Жанр: Драма
Тихие дни в Клиши
... Он собрался уже во всеуслышание объявить, что у нас и книжки-то
чековой нет, как я, предотвратив поток его красноречия, заговорил: — Пожалуй,
это мысль... Как насчет того, чтобы каждой из вас выписать по чеку? — Не тратя
слов, я зашел в комнату Карла и извлек оттуда его старую чековую книжку.
Прихватил также его роскошное паркеровское перо и, вернувшись, протянул все это
обладателю.
И тут-то Карл явил очередной пример своей изворотливости. С блеском демонстрируя
на публику свое законное недовольство тем, что я распоряжаюсь его чековой
книжкой и вообще влезаю в его дела, он проронил сквозь зубы:
— Вот-вот, всегда так. — Все это, разумеется, по-французски, дабы быть
услышанным нашими посетительницами. — За все эти фокусы неизменно расплачиваюсь
я. Почему бы тебе для разнообразия не выписать пару-тройку чеков?
На этот призыв я, сделав подобающе пристыженную мину, ответствовал, что не могу,
ибо счет мой пуст. Тем не менее он еще упирался — точнее, делал вид, что
упирается.
— А почему бы им не подождать до завтра? — спросил он, поворачиваясь к
Адриенне. — Они что, нам не доверяют?
— С какой стати мы должны вам доверять? — вознегодовала одна из девиц. --
Минуту назад вы делали вид, что у вас нет ни гроша. Теперь хотите, чтобы мы
подождали до завтра. Э, нет, так не пойдет.
— Ну, раз так, можете все убираться, — отрезал Карл, швыряя чековую книжку на
пол.
— Ну, не мелочись, — умоляюще воскликнула Адриенна. — Выдай каждой по сто
франков и кончим этот разговор. Ну ложолуйсяга!
— Каждой по сто франков?
— Ну, конечно, — отозвалась она. — Это не так уж много.
— Давай, — подхватил я, --не будь таким жмотом. К тому же свою половину я
отдам тебе через день-друтой.
— Ты всегда так говоришь, — проворчал Карл. — Кончай ломать комедию, --
сказал я ему по-анг357
лийски. — Выписывай чеки и пусть убираются к чертям собачьим.
— Пусть убираются? Что? Ты хочешь, чтобы я выписал им чеки, а потом показал на
дверь? Ну нет, сэр, за свои денежки я намерен получить то, что мне причитается,
даже если эти чеки ни к черту не годны. Ведь они-то этого не знают. И если мы
просто так, за здорово живешь их отпустим, заподозрят что-то неладное.
— Эй, вы! — повысил он голос, помахивая чековой книжкой перед носом у девиц.
— Маленькая деталь: а я что с этого буду иметь? Мне нужен сервис по
экстраклассу, не банальное сунуть-вынуть.
Он приступил к действу раздачи чеков. Было в нем нечто пародийно-комическое.
Вероятно, обладай чеки реальной ценностью, и то подобная церемония вряд ли
смогла бы придать им необходимый кредит доверия. Возможно, оттого, что и
раздающий, и получательницы их стояли в чем мать родила. Аналогичное ощущение --
ощущение участия в некой фиктивной сделке, — похоже, передалось и девицам.
Кроме, разумеется, свято веровавшей в нас Адриенны.
Про себя я молился, чтобы они ограничились показухой, а не заставляли нас
проходить через все стадии стопроцентного траха. Я был весь измочален. Вымотан
как бездомная собака. Потребуются сверхъестественные усилия, чтобы вызвать у
меня хотя бы отдаленное подобие эрекции. Что до Карла, то он вел себя так, будто
в самом деле только что раздал направо-налево три сотни франков. За них он
намеревался получить свой фунт мяса, и этот фунт должен был быть обильно сдобрен
пряностями.
