Жанр: Драма
Тихие дни в Клиши
...чуть ли не каждый день. Она таскает меня по дорогим ресторанам, и я уже
не отказываюсь. Я наслаждаюсь каждым мгновением жизни — дорогие места ничуть не
хуже дешевых. Если она этим счастлива...
Pourtant je pense a quelque chose*. Пустяк, но с недавних пор он стал занимать
меня все больше и больше. В первый раз я ничего не сказал, промолчал. Странное,
слегка болезненное ощущение, мелочь, сказал я себе. Но в то же время, приятно. В
другой раз — была это болезненность или случайная неосторожность? Опять rien a
dire**. Наконец я нарушил ей верность. Очутился как-то ночью на Больших
бульварах в легком подпитии. На Площади Республики ко мне пристал мерзкий
здоровенный бугай с внешностью сутенера, — будь я в здравом уме и твердой
памяти, то завидев такого, перешел бы на другую сторону улицы, — так я до
самого здания "Матен" (редакция газеты) не мог от него отвязаться. Короче
говоря, он меня попросту снял. Веселенькая получилась ночка. Каждую минуту
кто-то ломился в дверь. Отставные пташки из Фоли-Бержер наперебой тянули к
доброму месье руки в надежде получить чаевые — франков тридцать, не больше. За
что, спрашивается? Pour rein... pour le plaisir***. Странная и смешная ночь.
Спустя день или около того появилось легкое раздражение. Сплошная морока.
Торопливый визит в Американский госпиталь. Померещился Эрлих с его черными
сигарами. Поводов для беспокойства нет. Просто беспричинная тревога.
Когда я заикнулся об этом Клод, она воззрилась на меня в изумлении. "Я знаю, ты
всегда была откровенна со мной, Клод, но..." Она решительно отказалась обсуждать
этот вопрос. Мужчина, сознательно заразивший женщину, называется преступником.
Так считает Клод. "C'est vrai, n'est-ce pas?****" — спросила она. Конечно,
vrai. Однако... Но вопрос был закрыт. Каждый, кто делает это — преступник.
Отныне каждое утро, — заедая керосин апельсином, — я думаю о тех преступниках,
которые заражают женщин. Ложка от керосина становится очень липкой. Непременно
нужно ее хорошенько отмыть. Тщательно мою нож и ложку. Я все делаю тщательно --
такой у меня характер. Потом умываюсь и смотрю на полотенце. Патрон никогда не
дает больше трех полотенец на неделю; ко вторнику они уже все грязные. Вытираю
нож и ложку полотенцем, а лицо покрывалом. Краешком аккуратно промакиваю щеки.
Какая гадость эта Рю Ипполит Мандрон. Ненавижу все
____________
* Однако, я думаю о чем-то таком... (фр.).
** Нечего сказать (фр.).
*** Ни за что... Для удовольствия (фр.).
**** Правда, ничего? (фр.).
407
эти грязные, узкие, кривые улочки с романтическими названиями, что разбегаются в
разные стороны от моего дома. Париж представляется мне огромной уродливой язвой.
Улицы поражены гангреной. У каждого если не триппер, так сифилис. Вся-Европа
заражена, и заразила ее Франция. Вот чем обернулось восхищение Вольтером и
Рабле. Надо было мне вместо этого съездить в Москву, как я собирался. Что с
того, что в России нет воскресений! Воскресенье теперь, как две капли воды,
похоже на все остальные дни, только улицы кишат людьми, кишат жертвами, ищущими
друг друга в надежде поделиться своей заразой.
