Жанр: Драма
Рассказы
Альберто МОРАВИА
Рассказы
ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ
ЕСТЕСТВЕННО
ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ
Альберто МОРАВИА
ДЕВУШКА ИЗ ЧОЧАРИИ
Профессор настаивал, а я все время повторял ему: "Осторожнее,
профессор, эти девчонки слишком простые, деревенщина... Подумайте, что вы
делаете... Лучше вместо нее взять кого-нибудь из Рима... Все чочарки
деревенские, неграмотные". Последнее слово особенно понравилось
профессору: "Неграмотная... Это мне как раз и требуется... По крайней мере
она не будет читать комиксы... Неграмотная". Профессор был пожилым
человеком с белой острой бородкой и усами, он преподавал в лицее. Но
основным его увлечением были развалины. Каждое воскресенье и даже в другие
дни он ходил то туда, то сюда: на улицу Аппиа, в Римский Форум, или в
Термы Каракаллы, - и рассказывал о развалинах Рима. А дом у него был
завален книгами по развалинам и разными другими, как библиотека. Они
начинались у входа, где их было порядочное количество, прикрытых какими-то
зелеными занавесками, и далее были разложены по всему дому: в коридорах,
комнатах, кладовках, только в ванной и на кухне их не было. Эти книги он
берег как зеницу ока, и горе тому, кто осмелился бы тронуть их. Казалось
невозможным, чтобы он все их прочел. И все равно, как мы говорим в
Чочарии, он никак не мог набить себе брюхо, и когда он не был в лицее, или
не давал уроки на дому, или не рассказывал о развалинах, он ходил на рынок
подержанных книг, копался в них и затем выходил оттуда со стопкой книг под
мышкой. В общем, он собирал коллекцию, так же, как мальчишки
коллекционируют марки. И для меня было загадкой то, почему он настаивал на
том, что хочет нанять служанкой девушку именно из моей местности. Он
говорил, что они честные, и у них нет дурных мыслей в голове. Говорил, что
деревенские девушки радуют его своими щечками, красными, как яблоки.
Говорил, что они хорошо готовят. Так как не было и дня, чтобы он не
заглянул ко мне в швейцарскую с разговорами о неграмотной девушке из
Чочарии, я написал приятелю, и он ответил мне, что есть тут как раз на
примете одна девушка по имени Туда, которой не было еще и двадцать лет.
Но, как написал мне приятель, у Туды был один недостаток: она не умела ни
читать, ни писать. Но я ответил ему, что это как раз та, которая нужна
профессору - неграмотная.
В Рим Туда приехала вечером вместе с моим приятелем, и я поехал
встречать ее на вокзал. С первого же взгляда я понял, что это была
настоящая Чочарка, из тех, что могут работать в поле с утра до вечера без
отдыха, или ходить по горным тропам с пятидесятикилограммовыми корзинами
на голове. У нее были, красные щеки, которые так нравились профессору,
коса, обмотанная вокруг головы, черные соединенные брови, круглое лицо, и,
когда она улыбалась, она обнажала свои белые зубы, которые женщины в
Чочарии чистят листом мальвы. Она была одета не как Чочарка, это так, но у
нее была характерная чочарская походка: она не касалась каблуками земли. У
нее были мускулистые икры, которые очень красиво смотрятся, обмотанными
ремнями - частью чочарской обуви. В руке у нее была корзинка, и она
сказала, что это для меня - дюжина яиц дневной давности, в соломе,
прикрытых фиговыми листочками. Я сказал, что лучше отдать их профессору,
чтобы произвести хорошее впечатление, но она сказала, что и не думала о
профессоре, потому что каждый господин должен иметь курятник в доме. Я
рассмеялся и, слово за слово, пока мы ехали домой в трамвае, понял, что
она была настоящей дикаркой: она ни разу не видела ни поезда, ни трамвая,
ни шестиэтажных домов. В общем, безграмотная, как и хотел профессор.
