Жанр: Драма
Нагие и мертвые
....
Хирн пойти не мог; если его выбьют из игры, это вполне устроит Крофта.
- Не думаю, чтобы я годился для подобной задачи, - сказал он холодно.
Крофт рассуждал так же. Если он, Крофт, пойдет сам и будет убит, взвод,
безусловно, повернет назад.
- Полагаю, что Мартинес больше всего подходит для этого, - сказал он.
Хирн кивнул.
- Хорошо, пошли его. Утром мы примем решение. - Хирн посмотрел на часы. -
Кажется, подходит моя очередь заступать в
караул. Скажи ему, чтобы сразу пришел ко мне, когда вернется.
Крофт осмотрел лощину и отыскал Мартинеса. Он поглядел вслед Хирну, затем
склонился над Мартинесом и разбудил
его. Лейтенант взбирался вверх по склону холма, чтобы сменить часового.
Крофт объяснил Мартинесу его задачу и тихо добавил:
- Если ты увидишь расположившихся на стоянке японцев, попытайся обойти их и
продолжай движение.
- Ага, ясно, - пробормотал Мартинес, зашнуровывая ботинки, - Захвати с
собой кинжал.
- О'кей. Я вернусь, наверно, часа через три. Предупреди часового, -
прошептал Мартинес.
Крофт положил руку ему на плечо. Мартинес чуть дрожал.
- Как ты себя чувствуешь? Все в порядке? - спросил он.
- Да, о'кей.
- Хорошо. Теперь слушай, - сказал Крофт. - Когда вернешься, ничего не
говори никому, пока не увидишься со мной. Если
встретишь лейтенанта, просто скажи ему, что ничего не произошло. Понятно? -
Крофт плотно сжал губы. Сознавая, что
нарушает приказ Хирна, он почувствовал себя неловко и тяжело вздохнул.
Мартинес кивнул, шевеля занемевшими пальцами, чтобы восстановить их
чувствительность.
- Ну, я пошел, - сказал он вставая.
- Ты славный парень, Гроза Япошек!
Мартинес завернул винтовку в одеяло, чтобы предохранить от сырости, и
приладил ее поверх рюкзака.
- О'кей, Сэм. - Его голос слегка дрожал.
- О'кей, Гроза Япошек.
Крофт наблюдал, как он направился к выходу из лощины, как, пробираясь
сквозь высокую траву и беря влево, зашагал
параллельно отвесным скалам горы. Крофт задумчиво потер плечо, направился к
своему одеялу и улегся, зная, что не заснет,
пока Мартинес не вернется.
Перед Хирном снова стояла та же проблема. Кажется, уже принято решение, а
оказывается, проблема вовсе не решена и
ты ничуть не в лучшем положении, чем был до этого. Если Мартинес вернется и
сообщит об отсутствии японцев на перевале,
утром надо будет выступать. Хирн задумчиво осмотрел раскинувшуюся внизу долину и
оголенные печальные холмы вокруг.
Ветер шелестел молодыми ветками, играл травой и посвистывал на гребнях холмов, и
все эти звуки напоминали рокот
прибоя, шум волн, разбивающихся вдалеке о прибрежные скалы.
Он разыгрывал перед собой комедию, обманывал сам себя. Это было нечто
большее, чем уступка Крофту, он вновь
уступил самому себе, настолько все усложнил, что трудно распутать этот клубок.
Все время ухищрения и ухищрения, разные
способы достижения цели.
Теперь он знал, что продолжит движение вперед, если Мартинес доставит
донесение об отсутствии японцев.
Когда они вернутся на свой бивак, если они когда-нибудь вернутся вообще, он
откажется от офицерского звания. "Это он
может сделать, и это будет честно, порядочно по отношению к самому себе.
Хирн почесал под мышкой. Он чувствовал, как в нем назревает протест против
такого решения. Ему вовсе не хотелось
отказываться от офицерского звания. В офицерской школе он острил по поводу
офицерского звания, всегда относился к нему
пренебрежительно, а когда получил его сам, то понял, что оно в значительной мере
определило его, Хирна, поведение.
