала ребенка. И Серафино, бедняга, обняв меня, сказал: "Да здравствует Луиджи!". "Да, - подумал я, - черта с два он здравствует". Но с того момента я больше не ношу с собой ножа. Альберто МОРАВИА ЕСТЕСТВЕННО В три часа дня по улице Люнгара не ходит никто, даже родственники заключенных в Королеве Коэли. А в весеннее время эта улица очень красива, вдоль нее выстроены красивые здания, за стенами садов видны деревья, тротуар освещает солнце, яркое и нежное, от которого хочется идти по улице с закрытыми глазами, как слепой. И вот на этой солнечной улице, как раз около трех, я увидел перед собой парочку. Он, должно быть, не был красив, это казалось даже со спины: его черная головка была жирной от бриолина, на нем была очень короткая шинель, тесные брюки, ноги его были кривыми. Почему мужчина с кривыми ногами вызывает грустные мысли? Кто его знает. Эти кривые ноги я видел в первый раз, спина же его показалась мне знакомой. Представьте себе античную статую женщины, голую, с мраморными боками, мраморными плечами, мраморными ногами. Наденьте на эту статую черное платье, но неаккуратно, не расправляя его, так, чтобы оно, все в складках, покрывало эти пышные формы из мрамора, и тогда у вас будет представление, какой была она. Даже голова ее была как у статуи, но только другой, намного меньшей. Вобщем, голова девочки, прикрепленная к шее сформировавшейся женщины. Я вспомнил эту разницу и сразу понял - это была Куколка, ее так прозвали потому, что, хотя на вид ей было больше восемнадцати лет, по уму ей можно было дать четыре. Она недавно приехала в Рим из города Риэти и работала машинисткой. Так как у нее не было жениха, она казалась серьезной девушкой. Я заметил ее, мне ее даже представили, но ее простота мешала познакомиться с ней поближе: мне нравились женщины с изюминкой, немного кокетливые, Куколка же была, как говорится, сама доброта. Все знают, как иногда случается. Ты видишь женщину каждый день, и она ничего для тебя не значит, вдруг ты ее встречаешь и, неизвестно почему, влюбляешься в нее. Так было и в тот раз на Люнгаре. Я подумал: "Смотри-ка, она действительно очень-очень красивая". И тут я готов был локти кусать, что не замечал этого прежде, к тому же их вид говорил о том, что у них был интимный разговор, значит место было уже занято. Однако произошло то, чего я никак не ожидал: парень схватил Куколку за руку и поднял другую руку, будто хотел ударить ее. Куколка отпрянула назад, при это увидев меня. Она тут же позвала меня: "Синьор Паолино, Синьор Паолино". Я не задиристый, напротив, у меня мирный характер, и это сразу по мне видно: я невысокого роста и, к сожалению, хотя и молодой, но уже пузатый. Но пузо - это, все же, не так смешно, как кривые ноги. Как бы то ни было, но от этого зова, как раз в тот момент, когда я разглядел красоту Куколки, я весь напрягся. Я тут же ответил: "Синьорина Куколка?" Теперь у меня на пути был этот кривоногий парень с длинным, вытянутым лицом и огромным красным носом. Куколка сказала: "Синьор Паолино, скажите этому, чтобы он оставил меня в покое. Он все время меня преследует, а тут еще и руки распускать начал". Грозный, каким, я считал, должен быть Геркулес, я набросился на него: - Чего тебе надо? - Да я... - Могу я узнать, чего тебе надо? - Я вообще-то... - Иди отсюда, а то... - Хорошо, хорошо. Он бросил на меня взгляд, значение которого я так и не понял, и пошел прочь вдоль стены. Теперь мы были одни. Я чувствовал себя героем, потому что мне в первый раз в жизни удалось обратить кого-либо в бегство. Я почувствовал себя им еще больше, когда Куколка посмотрела на меня своими большими черными глазами и сказала мне своим детским голоском: "Синьор Паолино проявил настоящее мужество. Если бы не вы, не знаю, что бы я делала". Мы отправились вместе с ней в направлении Ворот Сеттиманы; пройдя через ворота, я пригласил ее на чашечку кофе, и она согласилась. Как видите, все произошло очень естественно, без всякого умысла: встреча, крик Куколки, разборка, кофе, - все это было случайным. В тот час бар был пуст. На пороге, освещенном солнцем, кот облизывал себя языком. Радио что-то тихо напевало. Звонким голосом я заказал два кофе и так же естественно предложил ей еще одну вещь: пойти в кино. Она сделала очень огорченное лицо: "Очень жаль, но я