Пока они обсуждали между собой частности, я забрался в постель. Внутренне я
столь дистанцировался от творившегося под самым носом, что немедленно задремал и
мне привиделся рассказ, который я начал писать несколько дней назад и к которому
предполагал вернуться сразу же, как проснусь. Это был рассказ об убийстве
топором. Быть может, стоит свести описание к минимуму, всецело сосредоточившись
на фигуре алкоголика-убийцы, которого я оставил у обезглавленного тела нелюбимой
жены? Врезать в зачин газетную заметку о преступлении, а затем, оттолкнувшись от
нее, развернуть собственную версию убийства — с момента, когда голова
скатывается со стола? Это
358
как нельзя лучше ляжет в ряд, размышлял я, с линией безрукого, безногого
инвалида, по вечерам раскатывающего по улицам на низенькой платформе на
колесиках — так, что голова его оказывается вровень с коленями идущих. На этом
фабульном витке мне как воздух требовалось что-то пугающее, ибо я загодя
припрятал в рукаве бесподобный фарсовый ход, каковой, по моему разумению, должен
был стать превосходной завязкой ко всей истории.
Нескольких секунд, подаренных мне забытьем, оказалось достаточно, чтобы ко мне
вернулось настроение, напрочь утраченное в день, когда к нам снизошла наша
сомнамбула — наша своенравная принцесса Покахонтас.
Из полусна меня вывел легкий толчок Адриенны, тем временем облюбовавшей себе
место рядом со мной в постели. Она что-то нашептывала мне на ухо. Что-то опять о
деньгах. Я рассеянно попросил ее повторить и, стремясь не упустить только что
пришедшую в голову мысль, вновь и вновь повторял про себя: "Голова скатывалась
со стола... скатывалась со стола... пигмей на колесиках... колесики... ноги...
миллионы ног..."
— Они спрашивали, не наберется ли у вас мелочи им на проезд. Они далеко живут.
— Далеко? — переспросил я, глядя на нее отсутствующим взглядом. — Как далеко?
(Не забыть бы: колесики; ноги; голова скатывалась со стола... рассказ начать с
середины предложения.)
— В Менильмонтане, — ответила Адриенна.
— Подай-ка мне карандаш и бумагу — вон оттуда, со стола, — попросил я.
— Менильмонтан... Менильмонтан... — повторял я машинально, набрасывая ключевые
слова: "резиновые колесики", "деревянные галоши", "пробковые протезы" и тому
подобное.
— Что ты делаешь? — зашипела Адриенна, резко дергая меня за руку. — Что на
тебя нашло?
— Il est fou*, — воскликнула она, приподнявшись и в отчаянии всплескивая
руками.
— Оu est l' autre**? — растерянно спросила она, озираясь по сторонам в поисках
Карла. --Моп Dieu, — послышался ее голос откуда-то изда_______________
* Он с ума сошел (фр.)
** А другой где? (фр.).
ли, — il dort*. — Затем, после ничего доброго не предвещавшей паузы: — Ну,
это уж ни в какие ворота не лезет. Пошли отсюда, девочки! Один нахлестался и
отключился, другой мелет чушь какую-то. Зря время теряем. Вот каковы эти
иностранцы — вечно у них на уме что-то другое. Они не хотят заниматься любовью,
им надо только, чтобы их хорошенько пощекотали...
"Пощекотали"; это я тоже занес в свой кондуит. Не помню точно, какое французское
слово она употребила, но, как бы то ни было, оно отозвалось в моем сознании
благодарной болью. Пощекотали. Глагол, которым я не пользовался целую вечность.
И в памяти тут же всплыло еще одно слово, которым я пользовался крайне редко:
"заблудившийся". Я даже не вполне отдавал себе отчет в том, что оно в точности
означает. Ну и что, спрашивается? Так ли, сяк ли найду, куда его вставить. Да
разве мало слов выпало из моего лексикона за те годы, что я прожил за границей?