Прошло время, и теперь отказаться от звания - все равно что согласиться на
ампутацию руки.
Он знал, что произойдет. Он станет рядовым, и другие рядовые, в какое бы
подразделение он ни попал, рано или поздно
узнают, что он был офицером, и будут ненавидеть его за это, презирать его,
возмущаться тем, что он отказался от
офицерского звания, поскольку вольно или невольно увидят в этом оскорбление
своего собственного достоинства. Если бы
он и пошел на этот шаг, ничего путного из этого не вышло бы. Скорее всего, он
лишь узнал бы, что не меньше других
подвержен тому страху, который испытывает рядовой солдат в бою.
В долине послышались какие-то звуки. Хирн поднял винтовку и стал
вглядываться в тени на траве. Вновь все стихло.
Настроение у Хирна было подавленное.
Если отбросить призрачные иллюзии, становится ясно, под каким давлением
приходится жить человеку. Сколько видов
давления!
С появлением каждою нового вида оружия положение человека все ухудшается и
ухудшается. Мораль противостоит
бомбам. Даже методы осуществления революции изменились и сейчас представляются
как столкновение армий, и никак
иначе.
Если бы произошла фашизация мира, если бы наступил век Каммингса, он, Хирн,
мало что мог бы предпринять.
Терроризм существовал всегда, но эдакий чистенький терроризм, ничем не
запятнанный, без пулеметов, гранат, бомб, без
грязных дел, исключающий беспорядочные убийства. Только нож и петля для
удушения, несколько натренированных людей
и список пятидесяти негодяев, подлежащих устранению, затем еще пятидесяти. Все
заранее спланировано. Хирн мрачно
усмехнулся. Всегда найдутся очередные пятьдесят. Но дело не в них. И вообще это
чепуха. Это просто чтобы было занятие,
надежда на будущее счастье.
Сегодня ночью будет нанесен удар по генералиссимусу Каммингсу...
А, дерьмо все это!
Невозможно докопаться до истины. Сама история часто не дает никакого
ответа. Что остается? Сесть поудобнее и ждать,
пока фашисты сами себе не нагадят...
Нет, так нельзя. Сидеть и ждать - этого явно недостаточно, надо по мере
своих сил оказывать сопротивление. Например,
взять и отказаться от офицерского звания.
- Хирн - Дон-Кихот. Буржуазный либерал.
И все-таки когда он вернется, он позволит себе эту маленькую прихоть. Если
искать основания, они, вероятно, окажутся
гнусными, но еще гнуснее оставаться командиром и руководствоваться еще более
отвратительными мотивами. Уйти - значит
оставить взвод Крофту, а остаться - превратиться в еще одного Крофта.
Мартинес прошел несколько сот ярдов по высокой траве, все время держась в
тени скал. По мере продвижения с него
слетели остатки сна. Он был в полусне, когда разговаривал с Крофтом, и ничто в
этом разговоре не взволновало его и не
вывело из полусонного состояния. Он уяснил задачу и почти бессознательно
повиновался, не задумываясь над ее смыслом.
Продвигаться ночью в одиночку по незнакомой территории не казалось ему особенно
опасным или странным.
Сейчас, когда его сознание прояснилось, все становилось понятнее.
"Чертовски дурацкое дело", - подумал Мартинес, но
потом отбросил эту мысль. Раз Крофт сказал, что это нужно, значит, так оно и
есть.
Все его чувства обострились. Он продвигался вперед легким бесшумным шагом,
ступая сначала на каблук, а затем -
осторожно - на носок, стараясь не задевать траву, чтобы она не шелестела,
Человек в двадцати ярдах от него мог не заметить,
что кто-то приближается. Несмотря на все эти предосторожности, он двигался
довольно быстро. Как опытный разведчик, он
ступал уверенно и бесшумно, вовремя избегая камешков и веточек. Он двигался
скорее как зверь, а не как человек.