Мы приехали домой, и я сначала отвел ее в швейцарскую, чтобы
познакомить со своей женой, затем мы поднялись на лифте в квартиру
профессора. Он сам открыл дверь, так как у него не было прислуги; работу,
связанную с уборкой и приготовлением пищи, обычно выполняла моя жена. Как
только мы вошли, Туда отдала ему в руки корзину и сказала:
- На, профессор, возьми, я принесла тебе свежих яиц.
Я сказал ей:
- Профессору нельзя говорить "ты".
Но профессор наоборот одобрил:
- Называй меня на "ты", дочка.
Он объяснил мне что это было римское "ты", древние римляне, как и
жители Чочарии, не знали "вы" и обращались друг к другу просто, как будто
это была одна семья. Затем профессор отвел Туду на кухню. Кухня была
большая, с газовой плитой и алюминиевыми кастрюлями, в общем, всем
необходимым, и объяснил ей, как все работает. Туда все выслушала молча и
серьезно. Наконец, она сказала своим звонким голосом:
- Но я не умею готовить.
Удивленный профессор спросил:
- Как? Мне сказали, что ты умеешь готовить.
- В деревне я работала... с мотыгой. Да, мы готовили, но это так,
лишь бы поесть. А такой кухни, как эта, у меня никогда не было.
- А где ты готовила?
- В шалаше.
- Гм, - сказал профессор, поглаживая бородку, - мы тоже готовим так,
лишь бы поесть... допустим, тебе надо приготовить мне обед, лишь бы
поесть, что ты будешь делать?
- Приготовлю тебе макароны с фасолью, потом ты выпьешь стакан вина...
ну и поешь орешков или инжира.
- И это все... ничего на второе?
- Как на второе?
- Я говорю, никакого второго блюда: мяса, рыбы?
На этот раз она рассмеялась от души:
- Но если ты съешь макароны с фасолью с хлебом, разве тебе этого не
хватит? Чего тебе еще надо? Я после тарелки с макаронами с фасолью с
хлебом работала мотыгой целый день. А ты даже не работаешь.
- Я тоже работаю - учу, пишу.
- Ну и будешь учить. Но настоящую работу делаем мы.
В общем, ее невозможно было убедить, что было нужно, как говорил
профессор, "второе". Наконец, после долгих разговоров, мы решили, что моя
жена какое-то время будет учить Туду готовить. Затем мы прошли в спальню
для служанки, красивую комнату, с кроватью, комодом и шкафом, окна
выходили во двор. Оглянувшись вокруг, она тут же сказала:
- Я буду спать одна?
- А с кем ты хочешь спать?
- В деревне мы спали впятером в одной комнате.
- Эта - вся для тебя.
Наконец, я ушел, сказав ей, чтобы она была внимательной и хорошо
работала, потому что я был за нее в ответе как перед профессором, так и
перед приятелем, который прислал мне ее. Уходя, я услышал, как профессор
объяснял ей:
- Все эти книги ты должна протирать каждый день метелочкой из перьев
и тряпочкой.
Она спросила:
- А что ты делаешь со всеми этими книгами, для чего они тебе?
- Они для меня то же, что и для тебя мотыга в деревне, я с ними
работаю, - ответил он.
- Да, - сказала она, - но у меня только одна мотыга.
После этого профессор время от времени заходил в швейцарскую и
рассказывал мне о Туде. По правде говоря, он уже не был таким довольным.
Однажды он сказал мне:
- Она деревенская, очень деревенская, знаете, что она вчера сделала?
Она взяла с моего стола исписанный листок, работу одного ученика, и
использовала его для того, чтобы закупорить бутылки с вином.
- Профессор, я же вас предупреждал - это деревенщина.
- Это да, но она очень милая девушка, - заключил профессор, - добрая,
услужливая... Милая девушка.