Заметьте, причина моего бешенства — вовсе не в Клод. Клод это драгоценность, un
ange и никаких presque. За окном висит клетка с птицей, на подоконнике растут
цветочки, хотя тут вам не Мадрид и не Севилья, здесь нет ни фонтанов, ни
голубей. Каждый день ходим к врачу. Она в одну дверь, я в другую. Кончилось
время дорогих ресторанов. Каждый вечер отправляешься в кино и пытаешься не
ерзать от неприятного ощущения. От вида Dome или Coupole с души воротит. На
terrasse полно этих ублюдков чистеньких, пышущих здоровьем, покрытых загаром, в
накрахмаленных рубашечках, от которых за милю разит одеколоном. Нельзя во всем
обвинять только Клод. Сколько раз предостерегал я ее от этих обходительных
холеных ублюдков. Но она свято верила в спринцевания и тому подобную ахинею. А
теперь любой, кто... Да что теперь говорить, вот так все и получилось. Жизнь со
шлюхой — даже самой лучшей на свете — далеко не ложе, устланное лепестками
роз. И дело не в бессчетном количестве мужчин, хотя мысль о них порой, как
червь, подтачивает вас изнутри, дело в беспрерывной санитарии, бесконечных
предосторожностях, спринцеваниях, извечной тревоге, страхе, наконец. И вот,
вопреки всему... Говорил же я Клод, неустанно твердил: "Остерегайся, не
поддавайся на удочку этих красавчиков!"
Во всем, что случилось, я виню только самого себя. Сам не удовольствовавшись
сознанием собственной святости, решил доказать ее остальным. В тот момент, когда
осознаешь свою святость, надо остановиться. А корчить из себя праведника перед
маленькой шлюшкой — все равно, что лезть в рай по черной лестнице. В ее
объятиях я кажусь себе червем, заползшим в ее душу. Даже живя с ангелом, прежде
всего надо уметь быть мужчиной, надо оставаться самим собой. Мы должны вылезти
из этой гнусной дыры и перебраться туда, где светит солнце, где нас ждет комната
с балконом, с которого открывается вид на реку, где поют птицы, цветут цветы,
где течет жизнь, где будем только мы двое, и ничего больше.
ДЬЕП - НЬЮ - ХЭВЕН
Via Dieppe Newhaven
РАССКАЗ
Итак, мне захотелось вновь, хотя бы ненадолго оказаться среди говорящих
по-английски людей. Ничего не имею против французов, напротив, в Клиши я
наконец-то обрел некое подобие своего дома, и все было бы чудесно, не дай моя
супружеская жизнь трещину. Жена обитала на Монпарнассе, а я перебрался к своему
другу Фреду, снимавшему квартиру в Клиши, неподалеку от Порте. Мы решили дать
друг другу свободу: она собиралась вернуться в Америку, как только появятся
деньги на пароходный билет.
Дальше — больше. Мы распрощались, и я решил, что на том все и закончилось.
Как-то раз. я заскочил в бакалейную лавку, и там пожилая дама доверительно
сообщила мне, что недавно заходила моя жена с каким-то молодым человеком, и что
вышли они, солидно отоварившись, записав расходы на мой счет. Вид у дамы был
несколько растерянный и встревоженный. Я успокоил ее, уверив, что все о'кей. И
действительно все было в порядке, ибо я знал, что денег у моей жены не было
вовсе, а жену, даже бывшую, нельзя морить голодом. Ее спутник тоже нисколько не
заинтересовал меня: скорей всего, это какой-нибудь педик, который просто пожалел
ее, и, как я полагал, на время приютил у себя. В общем, о'кей, за исключением
того, что она все еще в Париже, и Бог знает, сколько могла еще здесь оставаться.
Еще через несколько дней она забежала к нам вечером пообедать. Ну а что в этом
такого? У нас всегда найдется что пожевать, тогда как на Монпарнассе среди
подонков, у которых ни гроша за душой, пожрать было попросту не у кого. После
обеда у нее началась истерика: она заявила, что мучается от дизентерии с того
момента, как мы расстались, и что виноват в этом я, что я пытался отравить ее. Я
проводил ее до метро к Порте, не проронив по дороге ни слова. Я обозлился
настолько, что от возмущения и обиды не мог ничего сказать в ответ. Она тоже,
главным образом, из-за того, что я отказался поддерживать этот разговор. На
обратном пути я решил, что это вожделенная последняя капля, и что теперь-то уж
она наверняка никогда больше
не появится. Надо же такое придумать! Я ее отравил! Ну что ж, если ей угодно так
думать, Бог с ней. Она сама поставила все точки над "i".