Ему было страшновато, но этот страх не парализовал, а, напротив, обострял
работу всех органов чувств. На судне, в
десантном катере, с которого он высадился на Анопопее, десяток раз позднее он
был близок к истерии, терял волю, но это
состояние не шло ни в какое сравнение с теперешним. Если бы ему пришлось
перенести еще один артиллерийский налет, он,
возможно, и сломался бы окончательно; страх рос в нем только в тех случаях,
когда он ничего не мог предпринять, не мог
оказать сопротивление. Сейчас он был сам за себя в ответе, более того, он
понимал, что выполняет задание, на которое мало
кто еще способен, и это поддерживало в нем силы. Воспоминания о других
разведывательных операциях, которые он
успешно выполнил в минувшем году, как бы подкрепляли эти мысли.
"Мартинес - лучший солдат в разведывательном взводе", - подумал он с
гордостью. Так однажды сказал ему Крофт, и он
никогда не забывал этого.
Минут через двадцать Мартинес достиг уступа скалы, где они нарвались на
засаду, присел на корточки за деревьями и
осмотрел уступ, прежде чем пойти дальше. Из-за уступа он осмотрел поле и рощицу,
из которой японцы обстреляли их. В
лунном свете равнина отливала тусклым серебром, а роща представлялась монолитным
черно-зеленым массивом гораздо
более густого цвета, чем тень, которая окружала ее. Позади и справа от себя
Мартинес угадывал огромный массив горы,
смутно проступавшей в темноте подобно грандиозному монументу, подсвечиваемому
слабыми прожекторами.
Минут пять он осматривал поле и рощу, ни о чем не думая; казалось, он весь
превратился в глаза и уши. Напряжение, с
которым он вел наблюдение, легкое щемление в груди были приятны, как бывает
приятно человеку на первой стадии
опьянения. Мартинес сдерживал дыхание, хотя и не отдавал себе в этом отчета.
Кругом было тихо. Он не слышал никаких звуков, кроме шелеста травы.
Медленно, почти лениво он переполз через скалу
и присел в поисках тени, где можно было бы спрятаться. Однако пройти к роще так,
чтобы не попасть под лунное освещение,
было невозможно. Мгновение он раздумывал, затем вскочил на ноги, постоял на виду
несколько ужасных секунд и вновь
бросился на землю.
Никто не выстрелил. Может, его появление было слишком неожиданным? Вполне
вероятно, что, если в роще есть
японцы, они были настолько удивлены, увидев его, что не успели открыть огонь.
Мартинес вновь поднялся на ноги и быстрыми прыжками преодолел половину
дистанции, а потом упал плашмя позади
валуна.
Никакой стрельбы. Он пробежал еще тридцать ярдов и укрылся за другим
валуном. Роща находилась теперь менее чем в
пятидесяти футах от него. Он прислушался к своему дыханию, вглядываясь в
овальную тень от валуна. Все его чувства
подсказывали, что в роще нет ни души, но доверять чувствам было слишком опасно.
Он поднялся, постоял секунду и вновь бросился на землю. Если уж они не
стреляют и теперь... Пересечь открытое поле
при лунном свете и остаться незамеченным невозможно... Мартинес решил все же
рискнуть.
Он быстро проскользнул последний участок дистанции, отделявший его от рощи.
Добежав до деревьев, он вновь
остановился и прижался к стволу одного из них. Тишина, никакого движения. Он
подождал, пока глаза не привыкли к
темноте, и начал крадучись передвигаться от одного дерева к другому, разводя
кустарник руками. Ярдов через пятнадцать он
оказался на тропе и остановился, оглядываясь по сторонам. Он дошел по тропе до
края рощи, остановился у небольшого
пулеметного окопа и опустился на колени, "Несколько дней назад здесь стоял
пулемет", - решил Мартинес.
Он определил это по тому, что ямки от опор пулеметной треноги были не более
влажными, чем края самого окопа.
Пулемет был направлен в сторону уступа скалы; японцы наверняка использовали его
тогда, когда взвод нарвался на засаду,
если, конечно, пулемет был в то время здесь.
