Жанр: Драма
Тихие дни в Клиши
...ись, — приказал он. — Хочу, чтобы
он полюбовался твоим задом. — Оценивающе похлопал ее по ягодицам. — Ты только
пощупай их, Джо, — подначивал он. — Как бархатные.
Только я вознамерился убедиться в этом лично, как послышался стук в дверь. --
Ну, это, должно быть, твоя телка, — заметил Карл. Открыв дверь и завидев
Кристину, он испустил восторженный вопль и, облапив ее обеими руками, буквально
втянул в комнату, без устали приговаривая: --Она же великолепна, великолепна!
Какого черты ты скрывал от меня, что она так хороша?
Я начал всерьез опасаться, как бы он совсем не свихнулся. Идиотски приплясывая и
хлопая в ладоши, как ребенок, он обежал комнату. — Ну, Джо, ну, Джо, --
повторял он плотоядно. — Она просто бесподобна. Более аппетитной телки тебе за
всю жизнь не встречалось!
Услышав слово "телка", Кристина насторожилась. — Что это значит? — спросила
она подозрительно.
— Это значит: вы прекрасны, несравненны, ослепительны, — заверил Карл,
воздевая руки в экстазе. Его
393
округлившиеся глаза, подернувшись влагой, стали совсем щенячьими.
Кристинин английский не простирался дальше начальных классов; что до Коринны, то
она разбиралась в нем еще хуже; так что в конце концов мы все перешли на
французский. Для затравки глотнули эльзасского. Кто-то завел граммофон, а потом
Карл, приняв на себя функции увеселителя, с лицом багровым, как свекла, горящим
взглядом и влажным ртом, запел громким, пронзительным голосом. В промежутках он
подкатывался к Коринне и смачно чмокал ее в губы, не раз испытанным способом
демонстрируя, что помнит о ее присутствии. Однако весь напыщенный вздор, который
сыпался из него, адресовался исключительно Кристине.
— Кристина! — разглагольствовал он, поглаживая ее как кошку. — Кристина!
Какое магическое имя! — В действительности он презирал его: помню, Карл не раз
говорил, что это нелепое имя под стать разве что корове или ломовой лошади. — У
меня оно ассоциируется... дайте подумать... — и бешено завращал глазами, будто
пытаясь приручить непокорную метафору, — с тонким кружевом в лунном свете. Нет,
не так: в свете сумерек. Я хочу сказать, оно тонкое, хрупкое, совсем как ваша
душа... Налейте-ка мне, кто-нибудь. Авось, что-нибудь поизысканнее придет в
голову.
Кристина, которую не так-то легко было оторвать от земли, прервала его пылкие
излияния, рассудительно осведомившись о том, готов ли ужин. Карл тут же напустил
на себя оскорбленный вид. — Как столь прекрасное создание, как вы, в такой
момент может думать о еде? — изумился он громко.
Против ужина, однако, ничего не имела и Коринна. Мы уселись за стол, Карл --
по-прежнему со свекольно-красным лицом. Он переводил водянистый взгляд с одной
на другую и обратно, словно не мог решить, кого из них в следующий миг примется
облизывать с головы до ног. А уж в том, что он раньше ли, позже ли ухитрится
проделать это с обеими, сомневаться не приходилось. Не успев толком покончить с
содержимым своей тарелки, он поднялся с места и ни с того, ни с сего обслюнявил
Коринну. Затем походкой кота, нализавшегося валерьянки, приблизился к Кристине и
принялся как ни в чем не бывало обрабатывать ее. Эти пассы хоть и не были
отвергнуты с порога, но
привели наших дам в некоторое замешательство. Похоже, им было не совсем ясно, в
каком направлении будут развиваться дальше события.
А я — я пока и пальцем не прикоснулся к Кристине. Мне любопытно было просто
наблюдать за ней: как она говорит, смеется, ест, пьет. Карл беспрерывно подливал
всем в стаканы, будто на столе громоздилась галерея бутылок не с вином, а с
лимонадом. Поначалу у меня сложилось впечатление, что Кристина держит себя
несколько скованно; однако действие алкоголя не замедлило проявиться. К тайному
моему удовлетворению вскоре я ощутил, как ее рука под столом сжала мне колено.