Милая девушка, как он ее называл, через некоторое время начала
превращаться в обычную девушку, как все остальные. Она начала с того, что,
получив свой первый заработок, купила себе облегающий костюм, в котором
она смотрелась, как настоящая синьорина. Потом она купила себе туфли на
высоком каблуке. Затем сумочку из искусственной крокодиловой кожи. Она
даже косу себе отрезала - настоящий грех. Но щеки ее по-прежнему
оставались красными, как яблоки, они не могли так быстро стать такими же
бледными, как у девушек, родившихся в городе, и вот они то как раз и
нравились, и не только профессору. Когда я увидел ее в первый раз с этим
неудачником Марио, шоферем синьоры с третьего этажа, я сказал ей:
- Он тебе не пара. То, что он говорит тебе, он говорит всем.
- Вчера он возил меня на машине на мост Марио.
- Ну и что?
- Мне нравится ездить в машине. И потом смотри, что он мне дал.
И она показала мне булавку из белого металла со слоником, из тех, что
продают на Поле Цветов. Я сказал ей:
- Ты наивная и не понимаешь, что он водит тебя за нос. Хотя ему и не
следовало бы ездить с тобой на машине за свой счет... Если синьора узнает,
попадет ему, но все же будь осторожна, еще раз повторяю, будь осторожна.
Но она улыбнулась в ответ и продолжала и дальше гулять с Марио.
Прошло две недели, когда однажды профессор заглянул ко мне в
швейцарскую, отозвал меня в сторону и тихим голосом спросил меня:
- Послушайте, Джованни, эта девушка честная?
- Это да, профессор, неграмотная, но честная.
- Наверное это так, - сказал профессор, не очень убедившись, - но у
меня пропали пять ценных книг... Я не хотел...
Я еще раз сказал, что Туда не могла этого сделать, и что книги скоро
найдутся. Но этот факт меня очень озадачил, и я решил быть более
внимательным. Однажды вечером, несколько дней спустя, я увидел, как Туда и
Марио вместе входят в лифт. Он сказал ей, что ему нужно было зайти на
третий этаж, чтобы получить распоряжения синьоры, и это было ложью, потому
что синьора уже час как ушла, и он об этом знал. Я позволил им подняться,
затем сам вызвал лифт, поднялся и направился прямо в квартиру профессора.
Случилолсь так, что они оставили дверь открытой. Я вошел, прошел по
коридору, услышал, о чем они разговаривали в кабинете и понял, что не
ошибся. Я тихонько заглянул в комнату, и что же я увидел? Марио встал на
стульчик и тянулся к книжному ряду под потолком, а она, святая девушка с
красными щечками, поддерживала стульчик и говорила:
- Там наверху... Эта большая, красивая... Эта большая, красивая в
коже.
Тогда я вошел в комнату и сказал:
- Умница. Молодцы. Я вас поймал. Молодцы. И профессор, который мне
это сказал, и я, который этому не верил... Ну просто молодцы.
Вы когда-нибудь видели кота, на которого вылили ведро воды из окна?
Так же и он, услышав мой голос, вскочил и убежал, оставив меня
наедине с Тудой. Я наговорил ей такого, от чего другая, по крайней мере,
разрыдалась бы. Но с Чочарками, как известно, это другое дело. Она
выслушала меня молча, склонив голову, затем подняла сухие глаза и сказала:
- Кто его обокрал? Сдачу, которая остается у меня от покупок, я ему
приношу всю. Я никогда не делаю так, как другие служанки, которые за
каждую вещь берут по двойной цене.
- Бессовестная. А книги ты не крадешь? Это разве не воровство?
- Но ведь у него много этих книг.
- Много или мало - ты не должна их трогать. И запомни, если я тебя
еще раз поймаю, ты тут же поедешь обратно в деревню.
