Жанр: Драма
Нагие и мертвые
... ему больше всего захотелось
именно этого. "Боже мой, такой городок - и, наверное, разрушен". Перед ним
встала страшная картина: развалины домов,
трупы на дороге, непрерывный грохот артиллерии.
"Все разрушается в этом мире". Масштабы представленной картины были
грандиозны. Постепенно в своих думах
Минетта перенесся обратно к камню, на котором сидел, и снова почувствовал
физическую усталость. "Мир так велик, что
теряешься в нем. И всегда тобой кто-то командует".
И опять он представил себе разрушенный городок, руины, похожие на поднятые
руки убитых. Это потрясло его. Он
устыдился, как будто рисовал себе сцены смерти родителей, и попытался отбросить
эти мысли. Картины опустошений
привели его в замешательство. Снова ему показалось невозможным, что женщины
больше не станут стирать белье на камнях.
Минетта покачал головой.
"Ох, этот проклятый Муссолини!" Он начал сбиваться с мыслей.
Отец всегда говорил ему, что Муссолини принес стране процветание, и он
тогда поверил этому. Он вспомнил, как отец
спорил со своими братьями. "Они были настолько бедны, что нуждались в вожде", -
подумал Минетта сейчас и вспомнил
одного из племянников отца, который занимал видный пост в Риме и маршировал с
армией Муссолини в 1922 году. В
течение всего своего детства Минетта слышал рассказы об этих днях. "Все молодые
парни, патриоты, вступили в армию
Муссолини в двадцать втором", - говорил ему отец, и он, Минетта, мечтал
маршировать вместе с ними, быть героем.
Рядом завозился Гольдстейн.
- Вставай, опять наша очередь.
Минетта вскочил на ноги.
- Какого черта не дают отдохнуть как следует? Ведь только что сели. - Он
взглянул на Риджеса, который уже шел по узкой
тропе в джунгли.
- Давай, Минетта, - позвал Риджес. - Пора за работу. - Не дожидаясь ответа,
он зашагал вперед, чтобы сменить
работавшую группу.
Риджес был раздосадован. Пока отдыхал, он раздумывал, не почистить ли
винтовку, и решил, что ему не удастся сделать
это как следует за десять минут. Это нервировало его. Винтовка была сырая и
грязная, и наверняка заржавеет, если ее не
почистить.
"Черт побери, - подумал он, - у солдата нет времени, чтобы сделать одно, а
его уже заставляют делать другое". Он
возмутился глупыми армейскими порядками, хотя понимал, что и сам виноват - плохо
заботился о ценном имуществе.
"Правительство вручило мне винтовку, считая, что я буду ухаживать за ней. А я
этого не делаю.
Винтовка, наверно, стоит сотню долларов, - думал Риджес. Для него это была
крупная сумма. - Надо обязательно
почистить ее. Но если у меня не будет времени?" Решить эту задачу ему было не по
силам. Он тяжело вздохнул, взял тесак и
начал рубить. Через несколько секунд к нему присоединился Гольдстейн.
Взвод достиг конца джунглей после пяти часов работы. У границы джунглей
протекала еще одна река, а за ней, на
противоположном берегу, виднелась тянувшаяся на север гряда холмов, покрытых
высокой травой и мелким кустарником.
Солнце светило ослепительно ярко, небосвод был чист. Люди, привыкшие к мраку
джунглей, щурились; огромные открытые
пространства порождали в них неуверенность и страх.
МАШИНА ВРЕМЕНИ. ДЖО ГОЛЬДСТЕЙН, ИЛИ БРУКЛИН - УБЕЖИЩЕ СРЕДИ СКАЛ.
Это был молодой человек лет двадцати семи с необычайно белокурыми волосами.
Не будь на его лице морщин у носа и в
уголках губ, он выглядел бы совсем мальчишкой. Говорил он очень убежденно, но
немного торопился, как будто опасался,
что его вот-вот перебьют.