Недолго мешкая, я накрыл ее своей и потянул выше, к самой прорези в брюках.
Словно испугавшись, она отдернула руку.
Тем временем Карл бомбардировал ее вопросами о Копенгагене, о детях, о ее
семейной жизни. (У него напрочь выпало из головы, что супруг ее уже перешел в
мир иной.) И вдруг, ни к селу, ни к городу, поглядев на нее с похотливой
ухмылкой, выпалил: — Ecoute, petite*, меня вот что интересует: в кровати-то он
часто задает тебе трепку?
Лицо Кристины вмиг стало пунцовым. Не отводя глаз, с каменным видом она
ответила: — II est mort, mon man**.
Любой другой, получив такую отповедь, со стыда сквозь землю провалился бы.
Только не Карл. С несокрушимо доброжелательной миной он не спеша поднялся на
ноги, подошел к ней и наградил ее ритуально-отеческим поцелуем в лоб. — Je
t'aime***, — невозмутимо заключил он и проследовал обратно на свое место. А
минутой позже уже распинался о питательных свойствах шпината и о том, что сырой
он гораздо вкуснее.
Есть что-то в людях с Севера, что и поныне остается для меня непостижимым. Мне
не доводилось встретить ни одного из них — неважно, мужчину ли, женщину ли, --
к кому я мог бы по-настоящему потеплеть душой. Этим я вовсе не хочу сказать, что
присутствие Кристины замораживающе действовало на окружающих. Совсем наоборот:
на нашей вечеринке все шло как по-писаному. Покончив с ужином, Карл уединился со
своей гимнасткой на диване. В другой комнате я улегся на ковер с Кристиной. В
первые минуты мне пришлось помучиться, но стоило лишь возникнуть небольшому
зазору между нижними ее
___________
* Послушай, крошка (фр.).
** Он умер, мой муж (фр.).
*** Я люблю тебя (фр.).
конечностями, как сердцевина ее айсберга начала оттаивать и упорное
сопротивление уступило место активному соучастию. И вдруг в разгар самых
неистовых телодвижений она разразилась слезами. По покойному мужу, призналась
мне Кристина. Моему удивлению не было пределов. "А он-то тут при чем?" --
подмывало меня спросить, наплевав на все правила хорошего тона. Отважившись
высказать свое недоумение вслух, я услышал нечто совсем уж несообразное: --
Представьте, что бы он обо мне подумал, если бы увидел меня вот так — с вами на
полу? — И из-за этого-то — столь буйный всплеск эмоций? Ну, крошка, подумал я,
раз так, ты и впрямь заслуживаешь хорошей взбучки. Во мне зародилось гаденькое
желание спровоцировать ее на что-нибудь такое, после чего непритворный взрыв
раскаяния и стыда, коему я был свидетелем, не покажется столь уж зряшным и
неоправданным.
В этот момент, услышав, как встает, направляясь в ванную, Карл, я громко
спросил, не желает ли он выпить. — Подожди минутку, — отозвался он, — из этой
сучки хлещет как из недорезанного поросенка. — Когда он возник на пороге, я,
перейдя на английский, посоветовал ему попытать счастья с Кристиной. Вслед за
чем, извинившись, удалился в ванную. Когда я вернулся, она, в той же позе, что и
раньше, лежала на ковре и курила. Рядом пристроился Карл, делавший деликатные
попытки обеспечить себе проход в ее неприступную цитадель. А Кристина --
Кристина хранила полную невозмутимость, заложив ногу за ногу и с отсутствующим
выражением вперившись в потолок. Налив всем вина, я ретировался в соседнюю
комнату — почесать языком с Коринной. Та тоже лежала на диване с сигаретой,
вполне готовая, как мне показалось, к очередному раунду, коль скоро рядом
появится кто-то склонный проявить инициативу. Присев с краю, я вовлек ее в
бесконечный разговор, дабы обеспечить Карлу оперативный простор для требуемого
маневра.