должна идти домой, мама должна мне позвонить из Риэти". Растерянный, я пробормотал что-то вроде того, что мы могли бы увидеться на следующий день. Она же очень естественно сказала: "Знаете, что мы можем сделать? Мы пойдем вместе ко мне домой, и вы составите мне компанию, пока я буду ждать звонка". Пока мы шли с ней по улице, я продолжал думать, что все было естественно: она все время стремилась быть со мной, ей не хотелось со мной расставаться, она пригласила меня к себе домой. И что может быть более естественным, чем на лестничной площадке взять ее руку и поднести ее к своим губам. "Синьор Паолино, я не думала, что вы такой решительный", - пробормотала она, однако расслабила руку. Так мы прошли четыре этажа, рука в руке, она впереди, я сзади, так как лестница была очень узкой. Мы поднялись на пятый этаж, Куколка позвонила в дверь, и еще более естественно, чем она, на пороге появилась хозяйка квартиры, пожилая женщина в черном, с лицом, усыпанным волосатыми родинками, на груди у нее был медальон с серой фотографией покойника. - Синьорина, вы же знаете что мужчин водить в дом нельзя, - сказала она. - Но это мой двоюродный брат. Мы зайдем в прихожую всего на минутку, чтобы подождать телефонного звонка. - Ну ладно, на этот раз заходите. И вот мы уселись в прихожей, я на сундуке, она на плетеном кресле. Прихожая была в тени, с двумя закрытыми дверьми и темным коридором, ведущим в глубь дома. Какое-то время мы сидели молча, глядя друг на друга. Я улыбнулся ей, она в ответ улыбнулась мне. Я, набравшись мужества, приблизился к ней и снова взял ее за руку. Она не отдернула ее, лишь вздохнула. - Почему вы вздыхаете? - спросил я. - Синьор Паолино, мне бы тоже хотелось думать только о любви. Но как можно думать о любви, когда есть кое-какие заботы. Тон, которым она произнесла эту фразу, я не мог назвать иначе, как естественным. Да, Куколка была естественной, со своей прекрасной наивностью простой, искренней девушки. Я нравился ей, она от меня этого не скрывала, но, к сожалению, было что-то такое, что мешало ей думать только обо мне. Я настаивал вполголоса, но на этот раз она заставила себя просить. Она сидела, склонив голову на грудь, и, сколько я ни пытался взять ее за подбородок и разговорить ее, она все время упрямо отвечала мне, что это мне будет неинтересно. Наконец, она решилась и, все так же естественно, отчаянным голосом очень расстроенной маленькой девочки сказала: - Хозяйка мне вчера устроила такую сцену за то, что я опаздываю с оплатой счета. И знаете, почему я жду звонка моей матери? Чтобы договориться с ней. Завтра я покидаю Рим, возвращаюсь в Риэти. - Но я не хочу, чтобы вы уезжали из Рима, - галантно ответил я. И она, польщеная, преисполненная благодарности, почти не веря, спросила: - Это правда, синьор Паолино, вы действительно не хотите, чтобы я уезжала? Тогда я был не очень богат, я занимаюсь переплетным делом, но с собой ношу только пять или десять тысяч лир на карманные расходы. Ее рука была в моей руке, расслабленная, доверчивая, нуждающаяся в защите. Я сказал: - Послушайте, Куколка, я не богат, но если речь идет о небольшой сумме, я готов одолжить вам ее. Мне показалось, что она внезапно почувствовала себя плохо, так как она вскочила, ничего не сказав, и скрылась в коридоре. Растерянный, думая, не обидел ли я ее случайно, я сидел на слишком высоком для меня сундуке, свесив ноги, и ждал ее. В коридоре тем временем начиналась оживленная дискуссия вполголоса. Один очень быстро говорил, другой так же быстро ему отвечал. Казалось, вся квартира наполнилась шепотом. Наконец, пришла Куколка, держась важно, сдержанно, с достоинством, она села вдали от сундука. Я заметил это, но не сказал ни слова. Она начала оправдываться: "К сожалению, синьор Паолино, звонка до сих пор не было", - и я посчитал это намеком на отказ от предложенной мною суммы. Но вот снова появилась хозяйка и встала на пороге, выпятив вперед грудь с медальоном. Она сказала Куколке, даже не посмотрев в мою сторону: - Синьорина, вот счет. Хорошо бы вам его оплатить, прежде чем уйти. Я не могу больше ждать. Она вытянула вперед руку, держащую этот счет. Я подумал, что по логике естественности, согласно которой я постепенно оказался в этой прихожей, я должен был взять этот счет, отсчитать деньги и