Жанр: Драма
Нагие и мертвые
...атонувшего корабля. В
грязных углах снуют мыши, бегают
выползшие на прогулку тараканы.
Вентиляционная шахта, соединяющая ванные комнаты между этажами, забивается
всякой дрянью и отбросами. Когда
мусор наполняет трубу до уровня второго этажа, дворник сжигает его.
Импровизированная мусоросжигательная установка.
Дом в точности такой же, как и любой другой дом в этом квартале F за его
пределами на территории не менее квадратной
мили.
Казимир Женвич (Полак), девяти лет, просыпается утром и скребет голову. Он
садится на груду ватных одеял,
расстеленных на полу, и смотрит на потухшую печь. Кроме него на полу спят еще
трое детей, и он снова сворачивается
клубочком, притворяясь спящим. Скоро проснется Мэри, его сестра. Будет
расхаживать и одеваться, и ему хочется
подсмотреть.
Ветер ударяет в оконные стекла, и проникая сквозь щели, свободно гуляет по
полу.
- Господи, холодно как, - шепчет он брату, лежащему рядом с ним.
- Она встала? (Брату одиннадцать лет.)
- Скоро встанет. (Полак заговорщически прикладывает палец к губам.)
Мэри встает, дрожа от холода, рассеянно шурует угли в печке, натягивает на
плечи хлопчатобумажную комбинацию. Ее
ночная рубашка падает на пол, на мгновение обнажая тело. Мальчишки, увидев ее
нагое тело, тихо хихикают в постели.
- Куда смотришь, Стив? - кричит она.
- Ха, а я видел, а я видел.
- Неправда.
- Нет, правда.
Полак протянул руку, чтобы остановить Стива, но слишком поздно. Он с
возмущением взрослого человека качает
головой.
- Зачем ты это сделал? Теперь все пропало.
- А-а, заткнись.
- Ты болван, Стив.
Стив пытается толкнуть его, но Полак увертывается и бегает по комнате,
стараясь избежать ударов.
- Стив, перестань! - визжит Мэри.
- Догони, догони! - орет Полак.
Они со Стивом начинают толкаться, шуметь. Из другой комнаты появляется
отец, огромный, толстый.
- Вы, пацаны, прекратите! - кричит он по-польски. Поймав Стива, он дает ему
подзатыльник.
- Не глазейте на девку.
- Казимир первый начал.
- Нет, не я, не я.
- Не трогай Казимира! - Он еще раз шлепает Стива. Руки его все еще пахнут
бойней, кровью убитых животных.
- Ну я тебе еще задам, - шепчет Стив спустя некоторое время.
- А-а-а.
Полак усмехается про себя. Он знает, что Стив забудет об этом, а если и
нет, то всегда найдется возможность улизнуть.
Всегда так бывает.
В классе все кричат.
- Кто налепил жвачку на скамейки, кто это сделал?
Мисс Марсден вот-вот заплачет.
- Тише, дети, тише, пожалуйста. Джон и ты, Луиза, очистите скамейки.
- Почему мы, ведь не мы же ее налепили?
- Я помогу им, - вызывается Полак.
- Хорошо, Казимир, ты хороший мальчик.
Девочки, вытянув носики, оглядываются по сторонам с любопытством и
негодованием.
- Это Казимир налепил, - шепчут они, - это он.
Их шепот доходит до слуха мисс Марсден.
- Ты это сделал, Казимир? Скажи мне правду, я не накажу тебя.
- Я? А зачем мне надо было это делать?
- Подойди сюда, Казимир.
Он подходит к столу. Учительница обнимает его, а он прижимается к ее руке.
Глядя на ребят и подмигивая им, кладет
голову ей на плечо. Дети хихикают.
- Ну, Казимир, не делай больше этого.
- Чего не делать, мисс?
- Это ты налепил жвачку на скамейки? Скажи мне правду, я не буду тебя
наказывать.
- Нет, не я.
- А на скамейке Казимира нет жвачки, мисс Марсден, - говорит Алиса
Рэфферти.
- Почему же твоя скамейка чистая? - спрашивает учительница.
- Не знаю, может быть, тот, кто сделал это, боится меня?
- Так кто же это сделал, Казимир?
- Откуда я знаю. Нужно мне вытирать скамейки?