И вот когда я уже укрепился в убеждении, что все идет как нельзя лучше, в
комнату влетела Кристина. В темноте она наткнулась и рухнула на диван. Поймав в
объятия, я притянул ее к себе и уложил рядом с Коринной. Секундой позже за
Кристиной последовал Карл и тоже брякнулся на диван. Никто не проронил ни слова.
Оказавшись в неожиданной тесноте и стараясь устроиться поудобнее, все
зашевелились. Моя рука, шарившая вокруг в поисках опоры, наткнулась на
обнаженную грудь — округлую, крепкую, с тугим соблазнительным соском. Сомкнув
вокруг
него губы, я уловил запах духов Кристины. Расставшись с вожделенной находкой,
вслепую потянулся лицом в направлении ее рта. И тут почувствовал, что в
отверстие моих брюк проскальзывает чья-то рука. Исследуя языком топографию ее
неба, я чуть заметно подвинулся, давая Коринне возможность извлечь мой член
наружу. И тотчас ощутил на нем ее горячее дыхание. Пока она нежно пощипывала
меня снизу, я страстно тискал Кристину, кусая ее шею, губы, язык. Последняя,
похоже, испытывала прилив небывалого желания: из ее горла вырывались странные,
неземные звуки, а все тело содрогалось в конвульсиях безостановочных спазм.
Обхватив руками за шею, она сдавила меня как в тисках; язык ее сделался плотным,
необъятным, словно набухнув взбунтовавшейся кровью. Я пробовал высвободить свой
член из пылающей печи рта Коринны, но безрезультатно: как я ни изворачивался,
она ухитрялась повторять все его зигзаги, для вящей надежности покалывая его
острыми краями зубов.
Тем временем Кристину все сильнее сотрясал тайфун неистового оргазма.
Изловчившись высвободить руку, зажатую между ее спиной и диваном, я провел
ладонью вниз по ее груди. Чуть ниже пояса рука столкнулась с чем-то жестким и
волосатым, во что я инстинктивно вцепился пальцами. — Черт, это же я, --
запротестовал Карл, отодвигая голову в сторону. В тот же миг Кристина с
удвоенной энергией принялась отрывать меня от Коринны, но последняя и не
подумала капитулировать. Наконец Карл всем телом навалился на дошедшую до
полного самозабвения Кристину. Теперь я мог сколько душе угодно тискать и
пощипывать ее сзади, переложив на Карла заботу трудиться над нею спереди. Она
так вертелась, так исходила 'потом, издавала такие стоны, что мне подумалось:
бедняжка, у нее вот-вот крыша поедет.
Внезапно все кончилось. Кристина одним махом соскочила с дивана и устремилась в
ванную. На секунду или две в комнате воцарилось молчание. Затем, будто всем
троим в рот одновременно попала смешинка, мы разом расхохотались. Громче всех
Карл, чьему кудахчущему смешочку, казалось, не будет конца.
Мы еще ржали как одержимые, как вдруг дверь ванной широко распахнулась. На
пороге, в полосе яркого света, стояла нагая Кристина с пламенеющим лицом, в
негодовании вопрошавшая, куда подевалась ее одежда.
— Вы мне отвратительны! — заорала она. — Выпустите меня отсюда!
Карл сделал попытку смягчить ее праведный гнев, но я резко оборвал его, отрезав:
— Если хочет, пусть убирается. — Я даже не потрудился встать помочь ей собрать
вещи. Только услышал издали, как Карл что-то говорит ей, понизив голос, и в,
ответ — сердитый голос Кристины: — Оставь меня в покое, ты, грязная свинья! --
Затем послышался стук захлопнувшейся двери, и она скрылась.
— Ну, вот тебе скандинавская красавица, — резюмировал я.
— Ja, ja*, — пробормотал Карл, раскачиваясь взад-вперед с опущенной головой.
— Плохо, плохо.
— Что плохо? — переспросил я. — Не будь идиотом! Она обязана нам высшим
кайфом своей жизни.
Он опять разразился своим кудахчущим смешком. — А что если у нее триппер? --
проговорил он и ринулся в ванную, где начал шумно полоскать горло. — Послушай,
Джо, — прокричал он оттуда, — выплевывая изо рта воду, — как ты думаешь, с
чего это она так осердилась? За живое взяло, что мы хохочем?