оплатить его. Я должен был так сделать, и я сделал так. Сумма была немногим менее десяти тысяч лир. Я достал из кошелька купюру, завернул ее в счет и с важным, снисходительным видом протянул ей ее со словами: "Хорошо, хорошо, вот, возьмите и идите". Куколка благодарным тоном воскликнула: - Ой, синьор Паолино, вам не стоило... - Тогда все остальное, вы мне заплатите потом, - сказала она сухим голосом и ушла. Я чувствовал себя героем как никогда, кровь стучала в жилах, как после холодного душа, такое состояние возникает у любого мужчины, совершившего великодушный поступок. - Ну и ведьма эта хозяйка, - сказал я возмущенно. Куколка встала и скрылась в коридоре. И вот я снова один, оставленный на произвол судьбы в такой тайной, неожиданной, необъяснимой манере. Прошло что-то около получаса, за это время я слышал несколько раз в глубине коридора тихий оживленный разговор двух человек, которые советовались друг с другом. Прошло еще столько же в абсолютной тишине, как будто в квартире кроме меня больше никого не было. У меня болело все тело от сидения на этом жестком, высоком сундуке, я встал и начал ходить по прихожей. Затем, движимый все той же естественностью положения, я осмелился на цыпочках выйти в коридор. Немного света пробивалось из-за закрытой двери, я осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь. Комната была пустая и бедная, как раз для того, чтобы сдавать внаем, со старой, мрачной мебелью. Из окна без занавесок в комнату входил свет, грустный и спокойный. И я увидел Куколку, лежащей на железной кровати на спине и читающей иллюстрированный журнальчик. Она была увлечена чтением со всей своей безграмотностью, брови нахмурены, должно быть, она читала по слогам. По правде говоря, в первый момент я раскрыл рот от неожиданности: я жду ее в прихожей, а она себе спокойно наслаждается комиксами. Наконец, я смог выговорить: - Что такое, я сижу в прихожей, жду, а вы в это время... Она подскочила и быстро сказала мне: - Пожалуйста, синьор Паолино, идите, если синьора нас увидит, то мне не поздоровится. - Но междугородный звонок... - Возвращайтесь в прихожую, я сейчас приду. Я хотел сказать: "Что-то я не пойму, кто из нас сумасшедший, ты или я", - но у меня не хватило духа. Я снова возвратился в прихожую и начал ждать. Сначала прошло десять минут, которые готов подождать каждый, когда ждет женщину, потом еще десять лишних, потом еще десять, которые были совсем ни к чему, и, наконец, еще десять, совершенно не входящих в программу. Я вспотел, и мне было холодно. Мне казалось, что я врос в свою одежду. Мне казалось, что мои ботинки сами собой расшнуровываются, я больше ничего не понимал. Вот снова появилась эта мрачная хозяйка. - А кого вы ждете? - спросила она. - Синьорину Куколку. - Она ушла. - Разве ей не должны были позвонить из другого города? - Она поговорила и ушла. - Но откуда она вышла? Я все время был здесь. - Здесь есть черный ход, наверное, через него. Я пришел в себя, когда вышел из этого проклятого дома, одураченный и ослепленный, как в Луна-парке, когда выходишь из пещеры неожиданностей, полной призраков, скелетов, воя и криков. Все продолжало идти естественно, без всякого вмешательства, как по маслу. Но теперь я понимал, что это была естественность не любовного приключения, а обмана. Нетвердой походкой я притащился на площадь Мастай, вошел в бар и заказал кофе. Тут я вижу, что кто-то пристально на меня смотрит, я смотрю на него и узнаю парня с кривыми ногами. Я сказал смущенно: - Извините, я тогда... Но вы должны были понять. - Что? - Что вы были правы, когда хотели ударить эту девчонку. - Как, и вы тоже? Мы рассказали друг другу наши истории, и они точно совпали: междугородный звонок, нужда в деньгах, хозяйка со счетом, ожидание, исчезновение. Единственной разницей было то, что он притаился на улице, и, когда Куколка вышла, он напал на нее. В заключение он сказал, почти печально: - Я хотел вас предупредить, но вы мне не дали. Понятно, вы хотели выглядить мужчиной перед Куколкой. Но если бы вы меня послушали, то сэкономили бы десять тысяч лир. - Девушка зовет меня и просит моей помощи. Любой на моем месте поступил бы точно так же, разве не так? - возмущенно ответил я. - Естественно, - согласился он.  URL: https://lib.co.ua/drama/moraviaa/rasskazy.jsp