Сначала она, упрямая, не хотела ни слушать меня, ни допустить того,
что она совершила кражу. Но вот, через несколько дней она входит ко мне в
швейцарскую и приносит под мышкой стопку книг.
- Вот они, книги профессора, я их возвращаю и пусть он теперь не
жалуется.
Я сказал, что она хорошо сделала и про себя подумал, что она была,
все-таки, хорошей девушкой, и во всем был виноват Марио. Мы зашли в лифт,
и вошел вместе с ней в дом, чтобы помочь ей положить книги на место. Как
раз в тот момень, когда мы их разворачивали, вошел профессор.
- Профессор, вот ваши книги, - сказал я. - Туда нашла их. Она давала
их своей подруге посмотреть картинки.
- Хорошо, хорошо, забудем про это.
Не снимая пальто и шляпы, он направился к книгам, взял одну, раскрыл
ее и вскрикнул:
- Но это не мои книги!
- Как не ваши?
- Это были книги по археологии, - продолжал он, лихорадочно
перелистывая страницы томов, - а эти пять томов - по праву, и, к тому же,
разрозненные.
- Ты что сделала? - сказал я Туде.
На этот раз она уверенно оправдывалась:
- Я взяла пять книг и пять вернула. Чего вы от меня хотите? Я за них
много заплатила, больше тех денег, за которые их продала.
Профессор был так ошеломлен, что смотрел на меня и на Туду с открытым
ртом, не говоря ни слова. Она продолжала:
- Смотри, такой же переплет, даже еще красивее, и вес такой же. Мне
их взвесили. 4 кило 600, как и твои.
На этот раз профессор рассмеялся, хотя и горьким смехом:
- Но ведь книги не ценятся на вес, как телятина, каждая книга
отличается от другой. Что я буду делать с этими книгами? Не понимаешь? Все
книги содержат разные вещи, разных авторов.
Попробуй убеди ее. Она упрямо продолжала:
- Было пять и сейчас пять. Были в таком переплете и сейчас в таком
же. Ничего не знаю.
Кончилось тем, что профессор отправил ее на кухню, сказав ей:
- Иди готовить. Хватит. Не хочу портить себе кровь.
Затем, когда она ушла, он сказал мне:
- Очень жаль. Она, конечно, милая девушка, но слишком деревенская.
- Вы сами такую хотели, профессор.
- Это моя вина, - сказал он.
Туда еще некоторое время оставалась у профессора, чтобы подыскать
себе другое место. Она нашла его - работу судомойки в молочной лавке.
Иногда она заходит к нам в швейцарскую. О случае с книгами мы с ней не
говорим. Но она сказала мне, что сейчас учится читать и писать.
Альберто МОРАВИА
ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Всякий раз, когда я знакомился с девушкой и представлял ее Ригамонти,
он у меня ее отбивал. Здесь он был сильнее меня. Может быть, я делал это,
чтобы показать ему, что мне тоже везет с женщинами, а может быть, потому
что не мог подумать о нем ничего дурного, и всякий раз, несмотря на
предательство, я снова считал его другом. И все было бы еще ничего, если
бы он делал это, проявляя немного деликатности и утонченности, но он вел
себя самым наглым образом, как будто меня вообще не было. Доходило до
того, что он начинал ухаживать за девушкой в моем присутствии, открыто
назначать ей свидания. В таких случаях, как известно, проигрывает
воспитанный человек, в то время, как другой думает только о себе. Я не
осмеливался сказать ему что-либо против, вызывая разговоры о том, что я
отношусь к девушке с недостаточным уважением. Раз или два я пытался
поставить его на место, но робко, так как я не умею выражать своих чувств,
и когда внутри я весь как огонь, внешне я остаюсь холодным, и никто не
замечает, что я рассержен. Знаете, что он ответил? "Это твоя вина, а не
моя. Если девушка предпочитает меня, значит, я умею делать это лучше
тебя". Это была правда, так же, как было правдой и то, что и физически он
был лучше меня. Но друг познается в том, что оставляет в покое
возлюбленных своего друга.