- Казимир, ты должен стараться быть хорошим мальчиком.
- Да, мисс Марсден.
Он возвращается на свое место и, притворяясь, что помогает ребятам,
перешептывается с девочками.
Летом ребята гуляют до позднего вечера. В безлюдных местах играют в прятки
и обливаются водой из пожарных кранов.
Летом всегда происходят какие-то волнующие события. То где-нибудь дом сгорит,
то, взобравшись на крыши, они
подсматривают за взрослыми ребятами, как те обхаживают девчонок. А если очень
жарко, можно прошмыгнуть в кинотеатр,
потому что входные двери оставляют открытыми для проветривания.
Один или два раза им действительно повезло.
- Эй, Полак, в переулке за домом Сальваторе валяется пьяный.
- А деньги у него есть?
- Откуда я знаю? - огрызается мальчишка.
- А-а, ну пошли.
Они тихо крадутся по переулку и выходят на пустынное место за домами.
Пьяный храпит.
- Ну, давай, Полак.
- "Давай"! А как потом поделимся?
- Сам поделишь.
Он подкрадывается к пьяному и медленно ощупывает его в поисках кошелька.
Пьяный перестает храпеть и хватает
Полака за руку.
- Пусти, черт возьми...
Пошарив вокруг себя свободной рукой, Полак находит на земле камень,
поднимает его и бьет пьяного по голове. Тот еще
сильнее сжимает руку, и он вновь наносит ему удар. "Где же кошелек? Где кошелек?
Надо скорее". Полак лезет в карманы и
вытаскивает коекакую мелочь.
- О'кей, пошли.
Двое мальчишек тихо выходят из переулка и делят деньги около уличного
фонаря.
- Шестьдесят центов мне, двадцать пять - тебе.
- Ты что? Ведь нашел-то его я.
- А ты что? Я рисковал, - говорит Полак. - Или ты думаешь, это не в счет?
- А-а-а.
- Пошел ты к чертям собачьим.
Насвистывая, он уходит, и его трясет от хохота при мысли о том, как он бил
пьяного. Утром этого человека нет, и Полак
чувствует облегчение.
"Пьяного не убьешь", - думает Полак. Он знает об этом от старших.
Когда Полаку исполняется десять лет, отец умирает, и после похорон мать
пытается устроить его на работу на бойню. Но
спустя месяц его замечает инспектор по образованию, и матери ничего не остается,
как определить своего сына в сиротский
дом. Приходится учиться кое-чему новому, впрочем, не столь уж и новому. Нужно
быть очень осторожным, чтобы не
попасться, иначе здорово влетит.
- Вытяни-ка руку, Казимир.
- Зачем, сестра? Что я такого сделал?
- Кому сказали, вытяни руку. - Удар по ладони так силен, что Казимир
подскакивает.
- Святой Иисус!
- За богохульство, Казимир, тебя следует наказать еще раз. - Одетая в
черное рука вновь поднимается и ударяет его по
ладони.
Когда он возвращается на свое место, ребята смеются над ним.
Сквозь слезы он изображает на лице неуверенную улыбку. "Ничего особенного",
- шепчет он. Но пальцы за ночь
распухают, и все утро он не находит себе места от боли.
Больше всего следует остерегаться Пфейфера, учителя физкультуры. В
столовой, перед тем как начать есть, надо
просидеть три минуты молча, пока произносятся молитвы. Пфейфер в это время
шныряет где-то позади скамеек и следит, не
шепчется ли кто-нибудь.
Полак покосил глазами в ту и другую сторону; кажется, поблизости никого
нет.
- Что, черт возьми, мы будем жрать сегодня?
Бац! Голова сотрясается от удара.
- Полак, когда я говорю молчать, надо молчать.
Он сидит, тупо уставившись в тарелку в ожидании, когда утихнет боль; очень
трудно удержаться от того, чтобы не
потереть голову.
Позднее он думает: "Господи, да у этого Пфейфера глаза на затылке".
Были и ангелы. Левша Риццо, крупный детина четырнадцати лет, заправляет
всей компанией, когда нет Пфейфера или
кого-либо ив сестер и братьев. Нужно с ним подружиться, иначе будет плохо.