Кондитерская лавка - небольшая и грязная, как и все лавки на этой мощенной
булыжником улице. Когда идет дождь,
булыжник отмывается дочиста и блестит.
Лавка расположена в конце улицы. Это небольшое заведение.
Оконные рамы покрыты жирной пылью. Из-под краски проступает ржавчина. Одна
из рам откидывается и превращается в
прилавок, с которого люди покупают товары, не заходя в лавку. Рамы в трещинах,
проникающая через них пыль садится на
сладости. Внутри - небольшой мраморный прилавок, проход шириной два фута для
покупателей. На полу старый
покоробившийся линолеум. Летом он становится липким, смола пристает к обуви. На
прилавке два больших стеклянных
кувшина с металлическими крышками и длинным ковшом с согнутой ручкой для
разливания вишневого и апельсинового
сиропа. (Кока-кола еще не в моде.) Между ними на деревянной доске светлокоричневый
влажный кубик халвы. Мухи
ленивы, ничего не боятся, и прогнать их бывает нелегко.
Совершенно невозможно содержать лавку в чистоте. Госпожа Гольдстейн, мать
Джо, - работящая женщина. Каждое утро
и вечер она подметает в лавке, моет прилавок, смахивает пыль со сладостей, драит
пол, но грязь въелась в каждую щель
лавки, дома, который стоит напротив, и улицы за ним, грязь заполнила все поры и
клетки всего живого и неживого. Чистоты
в лавке быть не может, с каждой неделей она становится все грязнее, кажется, что
она впитывает в себя всю уличную грязь.
Старик Моше Сефардник сидит в дальнем углу лавки на раскладном стуле. Для
него никогда не находится дела, да и стар
он для какой-нибудь работы. Моше никогда не мог понять Америки.
Она слишком велика, слишком быстро мчится в этой стране жизнь, а люди все
время находятся во власти какого-то
безумного потока.
Одни соседи богатеют, перебираются из Ист-Сайда в Бруклин, Бронкс и в
верхнюю часть Вест-Сайда. Другие теряют свои
небольшие лавки, переезжают в еще более отдаленные кварталы, туда, где стоят
бараки, или уезжают из города в
периферийные районы страны. Старик сам был когда-то разносчиком. Весной, перед
первой мировой войной, он носил свои
товары в ящике за спиной, бродил по грязным дорогам городков штата Нью-Джерси,
торгуя ножницами, нитками, иголками.
Моше никогда не понимал происходящего. Ему за шестьдесят, но он
преждевременно состарился; теперь он торчит в
заднем углу крошечной лавки, а мысли его блуждают по бесконечным страницам
Талмуда.
Его семилетний внук Джо возвращается домой из школы заплаканный, с ссадиной
на щеке.
- Мама, они избили меня, они избили меня, назвали меня жидом!
- Кто? Кто это сделал?
- Итальянские мальчишки. Их там целая банда. Они избили меня.
Старик слышит голос мальчика, и ход его мыслей меняется.
"Итальянцы... - Он нервно поводит плечами. - Ненадежный народ. Во времена
инквизиции они разрешали евреям селиться
в Генуе, а вот в Неаполе..."
Старик передергивает плечами, наблюдает за тем, как мать смывает кровь с
лица мальчика, накладывает пластырь на
ссадину.
- Джо, - зовет он дребезжащим голосом - Что, дедушка?
- Как они тебя обозвали?
- Жидом.
Дед опять передергивает плечами. В нем вспыхивает застарелая злость. Он
рассматривает неоформившуюся фигуру
мальчика, его светлые волосы. "В Америке даже евреи не выглядят евреями.
Блондин". Старик собирается с мыслями и
начинает говорить на новоеврейском языке:
- Они побили тебя потому, что ты еврей. Ты знаешь, что такое еврей?
- Да.
Деда охватывает волна теплых чувств к внуку. Мальчик так красив, так хорош.
Сам дед уже стар и скоро умрет, но внук
слишком молод, чтобы понять его. А он мог бы многому научить мальчика.