Откинувшись на спинку кровати, я молча смотрел, как они собирают вещи, готовясь
выкатиться наружу. Так, скрывшись в ложе от посторонних взглядов, следишь за
разыгрывающейся на сцене пьесой. Я вообразил себя паралитиком, смакующим
бесплатное зрелище не в силах вылезти из собственного кресла-коляски. Приди в
голову одной из них схватить графин с водой и опрокинуть его мне на голову, мне
не под силу будет даже сдвинуться в сторону. Останется лишь отряхнуться и
улыбнуться, как улыбаются шкодливым ангелочкам (интересно, есть такие в
природе?). Все, чего я жаждал, — это чтобы они поскорее убрались восвояси,
позволив мне вернуться в царство моих грез. Будь у меня хоть сколько-нибудь
денег, я не задумываясь расстался бы с ними в их пользу.
Спустя целый геологический период наши гостьи удалились. На прощание Адриенна
одарила меня воздушным поцелуем — жест столь нежданный, что я поймал себя на
том, что с любопытством вглядываюсь в изгиб ее руки. Вот она плывет от меня
вдаль по коридору, в конце которого ее всосет темная воронка дымохода; рука еще
видна, еще согнута в приветствии, но уже так тонка, так мала, так преображена
расстоянием, что превратилась в соломинку
____________
* Господи, да он спит (фр.)
— Salaud!* — прокричала в заключение одна из девиц. Дверь с шумом
захлопнулась, а я, невольно включившись в игру, в подобающем томе отреагировал
на ее реплику: — Oui, c'est juste. Un salaud. Et vous, des salopes. II n'y a
que ca. Salaud, salope. La saloperie, quoi. C'est assoupissant**.
Co словами: — Куда это, черт побери, меня понесло? — я соскочил с рельс этого
монолога.
Колесики, ноги, скатывающаяся со стола голова... Все к лучшему. Завтра будет
таким же, как сегодня, только лучше, свежее, богаче оттенками. Человечек на
низенькой платформе бултыхнется в воду с причала. И всплывет на поверхность с
селедкой в зубах. Да не с какой-нибудь, а с маасской.
Опять чувство голода. Я поднялся посмотреть, не завалялся ли где-нибудь
недоеденный сэндвич. Стол оказался девственно пуст. Рассеянно двинулся в ванную,
намереваясь заодно отлить. На полу нашли себе пристанище два ломтика хлеба,
кусочки раскрошившегося сыра да несколько подпорченных оливок. Судя по всему,
выброшенных за непригодностью.
Я поднял один ломтик, желая удостовериться в его съедобности. Похоже, кто-то по
нему прошелся всей ступней. На хлебе темнело пятнышко горчицы. Вот только
горчицы ли? Лучше отдать предпочтение другому. Я подобрал второй ломтик --
совсем чистый, слегка разбухший от лежания на мокром полу, и увенчал его
бренными останками сыра. На дне стакана, забытого рядом с биде, обнаружил глоток
вина. Найдя ему соответствующее применение, бодро надкусил сэндвич. Совсем
неплохо. Даже напротив, весьма аппетитно. Микробы не вселяются ни в голодных, ни
в одержимых. Ох уж весь этот треп, вся эта возня с целлофановыми обертками, все
эти толки о том, кто к чему прикоснулся рукой. Чтобы продемонстрировать
полнейшую их никчемность, я провел сэндвичем по собственному заду. Разумеется,
быстро и без нажима. А затем разжевал и проглотил его. Вот вам, пожолше! Где,
спрашивается, предмет для споров? Огляделся по сторонам в поисках
_________
* Подонок! (фр.)
** Да, совершенно верно Мерзавец. А. вы — мерзавки Толь ко и всего Мерзавец,
мерзавка Мерзость, и ничего больше вокруг Это убаюкивает (фр.)
сигареты. Увы, остались только бычки. Выбрал самый длинный и чиркнул спичкой.
Какой восхитительный аромат! Не то что эти надушенные опилки из Штатов!
Настоящий, крепкий табак. Это синий "голуаз", который так любит Карл,
сомневаться не приходится.
Итак, о чем я раздумывал?
Усевшись за кухонный стол, я с комфортом водрузил на него ноги... О чем, в самом
деле?
Сколько ни старался, не мог ни вспомнить, ни сосредоточиться. Слишком уж хорошо
мне было.
В конце концов, с какой стати вообще о чем-то думать?