- Что я могу сделать для тебя, Левша? (Полаку десять лет.)
Левша разговаривает со своими помощниками.
- Пошел вон. Полак.
- Почему? Что я тебе сделал?
- Проваливай, тебе говорят.
Полак идет по общей спальне, внимательно оглядывая пятьдесят коек и
полуоткрытые тумбочки. В одной из них лежит
яблоко, четыре цента и небольшое распятие. Он хватает распятие и идет к койке
Левши.
- Эй, Левша, у меня есть кое-что для тебя.
- На черта мне нужна эта штука?
- Отдай ее сестре Кэтрин. Скажи, подарок.
Левша рассматривает распятие.
- Да... да. Где ты его взял?
- Я спер его из тумбочки Кэллагана..Но он шума не поднимет, скажи ему,
чтобы молчал.
- Я мог бы спереть и сам.
- А я решил помочь тебе.
Левша смеется, а Полак рад, что контакт установлен.
Были и обязательства. Левша любит покурить, он может выкурить за вечер
полпачки сигарет и не попасться. Раз в два дня
на поиски сигарет для Левши отправляется целый отряд. Вечером четверо ребят
подкрадываются к стене приюта, и двое
перелезают ее. Они спрыгивают на тротуар и проходят два квартала в сторону
торговой улицы. Здесь они слоняются возле
газетной стойки одного из кондитерских магазинов.
Полак идет к прилавку, где торгуют сигаретами.
- Что надо, малец? - спрашивает владелец магазина.
- Гм, мне нужно... - Он смотрит на дверь магазина. - Мистер, вон мальчишка
ворует у вас газеты.
Сообщник мчится по улице, преследуемый хозяином лавки. Полак хватает две
пачки сигарет, делает нос кричащей на него
жене лавочника и бежит в другом направлении.
Спустя десять минут они встречаются у стены приюта. Один из них помогает
другому подняться на выступ стены, затем
карабкается сам, держась за руку первого. Они крадутся по пустым коридорам,
отдают сигареты Левше и ложатся спать. На
это дело у них уходит всего полчаса.
- Все в порядке, - шепчет Полак мальчишке на соседней койке.
Однажды Левша попался, когда курил. За серьезные проступки существует
специальное наказание. Сестра Агнес строит
ребят в шеренгу и заставляет Левшу лечь на скамейку спиной кверху. Каждый из
ребят должен пройти и ударить его пониже
спины. Ребята боятся это делать и, проходя друг за другом, лишь слегка
похлопывают его. Сестра Агнес приходит в ярость.
- Вы должны бить Фрэнсиса как следует! - кричит она. - Я накажу каждого,
кто не делает этого.
Следующий мальчик легонько шлепает Левшу, и сестра Агнес сильно бьет по его
ладони линейкой. Остальные мальчики
по очереди тоже легонько шлепают Левшу и затем подставляют свои ладони для
удара.
Сестра Агнес мрачнеет. Ее накрахмаленная юбка хрустит, как будто от злости.
- Бейте Фрэнсиса! - опять вопит она.
Но никто не хочет. Ребята, получив один за другим удар по руке, собираются
в круг и наблюдают за происходящим.
Левша хохочет. Когда процедура заканчивается, сестра Агнес стоит неподвижно.
Видно, как она борется с собой,
раздумывая, не заставить ли их проделать то же самое еще раз. Но она побеждена и
ледяным тоном приказывает ребятам
идти в класс.
Полак получает огромный урок. Левша совершенно покоряет его.
Полак не находит подходящих слов, чтобы выразить свое восхищение, и только
качает головой.
- Ну и молодчага этот Левша! - говорит он наконец.
Два года спустя мать забирает Полака домой. Одна из старших сестер выходит
замуж, а оба брата работают. Перед тем
как покинуть приют, Левша пожимает ему руку.
- Ты хороший, парень. Я выйду отсюда на следующий год и разыщу тебя.
Опять он на своей улице. Начинаются новые увлечения, свойственные его
возрасту. Езда на буфере трамвая - обычное
дело, кражи в лавках - источник дохода. Уцепиться за кузов быстро идущего
грузовика и унестись за пятнадцать миль от
города - это уж настоящее спортивное развлечение. Мать заставляет его устроиться
на работу, и в течение двух лет он
работает разносчиком в мясной лавке.