Медленно, осторожно Мартинес осмотрел всю рощу. Японцы покинули ее. По
количеству пустых коробок от сухих
пайков и размеру ровика для отхожего места он определил, что здесь располагался
целый взвод. Но взвод Хирна имел стычку
с гораздо меньшим подразделением, и это могло означать только одно: большая
часть японского взвода была отведена в тыл
за день или два до этого и солдаты, атаковавшие их, были арьергардом, ушедшим
через перевал вскоре после этой атаки.
Почему?
Как будто в ответ на свои мысли он услышал приглушенную артиллерийскую
канонаду. Она раздавалась часто в течение
всего дня. Японцы отошли, чтобы помочь остановить наступление. Это казалось
возможным, однако Мартинес был в
недоумении. Где-то дальше на перевале - конечно, не обязательно - могли быть
японцы. Подняв влажную разорванную
картонную упаковку от продовольственного пайка, Мартинес поежился. Где-то
дальше... Он смутно представил себе
двигающихся в темноте, спотыкающихся солдат.
Надо бы их выследить. Он тряхнул головой, словно чего-то испугавшись.
Тишина и темнота рощи действовали на него
угнетающе, ослабляли решимость. Надо было продолжать движение.
Мартинес вытер лоб. Он вспотел и с удивлением заметил, что рубашка его
стала влажной и очень холодной. Напряжение
ослабло, он почувствовал усталость и нервозность, какая бывает у человека,
внезапно разбуженного вскоре после того, как
он заснул. У него побаливали подколенные сухожилия, ноги чуть дрожали. Он
вздохнул, однако о возвращении назад даже
не подумал.
Осторожно он пошел по тропе через рощу к перевалу. Тропа тянулась несколько
сот ярдов через негустой кустарник. Он
задел лицом длинный стрельчатый лист, и несколько насекомых оказалось у него на
щеке. Он смахнул их и заметил, что
пальцы от волнения вспотели. Одно из насекомых удержалось на пальце и поползло.
Мартинес стряхнул его и остановился, пораженный нервной дрожью.
В течение нескольких секунд он колебался. Эпизод с насекомым породил в нем
странный ужас и расслабил волю. Он не
мог заставить себя двинуться с места, потому что отчетливо представил себе
идущих впереди японцев. Его пугала эта
странная, незнакомая земля, которую он должен был разведать ночью. Он несколько
раз глубоко вздохнул, перенося свой вес
то вперед на носки, то назад на каблуки. Легкий бриз шевелил листву и навевал на
лицо прохладу.
Мартинес чувствовал, что по его лицу, как слезы, струятся ручейки пота.
"Нужно идти дальше". Он сказал это чисто автоматически, однако слова
сработали. Сначала в нем что-то воспротивилось,
потом как будто прошло. Он сделал один шаг, другой, и внутреннее сопротивление
было преодолено. Он пошел вперед по
неровной пешеходной тропе, проложенной японцами в роще; через минуту или две
тропа привела его на открытую местность
позади рощи. Мартинес вступил на перевал.
Скалы горы Анака, повернувшие вправо, вновь стали параллельными направлению
его движения. С другой стороны, слева
от него, располагались холмы с почти отвесными скатами. Холмы резко возносились
вверх, образуя горный хребет Ватамаи.
Горный перевал около двухсот ярдов шириной чем-то напоминал поднимающийся вверх
проспект с высокими зданиями.
Тропа была неровная, проходила то через бугры, то через ямы. В расщелинах скал
там и сям виднелись крупные валуны и
кучи земли, иногда встречались пучки растительности, подобные траве,
прорастающей сквозь трещины в бетоне. Луна
освещала вершину горы Анака, а скалы и холмы оставались в тени. Все вокруг было
голо, от всего веяло холодом. Мартинес
чувствовал себя словно за тысячу миль от джунглей с их душной бархатной ночью.
Он вышел из защитного покрова рощи,
прошел несколько сот футов и опустился на колени в тени валуна. Сзади, низко над
горизонтом, был виден Южный Крест.