Да, позади долгий день. Несколько дней, если быть совсем точным. Итак, несколько
дней назад мы сидели тут с Карлом, размышляя, в какую бы сторону направиться.
Впечатление такое, будто это было вчера. Или в прошлом году. Какая разница?
Человек то вытягивается во весь рост, то собирается в клубок. То же и со
временем. И со шлюхами. Все на свете уплотняется, сгущается, стягивается в
лимфатические узлы. В узлы пораженной триппером ткани.
На подоконнике чирикнула ранняя пташка. В сладком дремотном тумане мне
припомнилось, что много лет назад я вот так же встречал рассвет в Бруклине.
Встречал в какой-то другой жизни. Отнюдь не исключено, что мне больше никогда не
доведется побывать в Бруклине. Ни в Бруклине, ни на Канарских островах, ни на
Шелтер-Айленде, ни на мысе Монток, ни в Секакусе, ни на озере Покотопаг, ни
спуститься по Неверсинк-ривер; не доведется отведать ни моллюсков с беконом, ни
копченой трески, ни устриц с прибрежий горных рек. Странно: можно копошиться на
дне помойной ямы и воображать, будто ты — дома. Пока кто-нибудь не прогогочет
над ухом: "Миннегага" — или: "Уолла-Уолла". Дом. Дом — это то, где ты
обитаешь. Другими словами, гвоздь, на который вешаешь шляпу. Далеко, сказала
она, подразумевая: в Менильмонтане. Разве это далеко? Вот Китай — он
действительно далеко. Или Мозамбик. Малютка, а как насчет того, чтобы всю жизнь
перемещаться в пространстве? Париж вреден для здоровья. Может, в том, что она
сказала, и впрямь есть доля истины. Почему бы тебе для разнообразия не пожить в
Люксембурге, крошка? Какого черта, на земле — тысячи обитаемых мест. Остров
Бали, например. Или Каролинский архипелаг. Это сумасшествие — все время
клянчить и клянчить денег. Деньги, деньги. Нет денег. Куча денег. Да,
убраться куда-нибудь подальше, как можно дальше. Ничего не беря с собой — ни
книг, ни пишущей машинки. Ни о чем не говорить, ничего не делать. Просто плыть
по течению. Эта шлюха Нис. Не женщина, а одно необъятное влагалище. Что за
жизнь! Не забыть: "пощекотали"!
Я оторвал зад от сиденья, зевнул во весь рот, потянулся, доплелся до кровати.
Катиться вниз со скоростью горного потока. Вниз, вниз, во вселенскую выгребную
яму. Минуя левиафанов, взмывающих на просторах озаренных нездешним светом
океанских глубин. А вокруг жизнь сочится обычной неспешной струйкой. Завтрак --
в десять, тютелька в тютельку. Безрукий, безногий инвалид зубами завязывает
кочергу в штопор. Свободное падение сквозь все слои стратосферы. Кокетливыми
спиралями свиваются дамские подвязки. Рассеченная надвое женщина лихорадочно
пробует пристроить на место собственную отрубленную голову. Требует денег. За
что? Этого она не знает. Плати — и все тут. На игольчатый стержень зонта
нанизан свежезаготовленный труп, весь испещренный пулевыми отверстиями. С шеи
трупа свисает железный крест. Кто-то спрашивает, не найдется ли лишнего
сэндвича? Течение слишком бурно, чтобы удержать сэндвич в руке. "Сэндвич" --
проверить правописание по словарю на букву "с"!
Плотный, запоминающийся, бодрящий, весь высвеченный каким-то мистическим синим
сиянием сон. Я обнаружил себя в тех коварных глубинах, на которых то ли из
чувства блаженного восторга, то ли из чувства немого изумления растворяешься,
утрачиваешь форму, превращаешься в чистый эмбрион. Каким-то непостижимым
сновидческим инстинктом я сознавал, что мне предстоит сделать гигантское усилие.