Годы идут, он взрослеет и даже умнеет, насколько позволяют ему умственные
способности, но в целом остается прежним.
Он часто меняет место работы. Работает мясником, рабочим на бойне и даже шофером
у некоторых обитателей Норт Сайда.
Но любая работа ему надоедает, едва он приступает к ней.
В 1941 году ему восемнадцать. В это время он вновь встречает Левшу Риццо.
Встреча происходит на бейсбольном матче.
Они сидят рядом. Левша пополнел и выглядит процветающим. Из-за усов ему можно
дать лет тридцать, хотя ему всего
двадцать два года.
- Привет, Полак, что ты поделываешь?
- Играю в лотерею.
Левша хохочет.
- Ты все такой же, Полак, вот чудак... Почему, черт возьми, ты не разыскал
меня? Я мог бы предложить тебе кое-что...
- Да все как-то не до этого было.
В действительности дело обстояло не так. У него был свой моральный кодекс,
который никогда им четко не
формулировался, но там было примерно такое правило: когда твой приятель достиг
чегото, не лезь к нему, пока он сам тебя
не позовет.
- Ну что ж, я могу предложить тебе кое-что.
- Эй, ты! - кричит Полак одному игроку. - Хоть один раз ты можешь не
промахнуться? - Потом он садится, ставит ноги на
сиденье перед собой. - Что ты там сказал, Левша?
- Moгу предложить тебе кое-что.
Полак гримасничает, поджимает губы.
- Может быть, мыс тобой и поладим, - говорит он.
Он приобретает автомобиль. На первый взнос идут деньги, сэкономленные им из
зарплаты за два первых месяца работы.
Вечерами он объезжает магазины, парикмахерские, собирает квитанции. Затем едет к
Левше и отдает ему квитанции и
наличность. После этого едет в снятую меблированную квартиру. За свою работу он
получает сто долларов в неделю.
Однажды происходит нечто непредвиденное.
- Эй, Эл, как дела? - Он останавливается у табачного киоска, берет две
сигары по тридцать пять центов пара.
Поворачивает ее во рту. - Что скажешь?
Эл, человек средних лет, подходит к нему с коробкой мелочи.
- Полак, один парень хочет, чтобы ему заплатили. Его номер выиграл.
Полак пожимает плечами.
- Почему же ты не сказал этому счастливчику, что Фред приедет с деньгами
завтра.
- Да я ему сказал, но он не поверил. Вот он.
Худощавый парень с острым красным носом.
- В чем дело, дружище? - спрашивает Полак.
- Вот что, мистер, я не хочу делать никакого шума и не собираюсь нарываться
на драку, но мой номер выиграл, и я хочу
получить свои деньги.
- Постой, постой, не шуми. - Он подмигивает хозяину лавки. - Давай
поговорим спокойно.
- Слушайте, мистер, единственное, что мне нужно, - деньги. Пятьсот
семьдесят второй выиграл. Так ведь? Вот билет.
Двое детей, пришедших в магазин за конфетами, наблюдают эту сцену. Полак
хватает парня за руку.
- Иди-ка сюда, мы все сейчас обговорим. - Он захлопывает за собой дверь. -
Так вот, дружище, ты выиграл и завтра
получишь деньги. У нас один парень собирает деньги, а другой выплачивает
выигрыши. Это бизнес, дружище, и нам нужно
позаботиться не только о твоем билете.
- А откуда я знаю, что завтра придет кто-то?
- Сколько ты поставил?
- Три цента.
- Значит, ты хочешь получить двадцать один доллар, да? Может, ты думаешь,
что разоришь нас этим? - Он смеется. -
Получишь ты свои деньги, дружище, получишь.
Парень кладет руку Полаку на плечо.
- Я бы хотел иметь их сегодня, мистер. Уж больно выпить охота.
Полак вздыхает.
- Послушай, дружище, вот тебе доллар. Завтра, когда тебе отдадут деньги,
вернешь его Фреду.
Парень берет доллар и смотрит на него с сомнением.
- Честно, мистер?
- Ну конечно же, дружище. - Он стряхивает с плеча его руку и выходит на
улицу к своей машине.