Наконец, после того, как он сыграл со мной такую шутку четыре или
пять раз, я возненавидел его до такой степени, что даже за стойкой бара,
за которой мы вместе работали, обслуживая клиентов, я все время
поворачивался к нему боком или спиной, чтобы не видеть его. Теперь я уже
не думал о тех подлостях, которые он мне сделал, я думал только о нем
самом, и заметил, что больше не могу его терпеть. Я ненавидел его лицо,
толстое и глупое, с низким лбом, маленькими глазками, крупным и кривым
носом, обветренными губами и небольшими усиками. Ненавидел его волосы,
напоминающие шапку, черные и блестящие: две пряди тянулись от висков до
самого затылка. Ненавидел его волосатые руки, когда он выставлял их,
работая с кофеваркой. Особенно меня раздражал его нос, широкий в ноздрях,
изогнутый, толстый, бледный посредине крупного лица, как будто кость,
натянувшая кожу. Я все время думал о том, как я врежу ему со всей силы по
носу и услышу хруст ломающейся кости. Все это были фантазии, потому что я
маленький и худой, и Ригамонти одним пальцем уложил бы меня на землю.
Не могу сказать, когда мне пришла в голову мысль убить его. Может
быть, в тот вечер, когда мы вместе шли смотреть американский фильм,
который назывался "Идеальное преступление". По правде говоря, сначала я не
хотел убивать его по-настоящему, а только представлял себе, как я был бы
доволен, если бы сделал это. Мне нравилось думать об этом вечером, перед
тем, как лечь спать, утром, перед тем, как встать с постели, и даже днем,
когда в баре не было работы, и Ригамонти сидел на табуретке за стойкой и
читал газету, свесив над ней свою напомаженную голову. Я подумал: "Сейчас
я возьму пестик, которым мы разбиваем лед, и дам им ему по голове", - но
это было так, шутя. Такое бывает с влюбленными, которые целый день только
и мечтают о своей женщине, и одержимы мыслью о том, что они для нее
сделают и что они ей скажут. Только теперь у меня вместо возлюбленной был
Ригамонти, и то наслаждение, которое другие испытывают, представляя себе
поцелуи и ласки, я находил в том, что мечтал о его смерти.
Я только и делал, что в шутку представлял себе план во всех
подробностях. Но однажды, когда я уже составил план, у меня появилось
желание осуществить его, и это желание было настолько сильным, что я не
мог противостоять ему и решился. Впрочем, может быть, я даже ни на что и
не решился, просто заметил, что начинаю действовать, думая, что всего лишь
фантазирую. Так же, как и в любви, я все делал естественно, без
принуждения, без воли, почти не отдавая себе отчета.
Я начал с того, что сказал ему, что знаю одну очень красивую девушку,
и что на этот раз речь шла не об одной из тех девушек, которые нравились
мне и которых он потом у меня отбивал, а о другой, которая положила глаз
на него и хотела только его и никого больше. Я рассказывал ему это каждый
день целую неделю, добавляя все новые и новые подробности об этой горячей
любви и делая вид, что ревную. Сначала он оставался безразличным и
говорил: "Если она меня любит, пусть приходит в бар, я угощу ее кофе", -
но потом начал проявлять интерес. Время от времени он, как бы шутя,
спрашивал у меня:
- И что, эта девушка любит только меня?
- Еще как, - отвечал я.
- И что она говорит?
- Говорит, что ты ей очень нравишься.
- И что же ей во мне нравится?
- Все: нос, волосы, глаза, рот, нравится, как ты управляешься с
кофеваркой... Говорю тебе, все.