Шли дни. Вскоре я получил от нее письмо, в котором она просила немного денег,
чтобы заплатить за квартиру. Похоже, она рассталась со своим педиком и вернулась
в дешевый захудалый отель на задворках вокзала Монпарнас. Я не мог ей с ходу
выложить требуемую сумму, поскольку у меня самого ничего не было, поэтому решил
пару дней повременить и лишь после этого пошел к ней, чтобы все уладить со
счетами. Пока я шел, мне доставили пневматичку, где говорилось, что ей до зарезу
нужны деньги, иначе ее выставят на улицу. Будь у меня хоть какие-то деньги, ей
не пришлось бы так унижаться, но в том-то и загвоздка, что их не было. Но она не
поверила мне. Даже если это так, возразила она, разве не могу я у кого-нибудь
одолжить, чтобы вытащить ее из дыры? В общем-то она была права. Но я не умел
занимать большие суммы. Всю жизнь выпрашивал какие-то крохи, подачки, чувствуя
себя счастливым, если удавалось что-нибудь получить. Похоже, она напрочь забыла
об этом. И это естественно, ведь ей было горше, чем мне, уязвлена была ее
гордость. Надо отдать ей справедливость, случись нам вдруг поменяться местами,
деньги не замедлили бы появиться; она всегда умела их раздобыть для меня и
никогда для себя. Что правда, то правда.
Постепенно у меня в голове складывалась пренеприятнейшая картина. Я казался себе
вошью. И чем хуже себя чувствовал, тем больше у меня опускались руки. Предложил
ей даже вернуться ко мне, пока не сможет уехать. Она, естественно, даже слышать
об этом не захотела. Хотя почему естественно? Вконец запутавшись, я уже не знал,
что естественно, а что нет. Деньги. Деньги. Всю мою жизнь передо мной всегда
стоял вопрос денег. Видимо, я не способен разрешить эту проблему, да никогда и
не питал на это особых надежд.
Какое-то время я дергался, словно крыса в капкане, и тут меня осенила блестящая
идея: уехать самому. Легчайший путь к решению проблемы — это просто уйти со
сцены. Не знаю, с чего мне это взбрело, но я решил двинуть в Лондон. Предложи
мне кто-нибудь замок в Touraine, я бы отказался. Непонятно, с чего мне так
приспичило в Лондон, но никакая сила уже не могла заставить меня переменить свое
решение. Объяснял я это тем, что ей никогда бы не пришло в голову искать меня в
Лондоне. Она знала, что я ненавижу этот город. Но истинная причина, понял я
позднее, крылась в том, что мне захотелось
побыть среди людей, говорящих по-английски; сутки напролет слушать английскую
речь и ничего, кроме английской речи. В моем плачевном положении это было все
равно, что спрятаться под крылышком у Господа. Я пошел по пути наименьшего
сопротивления и загорелся желанием окунуться в английскую среду. Видит Бог,
ситуация, в которой приходится либо самому говорить на чужом языке, либо слушать
других, — ибо при всем желании не заткнешь же себе уши! — что это, как не
разновидность утонченной, изощренной пытки?
Ничего не имею ни против французов, ни против их языка. До тех пор, пока не
появилась она, я жил как в раю. Но в один прекрасный день понял, что жизнь
прокисла, как прокисает забытое на столе молоко. Поймал себя на том, что злобно
бормочу себе под нос какие-то гадости про французов и особенно про их язык, что
в здравом рассудке было мне абсолютно не свойственно. Я знал, что виноват во
всем только я один, но от этого знания становилось только хуже. Итак, в Лондон!
Отдохну немного, и, быть может, когда вернусь, ее уже здесь не будет.
Не откладывая, я раздобыл себе визу, выложил деньги за обратный билет. Визу
приобрел сроком на год, решив, что если мое мнение об англичанах переменится, то
можно будет еще раз-друтой туда к ним съездить. Близилось Рождество, и старый,
славный Лондон, должно быть, недурное место на праздник. Возможно, мне
посчастливится увидеть его не таким, каким он запомнился мне однажды;
диккенсовский Лондон, мечта всех туристов. В моем кармане лежала виза, билет и
какая-то наличность, которая позволит мне провести там дней десять. Я возликовал
в сладостном предвкушении поездки.