По дороге к следующему месту он то и дело качает головой. Глубокое
презрение появляется в нем. "Вот дерьмо. Какой-то
ублюдок выигрывает двадцать один доллар и думает, что мы не будем спать ночей,
чтобы его надуть. Жалкий подонок.
Поднимает шум из-за двадцати одного доллара".
- Привет, ма! Как дела? Как поживает моя возлюбленная?
Мать подозрительно смотрит через дверную щель, затем, узнав его, широко
распахивает дверь.
- Я не видела тебя целый месяц, сынок, - говорит она по-польски.
- Две недели, месяц - какая разница? Ведь я здесь, ну? На вот возьми
конфеты. - Видя ее нерешительность, он хмурится. -
Ты еще не вставила зубы?
Она пожимает плечами.
- Я купила кое-что.
- Когда же, черт возьми, ты вставишь их?
- Я купила немного материи на платье.
- Опять для Мэри, да?
- Незамужней девушке нужно одеваться.
- А-а-а!
Входит Мэри и холодно кивает брату.
- Чем занимаешься, неприкаянная?
- Перестань, Казимир.
Он поправляет подтяжку.
- Почему, черт возьми, ты не выйдешь замуж и не дашь матери спокойно
вздохнуть?
- Потому что все мужчины такие же, как ты, им нужно только одно.
- Она хочет стать монашкой, - говорит мать.
- Монашкой, черт возьми! - Он смотрит на нее оценивающим взглядом. -
Монашка!
- Стив думает, что, может быть, ей действительно пойти в монашки.
Полак внимательно разглядывает ее узкое болезненное лицо, желтые круги под
глазами.
- Да, может быть.
И вновь в нем начинает шевелиться презрение, а где-то там внутри слабое
сострадание.
- Ты знаешь, ма, а мне везет.
- Ты просто жулик, - вставляет Мэри.
- Тихо, тихо, - успокаивает их мать. - Хорошо, сынок, если тебе везет, это
очень хорошо.
- А-а-а! - Он злится на себя. Дурная примета говорить, что тебе везет. -
Действительно, иди-ка ты в монашки... Как Стив?
- Он так много работает. Его малышка Мики был болен.
- Я побываю у него на этих днях.
- Дети, вы должны держаться друг друга. (Двое из них умерли, другие, кроме
Мэри и Казимира, завели себе семью.)
- Ладно.
Он дал ей деньги на квартиру. Разбросанные повсюду кружевные салфеточки,
новое кресло в чехле, подсвечники на бюро
- все это его покупки. И все равно квартира ужасно серая.
- Фу, как отвратительно...
- Что, Казимир?
- Ничего, ма, я пойду, пожалуй.
- Ты же только что пришел.
- Ну и что? Вот немного денег. Может быть, ты наконец вставишь себе зубы?
- До свидания, Казимир. (Это Мори.)
- До свидания, детка. - Он опять смотрит на нее. - Монашка, значит? О'кей.
Удачи тебе, детка.
- Спасибо, Казимир.
- У меня и для тебя есть немного. На, возьми.
Он вкладывает ей что-то в руку, выскакивает за дверь и мчится вниз по
лестнице. Ребятишки пытаются сняаь колпаки с
колес машины, и он разгоняет их. Осталось тридцать долларов - не так много на
три дня. В последнее время он много
проигрывал в покер у Левши. Полак пожимает плечами. "Выигрыш или проигрыш - все
зависит от везения".
Он снимает с колен миниатюрную брюнетку и направляется к Левше и другим из
компании Кабрицкого. Тихо играет
нанятый на вечер джаз из четырех человек. На задних столиках вино уже пролито.
- Что я могу сделать для тебя, Лефти?
- Я хочу свести тебя с Волли Болеттп.
Они склоняются друг к другу и о чем-то беседуют.
- Хороший ты парень, Полак! - говорит Левша.
- Один из лучших.
- Кабрицкий хочет нанять человека для присмотра за девками в южной части
его района.
- А, вот в чем дело.
- Да.
Полак размышляет. (Денег, конечно, будет больше, намного больше, и можно
будет попользоваться, но...) - Щекотливое
дельце, - бормочет он. (Небольшое изменение в "политической обстановке", чьенибудь
предательство - и он окажется под
ударом.)
- Сколько тебе лет, Полак?