Мартинес механически отметил направление на него. Перевал вел строго на
север.
Медленно, неохотно Мартинес продвигался вперед по дефиле, осторожно следуя
по усыпанной камнями тропе. Через
несколько сот ярдов она свернула влево, затем вправо, сильно сужаясь. В
некоторых местах тень от горы закрывала перевал
почти полностью.
Мартинес продвигался рывками: бросался вперед сразу на много ярдов, почти
не соблюдая осторожности, потом
задерживался на секунды, которые складывались в минуты, потом опять настраивал
себя на новый рывок. Каждое насекомое,
каждый зверек пугали его. Он вел сам с собой игру, каждый раз решая пройти
только до следующего поворота тропы, а когда
достигал этой точки и оказывалось, что местность по-прежнему безопасна, ставил
себе новую задачу, устремлялся к
следующей цели. Таким образом он прошел больше мили почти за час, все время
взбираясь вверх. Он начал задумываться
над тем, длинен ли перевал. Несмотря на свой опыт, он не отказался от старого
трюка и старался убедить себя в том, что
каждый новый гребень перед ним является последним рубежом и что за ним покажутся
джунгли, тылы японских позиций и
океан.
Пока обходилось без инцидентов. Мартинес уходил все дальше вперед, и у него
начала появляться уверенность в успехе
дела. Он стал нетерпеливее, останавливался реже, а дистанции, которые он
проходил за один прием, увеличивались. Один
участок протяжением четверть мили был покрыт высокой травой, и он проследовал по
этому участку уверенно, зная, что его
не заметят.
До этого момента Мартинесу не встречалось такого места, где японцы могли бы
развернуть свой передовой пост, и его
осторожность, тщательно продуманная система наблюдения, вызывалась скорее
страхом, мертвой тишиной в горах и на
перевале, чем ожиданием встречи с противником. Однако теперь местность менялась.
Заросли становились гуще, покрывали все большее пространство; в некоторых
местах в зарослях мог бы расположиться
целый бивак.
Мартинес тщательно осматривал такие участки, входя в маленькие рощи с
теневой стороны, делал несколько шагов и
ждал, не послышатся ли звуки, издаваемые спящими. Если было тихо и до его слуха
доходили только шорох листьев, птиц и
зверьков, он выбирался из зарослей и продолжал движение по перевалу.
У поворота тропа снова сузилась; противоположные скалы отстояли не более
чем на пятьдесят ярдов, а в нескольких
местах проход был заблокирован густой растительностью. Мартинесу требовалось
довольно много времени и стоило
большого морального напряжения преодолеть эти заросли, не производя никакого
шума. Выйдя на сравнительно открытый
участок, он почувствовал облегчение.
У следующего поворота Мартинес увидел перед собой небольшую долину,
окаймленную по обеим сторонам скалами и
покрытую небольшим леском, росшим как раз поперек прохода. При дневном свете это
был бы превосходный пункт
наблюдения, наилучшая из виденных им позиций для размещения сторожевого поста, и
инстинкт немедленно подсказал ему,
что японцы отошли сюда. Он почувствовал это по дрожи в теле, по учащенному
биению сердца.
Мартинес начал осторожно осматривать из-за скалы заросли, напряженно
вглядываясь в освещенный луной участок.
Справа от него, где скалы переходили в основание перевала, было несколько сильно
затемненных участков. Осторожно, не
позволяя себе думать об опасности, он проскользнул вокруг скалы и пополз в
темноте, низко нагнув голову. Он
почувствовал, что не отрывает взгляда от неровной линии, отделяющей затемненный
участок от залитого лунным светом, и
заметил, что непроизвольно раз или два попытался двигаться в сторону света. Свет
казался ему чем-то живым, реально
существующим, таким, как он сам. К горлу подкатил комок. Роща была уж совсем
близко, до нее оставалось всего двадцать
ярдов... десять.