В Клиши я вернулся к обеду. Заглянув на кухню, увидел свою жену, которая
помогала Фреду готовить. Когда я вошел, они смеялись и перешучивались. Я знал,
что Фред ни словом не обмолвится о моей предстоящей поездке, поэтому спокойно
сел за стол и принял участие в общем веселье. Должен сказать, еда была
восхитительной, и все было бы прекрасно, если бы после обеда Фред не уехал в
редакцию газеты. Меня несколько недель тому назад уволили, а он пока держался,
хотя и его со дня на день ожидала та же участь. Меня уволили, так как, несмотря
на мое американское происхождение, я не имел права работать в американской
газете корректором. Согласно французским представлениям, эту работу мог
выполнять любой француз, знающий английский. Я был удручен, и это лишь подлило
масла в огонь моих недобрых чувств к французам, возникших в последние недели. Но
что сделано, то сделано,
теперь с этим покончено, я опять свободный человек, скоро я буду в Лондоне, буду
говорить по-английски с утра до вечера и с вечера до утра, если захочу. Кроме
того, вскоре должна выйти моя книга, и жизнь коренным образом изменится. Все
обстояло совсем не так плохо, как несколько дней назад. Увлекшись приятными
мыслями о том, как хитро я придумал выкрутиться из этой ситуации, я потерял
бдительность и рванул в ближайший магазин за бутылкой ее любимого шартреза. Это
было роковой ошибкой. От шартреза она раскисла, с ней сделалась истерика,
кончилось все обвинениями и упреками в мой адрес. Сидя вдвоем за столом, мы,
казалось, пережевывали старую, давно потерявшую вкус, жвачку. В конце концов, я
дошел до черты, за которой кроме раскаяния и нежности ничего нет, я чувствовал
себя таким виноватым, что не заметил, как выложил все — о поездке в Лондон, о
деньгах, которые занял, и т.д. и т.п. Плохо соображая, что делаю, я, можно
сказать, на блюдечке выложил ей все, что у меня было. Не знаю, сколько фунтов и
шиллингов, все в новеньких, хрустящих британских купюрах. Сказал, что очень
сожалею, что черт с ней, с поездкой, и что завтра я постараюсь вернуть деньги за
билеты и отдам ей все до последнего пенни.
И вновь надо отдать ей должное. Ей не хотелось брать эти деньги. Она морщилась
от одной только мысли об этом, я видел это собственными глазами, но в конце
концов, с неохотой приняла их и сунула в сумочку. Но, уходя, забыла ее на столе,
и мне пришлось нестись но ступенькам ей вдогонку. Забирая сумочку, она опять
сказала: "До свидания", и я знал, что это "до свидания" — последнее. "До
свидания", — сказала она, стоя на ступеньках и глядя на меня с горестной
улыбкой. Один неосторожный жест, и она швырнула бы деньги в окно, кинулась мне
на шею и осталась навсегда. Окинув ее долгим взглядом, я медленно вернулся к
двери и закрыл ее за собой. Зашел на кухню, постоял у стола, посидел немного,
глядя на пустые бокалы, потом силы покинули меня и, не выдержав, разрыдался, как
ребенок. Около трех ночи пришел Фред. Он сразу понял, что произошло что-то
неладное. Я все ему рассказал, мы перекусили, выпили недурственного алжирского
вина, потом добавили шартреза, потом переложили это коньяком. Фред заклеймил
меня .позором, сказав, что только круглый идиот мог выбросить на ветер все
деньги. Я не стал спорить, по правде говоря, этот вопрос волновал меня меньше
всего.
— И что теперь с твоим Лондоном? Или ты передумал ехать?
— Передумал. Я похоронил эту идею. Кроме того, те414
перь я и не могу никуда ехать. На какие шиши, спрашивается?