- Двадцать четыре, - врет он.
- Чертовски молод, - замечает Волли.
- Мне нужно обдумать это дело как следует, - говорит Полак.
Впервые в жизни он не может принять решения.
- Я тебя не тороплю, но вакансия может закрыться на следующей неделе.
- Я, возможног рискну. Думаю, что до будущей недели вы никого не найдете.
Однако на следующий день, когда он все еще обдумывает новое предложение,
приходит повестка из призывного участка.
Он мрачно ругается. На Мэдисон-стрит есть парень, который прокалывает барабанные
перепонки, и он звонит ему. Но по
дороге передумывает.
- А, к черту! Все надоело.
Он поворачивает машину и спокойно возвращается назад. В душе у него
нарастает любопытство.
Кажется, все обдумал, и вдруг на тебе... Он усмехается про себя. Нет такого
дела, чтобы нельзя было справиться. Он
успокаивается. В любой ситуации можно найти выход, если хорошенько поискать.
Полак нажимает на гудок и, обгоняя грузовик, мчится вперед.
9.
Несколько часов спустя, в полдень, вдали от места происшествия, солдаты с
трудом тащили Уилсона. В течение всего
утра они несли его под палящими лучами тропического солнца, обливаясь потом,
теряя силы и волю. Они двигались уже
автоматически, пот заливал глаза, язык присох к гортани, ноги дрожали. Потоки
горячего воздуха поднимались над травой и
подобно медленно текущей воде или маслу обволакивали тело. Казалось, что лицо
окутано бархатом.
Воздух, который они вдыхали, был накален до предела и ничуть не освежал.
Вдыхался не воздух, а какая-то горячая
смесь, готовая вот-вот взорваться в груди. Они брели с поникшими головами,
громко всхлипывая от усталости и
изнеможения. После долгих часов такого испытания они походили на людей, идущих
сквозь пламя.
Они волокли Уилсона судорожными рывками, как рабочие передвигают пианино, и
с огромным трудом продвигались
вперед, преодолевая пятьдесят, сто, а иногда даже двести ярдов. Затем опускали
носилки, а сами стояли покачиваясь, с
тяжело вздымавшейся грудью, стараясь поймать глоток свежего воздуха, которого не
было. Через минуту они поднимали
носилки и передвигались дальше на небольшое расстояние по бескрайним просторам
зелено-желтых холмов. На подъемах
они сгибались, казалось, не могли сделать и шага вперед и все-таки делали. Они
снова выпрямлялись, продвигались еще
несколько шагов и останавливались, глядя друг на друга. А когда приходилось
спускаться под уклон, поги дрожали от
напряжения, икры и голень ныли от боли. Им нестерпимо хотелось остановиться,
броситься на траву и пролежать остаток
дня без движения.
Уилсон был в сознании и страдал от боли. При каждом сотрясении носилок он
стонал и метался, равновесие нарушалось,
и носильщики начинали спотыкаться. Время от времени он ругал их, и они ежились
от этих ругательств. Его стоны и крики
как будто рассекали раскаленный воздух и побуждали товарищей сделать еще
несколько шагов вперед.
- Проклятие! Я же все вижу. Разве так, черт возьми, обращаются с раненым?
Вы только трясете меня и загоняете весь гной
внутрь! Стэнли, ты нарочно так делаешь, чтобы измучить меня. Низко и подло так
обращаться с раненым другом...
Его голос становился слабым. Время от времени при внезапном толчке он
вскрикивал.
- Проклятие! Оставьте меня в покое. - От боли и жары он хныкал как ребенок.
- Я бы не стал так обращаться с вами, как
вы со мной. - Он откидывался назад с открытым ртом; воздух из его легких
вырывался с шумом, как пар из чайника. - Да
осторожнее же! Сукины вы дети, осторожнее!
- Мы делаем все, что можем, - ворчал Браун.
- Ни хрена вы не можете, черт вас возьми! Я припомню вам это, сволочи...
Они протаскивали носилки еще на сто ярдов, потом опускали их на землю и
тупо смотрели друг на друга.
Уилсон ощущал болезненную пульсацию в ране. Мускулы живота ослабли от боли.
Его всего лихорадило. От жары руки и
ноги сделались свинцовыми и причиняли страдания, в груди и горле скопилась
кровь, а во рту все совершенно пересохло.