В общем, я сказал ему, что этой воображаемой девушке вскружило голову
все то, что я в нем ненавидел и за одно только это убил бы его. Он
ухмылялся и важничал, так как был очень тщеславным, и думал неизвестно о
чем. Было видно, что в его мозгах крутилась мысль о том, как бы
познакомиться с этой девушкой, но гордость мешала ему попросить меня
помочь. Наконец, однажды он смущенно сказал мне:
- Слушай, ты или познакомь меня с ней, или больше не говори про нее
ничего.
Я ждал от него этого, и назначил ему свидание на следующий вечер.
Мой план был прост. В 10 часов мы закрывались, но до половины
одиннадцатого в баре остается шеф, чтобы подсчитать выручку. Я привожу
Ригамонти к насыпи железной дороги Витербо и говорю ему, что девушка
должна ждать нас здесь. В четверть одиннадцатого проходит поезд, и я,
воспользововшись грохотом, стреляю в Ригамонти из "Беретты", которую я
незадолго до этого приобрел на площади Витторио. В 10:20 я возвращаюсь в
бар, чтобы забрать забытый пакет, и шеф увидит меня. Максимум в половину
одиннадцатого я буду лежать в постели в одном из зданий, где вахтер сдает
мне койку на ночлег. Этот план я частично перенял из фильма, особенно то,
что касается времени и поезда. Конечно, все это могло не удаться, меня
могли разоблачить. Но тогда у меня было бы удовлетворение от того, что я
дал выход своей страсти. И за такое удовлетворение я отправился бы даже на
каторгу.
На следующий день у нас было много работы, так как была суббота, и
это было хорошо, потому что он не разговаривал со мной об этой девушке, и
я не думал о ней. Как обычно, в 10 часов мы сняли свои куртки и,
попрощавшись с шефом, вышли под наполовину опущенной железной решеткой.
Бар находился на улочке, которая вела как раз к станции Витербо. В этот
час все парочки уже ушли из парка Римембранца, и на темной улочке под
деревьями не было никого. Было это в апреле. Воздух был свеж, и небо
потихоньку прояснялось, хотя луны еще не было видно.
Мы пошли по этой улочке. Развеселившийся Ригамонти все время хлопал
меня по плечу, я же держался холодно, моя рука все время была на груди,
где во внутреннем кармане моей ветровки лежал пистолет. На развилке мы
сошли с улочки и пошли по дороге, заросшей травой, к железнодорожной
насыпи. Там, около насыпи, было еще темнее, и это входило в мой план.
Ригамонти шел впереди, а я сзади. Когда мы приблизились к назначенному
месту, рядом с фонарем, я сказал:
- Она сказала, чтобы мы ждали ее здесь. Она придет с минуты на
минуту.
Он остановился, закурил и сказал мне:
- Как бармен ты так себе, но как сводник - просто непревзойденный.
В общем, подтрунивал надо мной.
Вскоре взошедшая луна осветила то место, где мы находились. Это была
равнина, поросшая кустарниками, заваленная мусором, вся в тумане, был
виден извивающийся Тибр, как будто из серебра. От сырости я продрог и
сказал скорее самому себе, чем Ригамонти:
- Она придет с минуты на минуту. Сейчас она на службе и ждет, когда
уйдет начальство.
- Да нет, вот она, - внезапно ответил он.
Я повернулся и увидел черную женскую фигуру, направляющуюся к нам.
Потом мне сказали, что это было то место, где женщины искали себе
клиентов, но я этого не знал и чуть не подумал, что придуманная мною
девушка действительно существовала. В это время самоуверенный Ригамонти
отправился ей навстречу, и я машинально последовал за ним. Через несколько
шагов она вышла из тени в зону, освещенную фонарем, и я увидел ее. Я чуть
не испугался. Ей было что-то около 60 лет, глаза ее были безумными,
накрашенными черным, лицо ее было напудренным, у нее был красный рот,
распущенные волосы и черная лента вокруг шеи. Это была одна из тех, кто
ищет самые темные места, чтобы остаться незаметными. И совсем непонятно,
как такие запущенные старухи находят себе клиентов. Ригамонти, не успев
удидеть ее, спросил ее со свойственной ему наглостью:
- Синьорина, вы не нас ждете?