- Что такое евреи - вопрос трудный, - говорит дед. - Это уже не раса и даже
не религия. Возможно, они никогда не станут
нацией. Я считаю, что еврей является евреем потому, что он страдает. Все евреи
страдают.
- Почему?
Старик не знает, что сказать, но ребенку всегда нужно отвечать на вопрос.
Дед приподнимается на стуле,
сосредоточивается и говорит, но без уверенности в голосе:
- Мы гонимый народ, нас всюду преследуют. Мы всегда идем от беды к беде. И
это делает нас сильнее и слабее других
людей, заставляет нас любить и ненавидеть таких же евреев бЪльше, чем других
людей. Мы страдали так много, что
научились быть стойкими и будем стойкими всегда.
Мальчик почти ничего не понимает, но он слышит слова деда, и они оседают в
его памяти, чтобы проявиться позже.
"Страдать" - вот единственное слово, которое доходит до него сейчас. Он уже
позабыл про стыд и страх, вызванный
избиением, ощупывает пластырь, как бы решая, не пора ли отправиться поиграть.
Бедняки, как правило, много перемещаются. Новые дела, новая работа, новые
места жительства, новые мечты, которые
обязательно разлетаются в прах.
Кондитерская лавка на Ист-Сайде прогорает, потом прогорает еще одна и еще.
Переселение в Бронкс, назад в Манхэттен,
в Бруклин. Дед умирает, и мать с Джо остаются одни. Наконец они оседают в
Браунсвилле, по-прежнему содержат
кондитерскую лавку с таким окном, в котором рама, откидываясь, превращается в
прилавок, с такой же пылью на сладостях.
В восемь - десять лет Джо встает в пять утра, продает газеты и сигареты
идущим на работу, а в половине восьмого
отправляется в школу. Из школы он возвращается в лавку и сидит там до тех пор,
пока пора спать. А мать проводит в лавке
почти весь день.
Годы проходят медленна, в работе и одиночестве. Он странный мальчик,
взрослый не по годам, так говорят матери
родственники.
Он услужлив, честен в торговле, но в нем не чувствуется задатков крупного
дельца. Для него вся жизнь в работе и в тех
близких отношениях с матерью, которые обычно складываются у людей, долгие годы
работающих вместе.
У него есть свои мечты. Во время учебы в средней школе он носится с
неосуществимой мечтой о колледже, о том, чтобы
стать инженером или даже ученым. В свободное время, которого у него не так
много, он читает техническую литературу,
мечтает раз и навсегда разделаться с кондитерской лавкой. Но в конечном итоге
идет работать клерком на склад, а мать
нанимает мальчика для выполнения тех обязанностей, которые раньше лежали на ее
сыне.
У него почти нет знакомых, друзей. Его речь резко отличается от того, как
говорят люди, с которыми ему приходится
работать, от языка немногих знакомых ему по кварталу ребят. У него в речи почти
ничего нет от грубоватого бруклинского
говора. Он говорит почти как мать, строго, по правилам грамматики, с легким
акцентом, с удовольствием пользуясь
литературными оборотами.
А когда по вечерам он сидит на ступеньках дома и болтает с ребятами, с
которыми вместе вырос, за игрой которых в
бейсбол и регби на улице наблюдал многие годы, между ними видна существенная
разница.
- Посмотри на нее, - говорит Мэррей.
- Хороша, - замечает Бенни.
Джо стыдливо улыбается, сидя среди десятка парней на ступеньках крыльца,
смотрит на листву бруклинских деревьев,
шелестящую у него над головой в самодовольно-сытом ритме.
- У нее богатый отец, - говорит Ризел.
- Женись на ней.
Двумя ступеньками ниже парни ведут спор о бейсболе.