Фред не считал неожиданную потерю денег таким уж непреодолимым препятствием. Он
прикинул, что сможет перехватить где-нибудь пару сотен франков, к тому же со дня
на день ему должны были выдать зарплату, и выходило, что он мог одолжить мне
необходимую сумму. До рассвета мы обсуждали этот вопрос, само собой обильно
орошая его спиртным. Когда я добрался до постели, в ушах вовсю трезвонили
вестминстерские колокола и скрипучие бубенчики под окном. Мне снился грязный
Лондон, укутанный роскошным снежным одеялом, и каждый встречный радостно
приветствовал меня: "Счастливого Рождества!" — разумеется, по — английски.
В ту же ночь я пересек Ла-Манш. Эта была та еще ночь. Все попрятались по каютам
и там дрожали от холода. У меня с собой была стофранковая бумажка и какая-то
мелочь. И все. Мы решили, что, добравшись до места, я телеграфирую Фреду, а он
сразу высылает мне деньги. Я сидел в салоне за длинным столом, прислушиваясь к
разговорам. Я судорожно размышлял, каким образом растянуть эти сто франков на
подольше, ибо сомневался, что Фред сможет немедленно достать деньги. Обрывки
фраз, доносившихся до моего уха, подсказали мне, что все разговоры сегодня
вертятся вокруг денег. Деньги. Деньги. Всегда и везде одно и то же. Надо было
случиться, что именно в этот день Англия, морщась от нежелания, выплатила долг
Америке. Англия всегда держит слово. Это пережевывалось со всех сторон, я был
готов придушить всех за их распроклятую честность.
Я собирался менять стофранковую бумажку только в случае крайней необходимости,
но вся эта околесица, что Англия держит слово и то, что, как я заметил, во мне
узнали американца, достали меня с такой силой, что я приказал принести мне пива
и сэндвич с ветчиной. Это повлекло за собой неизбежное общение со стюардом. Он
хотел узнать мое мнение о сложившейся ситуации. Видно было, что он считал тяжким
преступлением то, что мы сделали с Англией. Больше всего я боялся, как бы он не
взвалил ответственность за происходящее на меня, раз уж меня угораздило родиться
в Америке. На всякий случай я сказал, что понятия ни о чем не имею, что меня все
это не касается и что мне абсолютно безразлично, заплатит Англия долг или нет.
Но он не успокоился. Нельзя безразлично относиться к тому, что происходит у вас
на родине, даже если эта родина и совершает ошибки, пытался донести до меня
стюард. Плевать мне и на Америку, и на американ415
цев, отозвался я... Я сказал, что во мне нет ни грамма патриотизма. Проходивший
мимо моего столика мужчина при этих словах остановился и стал прислушиваться. Я
решил, что это либо шпион, либо сыщик. Немедленно сбавил тон и повернулся к
мужчине, сидевшему возле меня, который тоже попросил пива и сэндвич.
Он с явным интересом воспринял мою тираду. Спросил, откуда я и что намереваюсь
делать в Англии. Я сказал, что хочу отметить здесь Рождество, и затем в порыве
откровенности поинтересовался, не знает ли он, где найти самую дешевую
гостиницу. Он объяснил, что долгое время отсутствовал и вообще не слишком хорошо
знает Лондон. Сказал, что последние годы жил в Австралии. На мою беду рядом
случился стюард, и молодой человек, оборвав себя на полуслове, начал
допытываться у него, не знает ли тот в Лондоне какого-нибудь приличного, но
недорогого отеля. Стюард подозвал официанта и задал ему тот же самый вопрос, и
тут-то подошел похожий на шпика человек и прислушался. По серьезности, с которой
обсуждался этот вопрос, я понял, что допустил серьезную ошибку. Подобные вещи
нельзя обсуждать со стюардами и официантами. Ощущая на себе подозрительные
взгляды, пронизывающие меня насквозь, как рентгеновские лучи, я залпом осушил
остатки пива и, словно желая доказать, что деньги волнуют меня меньше всего,
приказал принести еще. Повернувшись к молодому человеку, спросил, не могу ли
угостить его. Когда стюард вернулся с напитками, мы увлеченно обсуждали вельды
Австралии. Он заикнулся было насчет гостиницы, но я прервал его, сказав, чтобы
он выбросил это из головы. Это всего лишь праздное любопытство, добавил я. Мое
заявление поставило его в тупик. Несколько секунд он стоял, не Зная, что делать,
и неожиданно, в порыве дружеских чувств, заявил, что с удовольствием пригласит
меня к себе, в собственный дом в Нью-Хэвене, если я надумаю задержаться там на
ночь. Я от души поблагодарил его, попросив не волноваться за меня и пояснив, что
мне все равно нужно будет вернуться в Лондон. Это не имеет значения, добавил я.