Многократные попытки всплыть на поверхность изнуряли, изматывали, отнимали
последние силы. На какие-то доли секунды мне удавалось раскрыть глаза: сквозь
густую пелену я прозревал комнату, в которой спал, но тело мое пребывало где-то
неизмеримо глубже, в пенящейся океанской бездне. В этом галлюцинативном движении
вверх, движении вопреки всему было что-то непередаваемо чувственное. Втянутый
водоворотом в жерло по видимости бездонного кратера, я падал все ниже и ниже,
влекомый невидимой твердью, на которой я поджидал сам себя. Поджидал, ощерясь,
как акула. Затем медленно, очень медленно начал подниматься — невесомый, как
проб363
ка, и скользкий, как рыба, но без плавников. Всплытие оказалось несказанно
трудным делом. И уже почти вынырнув на поверхность, я почувствовал, как меня,
восхитительно беспомощного, снова засасывает в пустоту бездонной воронки, откуда
спустя бессчетные световые эры моей воле, собравшись в стальной комок, суждено
будет вынести меня на поверхность, как затонувший буй...
Я проснулся от гомона птиц, чирикавших мне прямо в уши. Комнату больше не
окутывал влажный туман; контуры ее стен были четки и узнаваемы. На столе
примостилась, ожесточенно оспаривая друг у друга хлебную крошку, пара
воробышков. Опершись головой на локоть, я следил, как они просвистели крыльями к
закрытому окну. Выпорхнули в прихожую, затем влетели обратно, заметавшись в
поисках выхода.
Я поднялся и открыл окно. Как загипнотизированные, они продолжали делать
бессмысленные крути по комнате. Я замер, превратился в изваяние. Внезапно они
нырнули в проем между распахнутыми рамами. — Bonjour, Madame Oursel*, --
прочирикали воробьи.
Это было в полдень на третий или четвертый день весны...
Нью-Йорк-Сити,июнь 1940 года Переработано в Биг-Суре, 1956
_________
* Добрый деиь, мадам Урсель (фр.).
МАРА ИЗ МАРИНЬЯНА
MARA - MARIGNAN
ПОВЕСТЬ
Я повстречался с нею у кафе "Мариньян", что на Елисейских Полях.
В те дни я с трудом обретал самого себя, расставшись с Марой с Острова святого
Людовика. Разумеется, мою избранницу звали иначе, но на этих страницах я
предпочитаю именовать ее так: в конце концов она была родом из этих мест, и по
пустынным улочкам этого острова я бродил темными вечерами, чувствуя, как в мою
душу все глубже вторгается ржавое лезвие одиночества.
Только благодаря тому, что несколько дней назад она подала о себе весть (а ведь
я уже утвердился в мысли, что утратил ее навсегда), я почувствовал себя в силах
рассказать обо всем этом. Правда, теперь, когда мне впервые открылись некоторые
обстоятельства этой истории, она выглядит намного сложнее.
Замечу в скобках, что вся моя жизнь, стоит лишь взглянуть на нее со
сколько-нибудь отдаленной дистанции, сводится к одному неустанному поиску той
единственной Мары, которая поглотила бы всех остальных, сообщив значимую
реальность их существованию.
Мара, находящаяся у истоков тех событий, о которых я собираюсь поведать, эта
Мара возникла не на Елисейских Полях и не на Острове святого Людовика. Эта Мара
звалась Элианой. Жена человека, отбывавшего тюремное заключение за сбыт
фальшивых ассигнаций, она состояла в связи с моим другом Карлом, поначалу
воспылавшим к ней нежнейшей страстью, а к тому дню, о котором идет речь,
настолько пресытившимся ею, что ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы
нанести интимный визит своей подруге.
Элиана была молода, стройна, привлекательна; придирчивому критику впору было
отметить лишь легкий пушок, росший у нее над верхней губой, да невероятное
множество родинок, усеивавших ее кожу в самых разных местах. Первое время мой
приятель был склонен считать, что эти дефекты лишь составляют выгодный
контрапункт ее красоте; однако по мере того, как Карл начинал тяготиться
Элианой, их наличие стало делаться для него источником раздражения, зачастую
оказываясь предлогом для язвительного подтрунивания, порой заставлявшего ее
болезненно кривить брови. Впрочем, как ни странно, в слезах Элиана казалась
прекраснее, чем когда-либо. В ее лице, когда оно было омыто слезами, проступала
уверенная зрелая женственность, какую трудно было заподозрить в субтильном
создании неопределенного пола, некогда воспламенившем воображение Карла.