- Что ты хочешь сказать? Давай поспорим! В тот день я выиграл бы
шестнадцать долларов, если бы победила бруклинская
команда. Я ставил два против пяти, а Хэк Уилсон - три против четырех, что
бруклинцы выиграют. Но они проиграли
"Кабсам" семь - два, и я проиграл тоже. Какое же пари ты хочешь держать со мной?
От глупой искусственной улыбки мускулы на лице Гольдстейна устали.
Мэррей толкает его в бок.
- А почему ты не пошел с нами на двойной матч "Гигантов"?
- Не знаю. Я как-то никогда особенно не увлекался бейсболом.
Еще одна девушка проходит мимо в бруклинских сумерках, и любитель
покривляться Ризел устремляется за ней,
изображая из себя обязьяну. "Уии", - свистит он. А ее каблуки выбивают
кокетливые трели брачной песни птиц.
"Хороша пышечка".
- Ты не состоишь членом "Пантер", Джо? - спрашивает девушка, сидящая рядом
с ним на вечеринке.
- Нет, но я знаю всех их. Хорошие ребята, - отвечает он.
В девятнадцать лет, уже окончив школу, он отращивает светлые усы, но ничего
хорошего из этого не получается.
- Я слышала, что Лэрри женится.
- И Эвелин тоже, - отвечает Джо.
- Да, она выходит замуж за адвоката.
В середине подвала на расчищенном пространстве молодежь танцует стильный
танец; спины молодых людей изогнуты,
плечи двигаются вызывающе.
- Ты танцуешь, Джо?
- Нет. - Вспышка злости на остальных. У них есть время танцевать, время
учиться на адвокатов, хорошо одеваться.
Вспышка быстро проходит, но он чувствует себя неловко.
- Извини меня, Люсиль, - говорит он, обращаясь к хозяйке вечеринки, - мне
нужно идти, я должен рано вставать завтра.
Передай мои глубокие извинения своей маме.
И снова в половине одиннадцатого он уже дома. Он сидит за стареньким
кухонным столом, пьет с матерью горячий чай. И
снова у него грустное настроение.
- В чем дело, Джо?
- Так, ничего. - Она знает, в чем дело, и это для него невыносимо. - Завтра
у меня много работы, - говорит он.
- На обувной фабрике тебя должны бы больше ценить за то, что ты делаешь.
Он отрыгает коробку от пола, подставляет под нее колено, резким движением
поднимает ее вверх и ставит на ряд других
коробок на высоте семи футов. Рядом с ним то же самое безуспешно пытается
проделать новичок.
- Давай я тебе покажу, - говорит Джо. - Ты должен преодолеть инерцию,
поднять коробку одним взмахом. Очень важно
уметь поднимать такие вещи, иначе надорвешься или еще какую-нибудь травму
получишь. Я все это изучил. - Его сильные
мышцы лишь слегка напрягаются, когда он поднимает и ставит на место еще одну
коробку. - Ты научишься, - говорит он
весело. - В этой работе есть много, чему нужно учиться.
Он одинок. Скучное это дело - листать ежегодные каталоги Маееачусетского
технологического института, Шеффилдской
инженерной школы, Нью-Йоркского университета и так далее.
Но вот наконец вечеринка, знакомство с девушкой, разговор с которой
доставляет ему удовольствие. Она брюнетка,
небольшого роста, говорит мягко, застенчиво, у нее симпатичная родинка на
подбородке (о том. что эта родинка симпатична,
девушка хорошо знает). Она моложе его на год-два, только что закончила школу,
хочет стать актрисой пли поэтессой.
Девушка заставляет Джо слушать симфонии Чайковского (пятая симфония - ее любимое
произведение), она читает Томаса
Вулфа "Оглянись на свой дом, ангел", работает продавщицей в магазине женской
одежды.
- О, у меня в общем неплохая работа, - говорит она, - но девушки не самого
высокого класса. И кроме того, ничего, чем
можно было бы гордиться. Мне бы хотелось заняться чем-то другим.
- И мне, - говорит он.
- Тебе обязательно надо, Джо. Ты такой воспитанный парень.