— Все они такие, — заметила Коринна философично. — La pudeur**.
— Я проголодался, — заявил Карл. — Давайте-ка'еще поедим. Чем черт не шутит,
вдруг она передумает и вернется. — Он пробормотал про себя еще что-то, потом,
как бы подводя итог, добавил: — Ничего не понимаю.
Нью -Йорк-Сити, май 1940 года
Переработано в Биг-Суре, май 1956 года
______
* Да, да (нем.).
** Стыдливость (фр.).
МАДМУАЗЕЛЬ КЛОД
Mlle. Claude
РАССКАЗ
Прежде чем начать эту историю, должен сказать вам, что м-ль Клод была шлюхой.
Да, шлюхой, и я не собираюсь убеждать вас в обратном, но речь сейчас не о том --
уж коли м-ль Клод шлюха, то как прикажете называть всех прочих женщин, с
которыми мне доводилось встречаться? Сказать о ней "шлюха" значит не сказать
ничего. М-ль Клод — больше, чем шлюха. Я не знаю, как ее назвать. Может быть,
просто — мадемуазель Клод? Soit*.
У нее была тетка, которая не ложилась спать, каждый вечер ожидая ее возвращения.
По правде говоря, мне с трудом верилось в существование какой-то тетки. Какая к
черту тетка? Скорее всего, это был ее maquereau**. И в конце концов, какое мне
дело? Однако, признаюсь, меня раздражал этот некто, поджидающий ее, в любой
момент готовый отвесить ей оплеуху за то, что поздно явилась или мало
заработала. И какой бы нежной и любящей она ни была (а надо сказать, Клод знала
толк в любви), воображение рисовало передо мной образ низколобого
невежественного ублюдка, которому достанется лучшее из того, что она может
предложить. Никогда не питайте никаких иллюзий относительно шлюхи: пускай она
щедра и податлива, пускай ее одарят тысячефранковой бумажкой (хотя таких дураков
надо поискать) — всегда найдется субъект, которому она будет по-своему верна, и
то, что удалось урвать вам — не более, чем аромат того цветника, в котором
лучший букет сорвет этот более удачливый садовник. Будьте уверены, все сливки
достанутся ему.
Вскоре выяснилось, что мои терзания напрасны. Никакого maquereau у Клод не было.
Первый maquereau в ее жизни — Я. Хотя мне это слово совсем не подходило.
Сутенер — так будет точнее — и этим все сказано. Отныне я ее сутенер. О'кей.
Я хорошо помню, как впервые привел ее к себе — я вел себя, как последний идиот.
Когда дело касается женщин, я всегда веду себя, как идиот. Беда в том, что я их
________
* Пусть будет так! (фр.).
** Зд. любовник (фр.).
обожаю, а женщины не хотят, чтобы их обожали. Они хотят... ну да ладно, как бы
то ни было, в первую ночь, хотите верьте, хотите нет, я вел себя так, будто
никогда в жизни не спал с женщиной. До сих пор не понимаю почему. Но именно так
все и было.
Помню тот момент, когда она стояла, не раздеваясь, возле моей постели и смотрела
на меня, словно ожидая, что я что-нибудь предприму. Меня всего трясло. Меня
начало трясти, как только мы вышли из кафе. Едва касаясь, я поцеловал ее --
кажется, в губы, — а может, попал в бровь — я никогда не занимался... этим...
с незнакомыми женщинами. Почему-то мне казалось, что она делает мне величайшее
одолжение... И шлюха порой может пробудить в мужчине такое чувство. Но, как я
уже сказал, Клод не была шлюхой.
Не снимая шляпки, она подошла к окну, закрыла его, опустила шторы. Потом искоса
взглянула на меня, улыбнулась и произнесла что-то о том, что пора бы и
раздеться. Пока она возилась возле биде, я мучительно стягивал с себя одежду. Я
волновался, как школьник. Я не хотел смущать ее своим нетерпеливым взглядом,
поэтому тупо топтался возле письменного стола, перекладывал бумажки, сделал
несколько абсолютно бессмысленных записей, накрыл чехлом пишущую машинку. Когда
я обернулся, она стояла в одной сорочке возле умывальника и вытирала ноги.