Муж Элианы и Карл были давними друзьями. Познакомились они в Будапеште, где
первый сначала спас Карла от голодного прозябания, а затем снабдил деньгами для
переезда в Париж. Однако признательность, которую испытывал к нему Карл, тотчас
сменилась насмешливостью и презрением, стоило последнему убедиться в его
глупости и эмоциональной глухоте. Спустя десять лет они случайно столкнулись на
одной из парижских улиц. Последовало приглашение к обеду. Карл, разумеется, и не
помыслил бы ответить на него согласием, не помахай его давнишний знакомец в
воздухе фотографией своей молодой жены. Карл тут же воспылал. По его словам,
запечатленная на портрете женщина напомнила ему девушку по имени Марсьенн --
героиню рассказа, над которым Карл в то время работал.
Мне хорошо' запомнилось, что по мере того, как становились дольше и
продолжительнее тайные свидания Карла с Элианой, история Марсьенн шла по
восходящей, обогащалась, обрастала плотью новых подробностей. С Марсьенн он
виделся всего три-четыре раза, впервые повстречав ее в Марли, где та прогуливала
свою выхоленную борзую. Четвероногая спутница Марсьенн и впрямь заслуживает
упоминания, ибо на ранней стадии создания данной истории она — по крайней мере,
для меня — обладала гораздо большей степенью реальности, нежели та женщина, к
которой, как предлагалось заключить читателю, проникся страстью автор рассказа.
С появлением Элианы в существовании Карла образ Марсьенн обрел конкретность;
он даже не преминул наделить свою героиню родинкой внизу подбородка — одной из
многих украшавших кожу Элианы и той самой, которая, по его заверениям, с каждым
поцелуем лишь умножала пыл его любовных желаний.
И вот уже несколько месяцев у Карла были практически неограниченные возможности
прикладываться губами к любой из бесчисленных родинок Элианы, включая и самую
интимную — на левой ляжке, во взрывоопасном соседстве с пахом. Увы, эти родинки
утратили для него
былую неотразимость. История Марсьенн была дописана, а вместе с нею канула в
небытие и его страсть к Элиане.
Каплей, переполнившей чашу, явился арест и последовавшее тюремное заключение ее
мужа. Пока он был рядом, известную остроту в их связь привносил, по крайней
мере, волнующий фактор риска; когда же законный соперник оказался надежно
упрятан за решетку. Карл столкнулся с непривычной для себя ситуацией:
любовницей, обремененной двумя детьми и уже в силу одного этого склонной видеть
в нем защитника и кормильца. Нельзя сказать, чтобы Карл был вовсе чужд
великодушию; однако еще труднее было бы увидеть в нем идеал кормильца и
добытчика хлеба насущного. Равным образом нельзя было отказать моему приятелю и
в другой добродетели — любви к детям; однако ему нисколько не импонировало
выступать в роли отца перед детьми человека, которого он глубоко и искренне
презирал. Максимум того, на что он был способен в сложившихся обстоятельствах,
— это постараться устроить Элиану на работу, чем Карл без промедления и
занялся. Оказываясь без гроша, он столовался у нее в доме. Время от времени
сетовал на то, что ей приходится слишком много работать, принося в жертву
печальной необходимости свою красоту; последнее, впрочем, втайне импонировало
его эгоизму: от измотанной вконец Элианы не приходилось ждать чрезмерных
притязаний на его время.
В день, когда он уговорил меня составить ему компанию, Карл был не в настроении.
Утром он получил от Элианы телеграмму, где говорилось, что она взяла выходной и
ждет его у себя как можно раньше. Он предполагал появиться в ее краях около
четырех, намереваясь вскоре после обеда отбыть оттуда вместе со мной. Мне же
надлежало изобрести благовидный предлог, каковой обеспечил бы ему возможность
удалиться без скандала.