И понял, что вновь ошибся, ибо непостижимым образом это стало важным абсолютно
для каждого из присутствующих.
Делать было нечего, поэтому я смиренно внимал молодому англичанину, который в
Австралии, вдали от родины вел довольно странную жизнь. Он пас баранов, и сейчас
захлебывался словами, вспоминая, как их что ни день кастрировали чуть ли не
тысячами. Не дай бог зазеваешься. Сложность заключалась в том, что в яйца барана
нужно было вцепиться зубами, мгновенно отхватить их ножом и
быстренько выплюнуть. Он пытался подсчитать, сколько дар яичек прошли через его
руки и зубы, пока он жил в Австралии. За этой сложной арифметикой он время от
времени машинально вытирал рот.
— У вас, должно быть, до сих пор во рту престраннейший вкус, — заметил я,
невольно коснувшись губ руками.
— Это не так противно, как кажется, — спокойно ответил он. — Со временем ко
всему привыкаешь. Правда, совсем не противно... Сама по себе мысль гораздо более
отвратительна, чем действие. Да разве мог я представить, покидая уютный
английский дом, что мне придется отплевываться бараньими яйцами, чтобы
заработать на жизнь? Ко всему на свете привыкаешь, даже к мерзости.
Я сидел и думал о том же. Думал о том времени, когда выжигал кустарники в
апельсиновой роще в Чула Виста. По десять часов в день под палящим солнцем
носился от одного горящего куста к другому, нещадно кусаемый несметными
полчищами мух. И ради чего? Чтобы доказать самому себе, что меня ничем не
проймешь? Я набросился бы на любого, кто осмелился бы косо посмотреть на меня
тогда. Потом вкалывал могильщиком — чтобы доказать, что я не гнушаюсь никакой
работы. Гробокопатель! С томиком Ницше под мышкой, заучивающий последнюю сцену
"Фауста", когда выдается свободная минутка. Верно подметил стюард, сказав, что
англичанам никогда не обойти нас. Показался причал. Последний глоток пива, чтобы
перебить вкус бараньих яичек, и щедрые чаевые официанту — дабы доказать, что и
американцы порой платят свои долги. Неожиданно я с беспокойством обнаруживаю,
что рядом никого, кроме грузного англичанина в длинном свободном пальто,
перехваченном поясом, и клетчатой кепке. В любом другом месте клетчатая кепка
смотрелась бы нелепо, но у себя дома он волен делать все, что ему
заблагорассудится, больше того, меня даже восхитил его вид, такой внушительный и
независимый. Может, англичане не так уж и плохи, задумался я.
На палубе темно, моросит. В мой прошлый приезд в Англию мы поднимались по Темзе,
тоже было темно, моросил дождь, все вокруг были одеты в черное, с
пепельно-серыми лицами, а покрытые сажей, закопченные дома казались мрачными и
зловещими. Проходя каждое утро по Хай-Холборн-стрит, я видел самых
респектабельных, жалких оборванных нищих, каких только сотворил Господь. Серых,
бледнолицых ничтожеств в котелках, в визитках и с тем нелепым респектабельным
видом, который только англичане могут напускать на себя, попадая в разные пере417
дряги. Я опять втянулся в английский, и, должен сказать, он мне ни капельки не
нравится: он звучит елейно, льстиво, подобострастно, липко. Произношение — это
та черта, которая делит людей на классы. Мужчина в клетчатой кепке и широком
пальто вылитый осел, напыщенный, чванливый; он и с грузчиками изъясняется на
каком-то птичьем наречии. Я все время слышу слово "сэр". Разрешите, сэр? Куда вы
сказали, сэр? Да, сэр. Нет, сэр. Черт подери, я уже вздрагиваю от этих "да,
сэр", "нет, сэр". Жопа ты, сэр, выругался я про себя.