— Ложись скорей! — сказала она, не прекращая своего занятия. — Надо согреть
постель.
Все было так естественно, что моя неловкость и смущение стали потихоньку
проходить. Ее чулки были аккуратно сложены, на поясе висело нечто, напоминавшее
сбрую (впрочем, вскоре это нечто плавно опустилось на спинку стула).
В комнате было довольно прохладно. Уютно прижавшись, мы молча лежали, согревая
друг друга, молчание грозило затянуться. Одной рукой я обнимал ее за шею, другой
крепко прижимал к себе. В ее глазах стояло то самое ожидание, которое я заметил,
едва мы переступили порог комнаты. Меня опять затрясло. Из головы разом вылетели
все французские слова.
Не помню, говорил ли я, что люблю ее. Наверное, говорил. Даже если и говорил, то
она наверняка немедленно забыла об этом. Когда она собралась уходить, я протянул
ей экземпляр "Афродиты" — она не читала ее — и пару шелковых чулок, купленных
для кого-то другого. Я успел заметить, что она питает слабость к чулкам.
Когда мы встретились вновь, я уже переехал в другой отель. Она с любопытством
огляделась, и одного взгляда ей
оказалось достаточно, чтобы понять, что дела мои идут неважно. Она простодушно
осведомилась, хорошо ли я питаюсь.
— Тебе нельзя тут оставаться надолго. Здесь слишком уныло. — Может, она и не
произнесла слова "уныло", но я знал, что именно это она и имела в виду.
Здесь и вправду царило уныние. Мебель разваливалась, подоконник растрескался,
ковер истрепался и нуждался в чистке, в кране не было воды. Освещение было
слишком тусклым, тусклый желтый свет падал на покрывало, придавая ему несвежий,
слегка заплесневевший вид.
Ночью она вдруг решила сделать вид, будто ревнует меня.
— У тебя есть еще кто-то, кого ты любишь.
— Нет, больше никого.
— Тогда поцелуй меня, — попросила она и пылко прильнула ко мне, ее жаркое тело
вздрагивало и трепетало. Я погружался в горячее тепло ее плоти, купался в ней...
нет, не купался, а утопал в неге и блаженстве.
Потом мы немного поболтали о Пьере Лоти и о Стамбуле. Она призналась, что хотела
бы когда-нибудь попасть туда. Я согласился, сказав, что и сам не прочь побывать
там. Неожиданно она произнесла — кажется, это прозвучало так: "у тебя есть
душа". Я не нашелся, что ответить — наверное, я был слишком счастлив. Когда
шлюха говорит, что у вас есть душа, это кое-что значит. Не часто шлюхи пускаются
в рассуждения о душе.
Но на этом чудеса не кончились. Она отказалась взять у меня деньги.
— Ты не должен думать о деньгах, — заявила она. — Мы же теперь друзья. К тому
же ты так беден...
Она не позволила мне встать, чтобы проводить ее домой. Достав из сумочки
несколько сигарет, она высыпала их на столик возле кровати. Одну сунула мне в
рот и поднесла к ней подаренную кем-то бронзовую зажигалку. Потом наклонилась
поцеловать меня на прощанье.
Я взял ее за руку.
— Клод, vous etes presque un ange*.
— Ah поп! — поспешно ответила она, и в ее глазах промелькнула боль. А может,
страх.
Это presque, уверен, всегда и губило Клод. Я сразу ощутил это. Потом я написал
ей письмо, лучшее из когда-либо написанных мною, несмотря на отвратительный
французский. Мы прочли его вместе в том кафе, где обычно встречались. Я уже
сказал, что мой французский был чудовищным, за исключением тех строк, которые я
позаимствовал
__________
* Ты почти ангел (фр.).