Он остановился на самом краю и осмотрел опушку в поисках пулеметного или
пехотного окопа. В темноте трудно было
что-либо разглядеть кроме смутных очертаний деревьев.
Мартинес еще раз вошел в рощу и остановился, прислушиваясь к звукам.
Вначале он ничего не мог разобрать, сделал шаг
вперед, развел кустарник руками, а затем пошел через подлесок все дальше и
дальше. Он ступил на проторенную тропу и
стал испуганно щупать ее. Опустившись на колени, потрогал землю, ощупал
кустарник сбоку от нее. Грунт был утоптан, а
кустарник примят к одной стороне.
Он оказался на недавно проложенной тропе.
Как бы в подтверждение этого не более чем в пяти ярдах послышался кашель
спящего человека. Мартинес едва не
подпрыгнул, как будто коснулся чего-то горячего. Он почувствовал, как напряглись
мышцы лица. Он окаменел, и никакая
сила не смогла бы в этот момент заставить его издать хоть какой-нибудь звук.
Автоматически он сделал шаг назад и услышал, как кто-то заворочался во сне
под одеялом. Он не осмеливался
шелохнуться, боясь, что зацепит ветку и разбудит людей. По крайней мере целую
минуту он был почти полностью
парализован. Он не мог себе этого объяснить, но очень боялся повернуть назад,
хотя идти вперед ему было еще страшнее. В
сознании промелькнул его доклад Крофту:
"Гроза Япошек сплоховал".
И все-таки он почему-то сомневался в целесообразности дальнейшего движения
вперед. Это казалось ему нереальным.
Подавляя в себе ужас, с отвращением, как будто ступая босиком по полю, усеянному
гадкими насекомыми, он вытянул одну,
затем другую ногу и двинулся вперед, побуждая себя к движению усилием воли. За
минуту он преодолел не более десяти
футов, глаза заливал пот. Ему казалось, что он ощущает, как из пор выделяются
капельки жидкости, соединяются с другими
и струйками текут по его лицу и телу.
Одно ему было понятно - до настоящего момента японцы проложили только две
тропы. Первая - перпендикулярна
перевалу, в одном-двух ярдах позади опушки рощи, обращена в сторону долины.
Вторая ведет через рощу, образуя при встрече с первой тропой своеобразную
букву "Т". Сейчас он находился на тропе,
образующей верхнюю часть буквы "Т", и должен был следовать вперед до пересечения
с другой тропой. Через кустарник
двигаться нельзя - даже самые слабые звуки могли выдать его, к тому же можно
было наткнуться на кого-нибудь.
Он снова пополз по тропе. Секунды казались отдельными, не связанными друг с
другом промежутками времени, как будто
он слышал тиканье часов. Он был готов зарыдать каждый раз, когда слышал
бормотание спящего. Их было много вокруг
него. Казалось, что отдельные части его тела существуют самостоятельно: где-то в
ладонях и коленных чашечках ощущалась
глухая боль, к горлу подкатывал комок, а голова работала невыносимо четко. Он
был очень близок к состоянию полного
упадка сил, которое испытывает человек, избитый до потери сознания и которому
уже безразлично, сможет ли он подняться.
Шелест джунглей в ночной тиши доносился до его слуха как бы издалека.
На повороте тропы он остановился, осмотрелся вокруг и чуть не вскрикнул -
не далее трех футов от него у пулемета сидел
солдат.
Голова Мартинеса отдернулась назад. Он лег на землю, ожидая, что солдат
повернет пулемет в его сторону и откроет по
нему огонь.
Но этого не произошло. Мартинес вновь осмотрелся и понял, что японец не
видел его, так как сидел несколько боком к
нему. Позади пулеметчика находилось пересечение троп. Мартинесу нужно было
миновать японца, а это казалось
невозможным.
Теперь Мартииес понял, в чем просчитался. Да, конечно. Они должны были
поставить часового на тропе. Почему он не
подумал об этом? Проклятие! При всем его страхе существовало еще одно опасение,
подобное тому, которое испытывает
убийца, вспомнив, что забыл принять элементарные меры предосторожности.