Иммиграционная служба. Жду, пока до меня дойдет очередь. Как всегда, впереди
сволочи с толстой мошной. Очередь почти не движется. Счастливчики, прошедшие
контроль, ждут, пока осмотрят их багаж. Снуют грузчики, похожие на навьюченных
ишаков. Передо мной осталось только двое. В руках у меня паспорт, билет,
багажные квитанции. И вот я у цели, протягиваю паспорт. Он смотрит на большой
лист бумаги, находит в нем мое имя, что-то отмечает.
— Как долго вы собираетесь пробыть в Англии, господин Миллер? — спрашивает он,
держа паспорт наготове.
— Неделю, может две.
— Вы ведь направляетесь в Лондон, не так ли?
— Совершенно верно.
— В какой гостинице вы хотите остановиться, господин Миллер?
Меня начинают забавлять эти вопросы.
— Я еще не решил, — отвечаю я, улыбаясь. — Может, вы мне что-нибудь
посоветуете?
— У вас есть друзья в Лондоне, господин Миллер?
— Нет.
— Не сочтите за нескромность вопрос, что вы собираетесь делать в Лондоне?
— Вообще-то я хотел немного отдохнуть. — Я все еще улыбаюсь.
— Надеюсь, у вас при себе достаточно денег, чтобы прожить в Англии?
— Я тоже на это надеюсь, — беспечно отвечаю я, улыбка не сходит с моего лица.
Меня начинает раздражать его придирчивость, такими вопросами только людей
запугивают.
— Будьте добры, не будете ли вы столь любезны показать мне ваши деньги,
господин Миллер?
— Бога ради, пожалуйста. — Я лезу в карман джинсов и извлекаю то, что уцелело
от ста франков. Вокруг меня раздаются смешки. Я тоже делаю попытку рассмеяться,
но мне это не слишком удается. Мой мучитель издает слабый
звук, похожий на кудахтанье, и, буравя меня взглядом, произносит с сарказмом:
— Вы ведь не собираетесь надолго задерживаться в Лондоне, господин Миллер, не
правда ли?
И при каждой фразе "господин Миллер"! Этот сукин сын, кажется испытывает мое
терпение. Мною начинает овладевать беспокойство.
— Послушайте, — дружелюбно говорю я, пытаясь сохранять беззаботный вид. --
Неужели вы думаете, что я собираюсь жить на э т о. Как только остановлюсь в
гостинице, я свяжусь с Парижем, мне пришлют деньги. Я уезжал второпях и...
Он нетерпеливо перебивает меня. Не затруднит ли меня назвать свой банк в Париже.
— У меня нет счета в банке, — вынужден признать я. Мой ответ производит очень
плохое впечатление на слушателя. Чувствую, как вокруг сгущается враждебность.
Стоящие в очереди люди поставили на пол свои чемоданы, словно в ожидании долгой
осады. Паспорт, который он держал в руках, как миниатюрную святыню, он же
кончиками пальцев кладет на стойку, будто это серьезная улика.
— Откуда вы намереваетесь получить деньги? — вкрадчиво, как никогда,
спрашивают меня.
— От моего друга, мы живем вместе в Париже.
— А у него есть банковский счет?
— Нет, но у него есть работа. Он работает в "Чикаго Трибьюн".
— И вы полагаете, что он вышлет вам деньги на отпуск?
— Не полагаю, а знаю, — резко отвечаю я. — Какой смысл мне вам врать? Я же
сказал, что уезжал в спешке. Мы условились, что мне пришлют деньги, как только я
приеду в Лондон. Кроме того, это мои деньги, а не его.
— Вы предпочли доверить-деньги ему вместо того, чтобы держать их в банке, я
правильно понял, господ
...Закладка в соц.сетях