По прибытии я не без удивления обнаружил, что в доме обитают не двое, а трое
детей; оказывается, Карл упустил Из вида поставить меня в известность, что у
Элианы с мужем был еще один отпрыск — младенческого возраста. Забыл по чистой
рассеянности, заверил меня он. Не могу сказать, чтобы царившая в доме атмосфера
вполне отвечала представлению о любовном гнездышке. Возле каменных ступеней у
подъезда, выходившего в грязный, унылый двор, стояла детская коляска; обитатель
ее заливался плачем во всю мочь своих легких. Внутри повсюду были развешены
детские пеленки. Окна широко распахнуты наружу; по квартире летало множество
мух. Старший из детей называл Карла папой, что вызывало у моего друга живейшее
раздражение. Он грубо приказал Элиане убрать детей с
глаз долой. При этих словах она чуть не разрыдалась. Тогда Карл обратил ко мне
один из своих излюбленных, исполненных беспомощности взглядов, как бы призывая
меня в свидетели: — Ну, вот, началось... Сам понимаешь, надолго ли меня хватит?
Загнанный в угол, он попробовал испытать диаметрально противоположную тактику:
принялся изображать подчеркнутое благодушие, потребовал поставить на стол
выпивку, усадил детей к себе на колени, начал читать им стишки, то и дело,
буднично и без видимой заинтересованности похлопывая Элиану по мягким частям,
словно стремясь убедиться в сохранности купленного по случаю окорока. В своей
демонстрации наигранной веселости он зашел еще дальше: не выпуская из рук
стакана, знаком велел Элиане приблизиться, запечатлел сочный поцелуй на месте
его любимой родинки, а затем, заговорщически подмигнув мне, запустил свободную
руку в проем ее блузки и извлек на свет божий левую грудь своей сожительницы,
достоинства каковой тут же, не утрачивая прежнего хладнокровия, и предложил мне
объективно оценить.
Мне доводилось быть свидетелем подобных выходок моего приятеля и раньше:
объектами их становились другие женщины, в которых он влюблялся. Его чувства
неизменно развивались по замкнутому циклу: страсть, охлаждение, безразличие,
скука, язвительность, презрение, отвращение. Мне было искренне жаль Элиану.
Дети, нищета, унылая лямка работы изо для в день, унижения — всему этому никак
не позавидуешь. Видя, что его экспансивный жест не принес желаемого эффекта,
Карл неожиданно устыдился. Поставив стакан на стол, он с видом побитого пса
заключил Элиану в объятия и поцеловал в лоб. Последнее, по его представлениям,
должно было продемонстрировать, что она — ангел, пусть даже наделенный
соблазнительным задом и обворожительной левой грудью. Затем на его губах
появилась глуповатая усмешка, и он поудобнее устроился на диване, бурча сквозь
зубы: — Ну, ну. — В переводе на понятный мне язык это означало: — Так-то вот
обстоят дела. Хуже некуда, но ничего не попишешь.
Почувствовав повисшее в комнате напряжение, я вызвался вывести детей, включая и
младенца в коляске, на свежий воздух. Карл тут же встрепенулся: похоже, мое
исчезновение со сцены (по крайней мере, в данный момент) не входило в его планы.
Из его гримас и жестов, обращаемых ко мне за спиной Элианы, я уловил лишь, что
необходимость немедленно приступить к исполнению лю370
бовных обязанностей его отнюдь не прельщает. Совсем напротив: громко рассуждая о
том, что сам не преминет повести детей на прогулку, Карл одновременно из-за
спины своей избранницы на языке глухонемых лихорадочно сигнализировал мне, что
будет вовсе не против, коль скоро в его отсутствие я предприму решительный штурм
твердынь Элианиной добродетели. Даже будь у меня в мыслях подобное желание, я
никогда не решился бы на такое. Совесть не позволила бы. К тому же мне гораздо
больше импонировало всласть помучить его в отместку за свинское обхождение с
бедняжкой. Тем временем дети, ул
...Закладка в соц.сетях