у Поля Валери. Когда она дошла до них, то на мгновение задумалась. "Как
красиво!" — воскликнула она. — "Правда, очень здорово!" С этими словами она
лукаво посмотрела на меня и стала читать дальше. Дураку понятно, что вовсе не
Валери так растрогал ее. Он тут не при чем. Она расчувствовалась из-за той
сладкой чуши, которая была там написана. Я ведь разливался соловьем, неимоверно
разукрасив свое послание всеми утонченностями и изысками, какие только были
доступны моему перу. Правда, когда мы дочитали до конца, я ощутил некоторую
неловкость. Пошло и недостойно пытаться воздействовать на ближнего, прибегая к
таким дешевым приемам. Не то, чтобы, я был неискренен, но когда первый порыв
прошел, я понял, — не знаю, как сказать лучше, — что мой опус больше походил
на литературное упражнение, нежели на объяснение в любви. Сильнее прежнего
переживал я собственное ничтожество, когда, сидя со мной рядом на постели, Клод
вновь и вновь перечитывала письмо, на этот раз беззастенчиво пеняя мне за
грамматические ошибки. Я не скрывал своего раздражения, и она немного обиделась.
Но все равно она была счастлива. Она сказала, что навсегда сохранит письмо.
На рассвете она снова покинула меня. Опять эта тетка. Я уже почти смирился с ее
существованием. В конце концов, если тетя окажется кем-нибудь еще, вскоре я
узнаю об этом. Клод была никудышной притворщицей и не умела лгать — и потом
весь этот сладкий бред... слишком уж глубоко он запал ей в душу...
Я лежал без сна, думая о ней. Какой кайф я ловил от этой женщины! Maquereau! Он
тоже занимал мои мысли, но скорее по инерции. Клод! Я думал только о ней и о
том, как сделать ее счастливой. Испания... Капри... Стамбул... Я представлял,
как она томно и лениво нежится на солнце, бросает хлебные крошки голубям,
смотрит, как они плескаются в лужах, или просто лежит в гамаке с книжкой в
руках, с книжкой, которую я посоветовал ей прочитать. Бедняжка, она наверняка не
была нигде дальше Версаля. Я представлял себе выражение ее лица, когда мы будем
садиться в поезд, и потом, когда окажемся возле какого-нибудь фонтана... в
Мадриде или Севилье. Я почти физически ощущал тепло от соприкосновения наших
тел, когда мы идем куда-нибудь, она совсем близко, она с каждым шагом теснее и
теснее прижимается ко мне, она всегда рядом, потому что не знает, что делать
одной, и пусть затея была бредовой, пусть она была заранее обречена, она мне
понравилась. Это во сто крат лучше, чем связаться с молоденькой чертовкой,
какой-нибудь легкомысленной сучкой, которая мечтает от тебя отделаться, даже
лежа с тобой в
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
постели. Нет, в Клод был уверен. Возможно когда-нибудь все это надоест и
наскучит — но ведь это потом... потом. Хорошо все-таки, что мне посчастливилось
снять именно шлюху. Верную, преданную шлюху! Бог ты мой, если бы меня кто-нибудь
сейчас услышал, то решил бы, что я спятил.
Я все продумал самым тщательным образом: отели, где мы будем останавливаться,
платья, которые она будет носить, наши разговоры... все... абсолютно все... Она
наверняка католичка, но плевал я на это. По правде говоря, мне это даже
нравилось. Лучше ходить к мессе, чем притворно умиляться архитектуре и прочей
ерунде. Если она захочет, я обращусь в католичество... один черт! Я сделаю все,
о чем она попросит — лишь бы доставить ей радость. Интересно, есть ли у нее
ребенок, — как у большинства таких женщин. Подумать только, ребенок Клод!
Похоже, я уже любил его больше, чем если бы он был моим собственным. Ну конечно,
у нее должен быть ребенок — надо будет все разузнать! Придет время, я знаю,
когда у нас будет большая комната с балконом, с которого открывается вид на
реку, и цветы на подоконнике, и будут петь птицы. Воображаю себя идущим по улице
с птичьей клеткой в руке! О'кей. Все равно, лишь бы она была счастлива! Но река
— там должна быть река! Я обожаю реки! Помню, как-то в Роттердаме... Как
подумаешь об этих утренних пробуждениях, когда в окна льется солнечный свет, а
рядом с тобой лежит преданная тебе шлюха, которая любит тебя, любит до кончика
мизинца, до умопомрачения, и птички поют, и стол накрыт, а она умывается,
причесывается, и все мужчины, которые были с ней до тебя, а сейчас — ты, только
— ты, баржи, проплывающие мимо, их корпуса и мачты, этот чертов поток
человеческой жизни, текущий через тебя, через нее, через всех, бывших до тебя и
после тебя, цветы, птицы, солнце, и аромат, который душит, уничтожает. Господи!