Мартинеса охватило мрачное предчувствие,
которое приводило его в ужас. Что еще, что же еще?.. Он вновь посмотрел на
пулеметчика, разглядывая его с жадным
любопытством. Если бы Мартинес захотел, то мог бы дотянуться до него рукой.
Солдат был молодой, почти подросток, с
невыразительными детскими чертами лица, скучающими полузакрытыми глазами и
тонкими губами. При лунном свете,
который пропускали деревья, он, казалось, был в сонном забытьи.
Мартинеса опять охватило ощущение нереальности происходящего. Что его
удерживало от того, чтобы подойти,
коснуться японца рукой, заговорить с ним? Ведь японцы тоже люди. Вся идея войны
зашаталась на мгновение в его
сознании, почти рухнула, а затем вновь возродилась под действием жгучей волны
страха. Если он коснется японца, то будет
убит. И все-таки в это трудно было поверить.
Он не мог идти назад. Казалось невозможным повернуться и не произвести при
этом пусть даже слабого шума,
достаточного; однако, чтобы насторожить пулеметчика. И обойти его невозможно:
тропа как раз огибала край пулеметного
окопа. Придется убить японца.
И тут все обострившиеся чувства Мартинеса возмутились. Он лежал, охваченный
дрожью, неожиданно осознав, как
сильно устал и обессилел. Казалось, невозможно было сделать никакого движения.
Оставалось только смотреть сквозь листву на освещенное лунным светом лицо
солдата.
А ведь нужно было спешить. В любой момент пулеметчик мог встать и
направиться будить очередного караульного, и
тогда он будет обнаружен. Надо убить японца сейчас же.
И опять какая-то ошибка была в его расчетах. Ему казалось, что если бы он
смог повернуть голову или пошевелить
конечностями, все стало бы ясно, но он был скован. Мартинес потянулся за своим
кинжалом и осторожно вынул его из
ножен. Рукоять неудобно легла ему в ладонь, казалась непривычно чужой, хотя он и
использовал кинжал сотню раз для
других целен - открывал консервные банки или резал что-нибудь. Сейчас Мартинес
не знал, как его держать. Лезвие сверкало
в лунном свете, и он поспешил прикрыть его ладонью. Он не сводил взгляда с
солдата в пулеметном окопе.
Сейчас ему казалось, что он уже давно знал этого японца: каждое из его
медлительных движений воспринималось
Мартинесом как нечто весьма знакомое; когда японец поковырял в носу, на губах
Мартинеса появилась улыбка. Он
улыбнулся подсознательно и только заметил, как устали мышцы на лице.
"Иди и убей его", - скомандовал Мартинес себе, но за этим ничего не
последовало. Он продолжал лежать на земле с
ножом, скрытым под рукой, влажный грунт тропы слегка холодил его тело. Его
бросало то в жар, то в холод. Опять все
начинало казаться нереальным и ужасным, как в мучивших его ночных кошмарах.
Медленно, на это у него ушла целая
минута, он привстал, опираясь на руки и колени, подтянул одну ногу и остался в
этом неустойчивом положении, не зная, что
делать. Нападать или отходить? Так стоит на ребре монета, готовая упасть. Он
вновь осознал, что у него в руке нож.
"Бойся проклятого мексиканца, если у него в руке нож".
Ему вдруг вспомнилась давно забытая фраза из когда-то слышанного разговора
между двумя техасцами, и он вновь
испытал щемящее чувство обиды. Гнусная ложь! Но тут же обида была оттеснена тем,
что ему предстояло сделать. Он
проглотил слюну. Никогда в жизни не ощущал он такой скованности. Его смущал нож,
на него угнетающе действовал
лунный свет, мешал безумный страх. Он пошарил в поисках камешка и, раньше чем
успел что-нибудь сообразить, швырнул
его на другую сторону пулеметного окопа.
Японский солдат повернулся на звук, подставив Мартинесу спину. Мартинес
сделал бесшумный шаг в
...Закладка в соц.сетях