- Конечно, - ответила она с таким же нахальством.
Тут он ее разглядел и понял свою ошибку. Он отступил назад и сказал:
- К сожалению, я сегодня не в форме, но со мной мой друг, - он
спрыгнул в сторону и убежал вдоль насыпи. Я понял, что Ригамонти подумал,
что я хотел ему отомстить, познакомив его с этим чудовищем после стольких
красивых девушек, и почувствовал, что мое идеальное преступление удалось.
Я посмотрел на эту бедную женщину. Ее улыбка была похожа на карнавальную
маску. Она сказала:
- Блондинчик, сигареткой не угостишь?
И я почувствовал сострадание к ней, к себе самому и даже к Ригамонти.
Еще некоторое время назад я испытывал страшную ненависть, которая теперь
исчезла, на знаю почему. На глаза у меня навернулись слезы, и я подумал,
что благодаря этой женщине я не стал убийцей. Я сказал ей:
- У меня нет сигареты, возьми лучше это, если ты его перепродашь, у
тебя всегда найдется тысяча лир, - и я вручил ей свою "Беретту". Затем я
тоже спустился с насыпи и побежал вниз по улочке. В этот момент промчался
поезд из Витербо с освещенными окнами, высекая искры, хорошо видимые в
ночной тьме. Я стоял, смотрел ему вслед, затем слушал грохот, пока он не
затих, и, наконец, вернулся домой.
На следующий день в баре Ригамонти сказал мне:
- Знаешь, я так и думал, что здесь есть какой-то подвох... Ну ладно,
шутка тебе удалась.
Я посмотрел на него и почувствовал, что больше не испытываю к нему
ненависти, хотя он был все тем же, у него был все тот же лоб, все те же
глаза, все тот же нос, все те же волосы, все те же руки, управляющиеся с
кофеваркой. Все вдруг показалось мне легким, как будто в меня вошел
апрельский ветер, развевавший занавеску перед дверью бара. Ригамонти дал
мне две чашки кофе, которые нужно было отнести двоим клиентам, сидящим на
открытом воздухе под солнцем. Я сказал ему вполголоса: "Увидимся сегодня
вечером? Я пригласил Амелию". Он выбросил в мусор остатки от кофейной
заварки, насыпал свежего кофейного порошка, пустил немного пара и ответил
мне спокойно и беззлобно:
- К сожалению, сегодня я не могу.
Я вышел с двумя чашками и почувствовал себя разочарованным, оттого
что сегодня вечером он не придет и не отобьет у меня Амелию, как всех
остальных.
Альберто МОРАВИА
КРУТОЙ ПОНЕВОЛЕ
Я чуть не пырнул его ножом, сам того не желая, можно сказать, по
ошибке. Джино уклонился от удара, а я, насмерть перепуганный, убежал к
себе домой где меня потом и арестовали. Но когда через несколько месяцев я
освободился, я заметил, что все смотрят на меня с восхищением, особенно в
баре на улице Святого Франческо, где собираются речники. Раньше меня никто
не замечал, теперь же мной просто восхищались. Все парни соревновались в
проявлении дружбы ко мне, предлягая мне выпить и спрашивая, простил я
Джино или еще нет. В конце концов я зазнался и сам убедился в том, что я
действительно из тех крутых, которые ни с кем не считаются и размахивают
кулаками по всякому поводу. И когда однажды в баре заговорили о том, что
во время моего отсутствия Серафино закрутил роман с Сестилией, я, видя что
все смотрят на меня, как бы спрашивая: "Что он теперь сделает?", - прежде
чем подумать, сказал: "Понятно, когда кота нет, мыши танцут... Но теперь я
с ним разберусь". Ког
...Закладка в соц.сетях