Посылай мне шлюх всегда, ныне и во веки веков!
Я предложил Клод съехаться, но она ответила отказом. Для меня это было ударом. Я
знаю, что причина кроется не в моей бедности — Клод в курсе моих финансовых
дел, она знает и о том, что я пишу книгу, и о многом другом. Нет, дело не в
этом, должна существовать более веская причина. Но она не собирается меня
посвящать в нее.
И потом вот еще что — я стал вести слишком праведную жизнь. Подолгу гуляю один,
пишу то, что не имеет никакого отношения к моей книге. Мне кажется, что я один
во всей вселенной, что моя жизнь обрела законченную, завершенную форму, форму
статуи. Только я даже не помню имени создателя. И чувствую, что все мои действия
словно вдохновляются кем-то свыше, будто мое единст405
венное предназначение — в том, чтобы творить добро. Я не ищу ничьего одобрения.
Я отверг всякую благотворительность со стороны Клод. Я веду строгий учет всего,
что задолжал ей. Ты очень погрустнела за эти дни, Клод. Иногда я вижу ее на
terrasse и, могу поклясться, в ее глазах стоят слезы. Она любит меня. Любит
безнадежно, до отчаяния, до безумия. Часами может сидеть на terrasse. Иногда я
веду ее куда-нибудь, потому что мне больно видеть ее такой несчастной, видеть,
как она ждет, ждет, ждет... Я даже рассказал о ней своим друзьям, попросту
подсунул ее им. Все лучше, чем смотреть, как она сидит и ждет, ждет... О чем она
думает, когда сидит вот так, одна-одинешенька?
Интересно, что произойдет, если в один прекрасный день я подойду к ней и вытащу
тысячефранковую банкноту? Просто возьму и подойду, когда она сидит, тоскливо
глядя перед собой, и скажу: "Voici quelque chose que j'ai oublie 1'autre jour*".
Порой, когда мы лежим вместе и возникает долгое, заполняющее собой все молчание,
она говорит: "Que pensez-vous maintenant?**" И я всегда отвечаю одинаково:
"Rien!***" Хотя на самом деле я думаю: "Voici quelque chose que... " Это одна из
прелестей — или издержек l'amour a credit.
Когда она уходит, колокола разражаются неистовым звоном.
Она примиряет меня с самим собой, вносит в мою душу мир и покой. Я лежу,
откинувшись на подушках, и блаженно затягиваюсь легкой сигаретой, конечно тоже
оставленной ею. Мне не о чем беспокоиться. Если бы у меня была вставная челюсть,
я уверен, она бы не преминула опустить ее в стакан, что стоит на столике возле
кровати, рядом со спичками, будильником и прочей дребеденью. Мои брюки аккуратно
сложены, шляпа и пальто висят на вешалке у двери. Все на своем месте.
Восхитительно! Если вам в спутницы досталась шлюха, считайте себя обладателем
бесценного клада...
И наконец, самое прекрасное в том, что вам все это нравится. Поразительное,
мистическое ощущение, а мистика в том, что чувствуешь целостность, единство
бытия, чувствуешь себя частичкой этой жизни, сливаешься с ней, растворяешься...
Откровенно говоря, мне плевать, святой я или нет. Удел святых — вечное
страдание, вечное преодоление. Я же источаю покой и безмятежность. Нахожу для
Клод все новых и новых клиентов, и теперь, проходя мимо нее, замечаю, что печаль
ушла из ее глаз. Мы вместе
________
* Совсем забыл, вот возьми, я тут заработал немного (фр.)
** О чем ты думаешь? (фр.)
*** Ни о чем (фр.)
обедаем
...Закладка в соц.сетях