Каждый толчок носилок действовал на него как удар. Он чувствовал себя так, как
будто в течение многих часов боролся с
человеком намного сильнее себя, и теперь силы его иссякли. Он часто был на грани
потери сознания, но каждое неожиданное
сотрясение носилок вызывало жгучую боль, и он снова приходил в себя, с трудом
сдерживал рыдания.
Временами он замирал и стискивал зубы в ожидании очередною толчка. И когда
происходил голчок, ему казалось, что по
воспаленным нервам прошлись напильником. Ему чудилось, что в испытываемой им
боли виноваты люди, несущие носилки,
и он ненавидел их. Такое же чувство на какой-то момент испытывает человек к
предмету, о который ушибает ногу.
- Сукин ты сын, Браун.
- Заткнись, Уилсон.
Браун шатался и спотыкался на каждом шагу, чуть не падал.
Пальцы, сжимавшие ручки носилок, медленно разжимались, и, когда он
чувствовал, что носилки вот-вот выскользнут из
рук, он кричал: "Стой!" Опустившись на колени возле Уилсона, он пытался
отдышаться и растирал руку онемевшими
пальцами.
- Потерпи, Уилсон, мы делаем что можем, - задыхаясь говорил он.
- Ты сукин сын, Браун! Ты же трясешь меня нарочно.
Брауну хотелось закричать либо ударить Уилсона по лицу. Язвы нэ его ногах
открылись, кровоточили и всякий раз, когда
он останавливался, причиняли нестерпимую боль. Дальше идти не хотелось, но он
видел, что товарищи смотрят на него, и
говорил: "Пошли, пошли, ребята".
Так они тащились под горячими лучами полуденного солнца в течение
нескольких часов. Постепенно и неотвратимо
угасали их решимость и воля. С огромными усилиями они двигались в этом мареве,
связанные друг с другом невольным
союзом бессилия и злобы.
Когда один из них спотыкался, остальные ненавидели его: ноша сразу же
становилась тяжелее, а стоны раненого
выводили из состояния апатии и подстегивали словно кнутом. Им становилось все
труднее и труднее. Порой от приступов
тошноты глаза застилала мутная пелена. Темнела земля впереди, учащенно билось
сердце, рот сводило от горечи. Они в
оцепенении механически переставляли ноги, страдая больше Уилсона. Каждый был бы
рад поменяться с ним местами.
В час дня Браун велел остановиться. Ноги его настолько одеревенели, что
каждую минуту он мог рухнуть на землю. Они
поставили носилки с Уилсоном, а сами распластались рядом и жадно хватали ртом
воздух. Вокруг дышали зноем
раскаленные холмы, попеременно подставлявшие солнцу свои склоны. Воздух,
казалось, остановился. Время от времени
Уилсон что-то бормотал или просто вскрикивал, но никто не обращал на него
внимания.
Отдых не принес облегчения. И если раньше благодаря огромным усилиям
удавалось преодолевать усталость, то теперь
они уже ничего не могли с собой поделать. Настало полное изнеможение. Они
слабели с каждой минутой, к горлу подступала
тошнота, они готовы были вот-вот потерять сознание. Постоянно повторявшиеся
приступы озноба сотрясали все тело, и
тогда казалось, что жизнь покидает их.
Спустя какое-то время, примерно час, Браун сел, проглотил несколько соленых
таблеток и выпил почти половину воды из
своей фляги. Соль неприятно заурчала в желудке, но он почувствовал некоторое
облегчение. Когда он встал и пошел к
Уилсону, ноги дрожали и казались чужими, как у человека, вставшего с постели
после долгой болезни.
- Как ты себя чувствуешь, парень? - спросил он.
Уилсон пристально посмотрел на него. Ощупывая пальцами лоб, он снял
намокшую повязку.
- Вам лучше оставить меня, Браун, - прошептал он слабым голосом.
Последний час, лежа на носилках, он то терял сознание, то начинал бредить,
и теперь силы покинули его. Ему не хотелось,
чтобы его несли. Он хотел, чтобы ею оставили здесь. Неважно, что с ним будет.
Единственное, о чем он думал, чтобы
...Закладка в соц.сетях