Насколько я могу судить, только мы с тобой и являемся рассудительными
людьми.
Они смеются, и смех у них выводит удивительно интимный.
Они подолгу беседовали, сидя на подушках софы в гостиной "ее дома. В
абстрактной, отвлеченной форме говорили о том,
что лучше для женщины - выйти замуж или заняться карьерой. Конечно, их эта
проблема не касалась. Они - философы,
рассуждающие о жизни.
Только после помолвки Натали стала говорить об их перспективах на будущее.
- О, дорогой, я не собираюсь пилить тебя, но нам нельзя пожениться при
нынешнем твоем заработке. В конце концов ты
же не захочешь, чтобы мы жили в доме, где нет горячей воды. Женщина всегда хочет
уюта, хочет иметь приличный дом. Это
очень важно, Джо.
- Я понимаю, дорогая Натали, что ты хочешь сказать, но все не так-то легко.
Идут разговоры о расширении производства,
но, кто знает, может быть, снова начнется депрессия.
- Джо, такие разговоры не к лицу тебе. Я ведь и полюбила тебя как раз за
то, что ты сильный, полный оптимизма.
- Нет, это ты сделала меня таким. - Некоторое время он сидит молча. -
Впрочем, конечно, у меня есть одна идея. Хочу
заняться сваркой. Это, правда, не совсем новая область деятельности. Пластмассы
и телевидение, конечно, обещают больше,
но в этих областях зарабатывать пока еще невозможно, да и образования для этого
у меня недостаточно. Я не могу не
считаться с этим.
- То, что ты говоришь, неплохо, Джо, - соглашается она. - Это не бог знает
какая профессия, но, может быть, через пару
лет ты станешь владельцем магазинчика.
- Мастерской, - поправляет он.
- Мастерская, мастерская... Тут, пожалуй, нечего стыдиться.
Ты станешь... станешь тогда бизнесменом.
Все обсудив, они решают, что ему необходимо пройти курс обучения в годичной
вечерней школе, чтобы получить
квалификацию..
Но у него сразу портится настроение.
- Я не смогу видеть тебя так часто, как раньше, - говорит он. - Может быть,
только пару вечеров в неделю. Не знаю,
хорошо ли это.
- Нет, Джо, ты не понимаешь меня. Если я решила, значит, решила. Я могу
подождать. Обо мне не беспокойся. - Она
нежно,, весело смеется.
Для него начинается тяжелый год. Он работает по сорок четыре часа в неделю
на складе. Вечером, быстро поужинав,
отправляется в школу и, преодолевая сонливость, занимается в классе или в
мастерских. Домой возвращается в полночь и
ложится спать, чтобы успеть до утра отдохнуть. По вечерам во вторник и четверг
он после занятий встречается с Натали,
остается у нее до двух, трех часов ночи, к неудовольствию ее родителей и своей
матери.
С матерью у него на этой почве возникают ссоры.
- Джо, я ничего не имею против нее. Возможно, она неплохая девушка, но тебе
нельзя сейчас жениться. Ради этой самой
девушки я не хочу, чтобы вы поженились. Она не захочет жить кое-как.
- Ты ее не понимаешь, недооцениваешь. Она знает, что нам предстоит. Мы все
обдумали.
- Вы дети.
- Послушай, мама. Мне уже двадцать один год. Я всегда был хорошим сыном. Я
много работаю и вправе рассчитывать
хотя бы на небольшое счастье.
- Джо, ты говоришь так, будто я упрекаю тебя в чем-то. Конечно, ты хороший
сын. Я желаю тебе самого большого счастья
на свете. Но ты портишь свое здоровье, поздно возвращаешься домой и собираешься
возложить на себя слишком большое
бремя. Пойми меня, я желаю тебе только счастья. Я буду рада твоему браку, когда
придет время, и надеюсь, что твоя жена
будет достойна тебя.
- Но это я не достоин Натали.
- Глупости. Нет ничего такого, что могло бы быть слишком хорошим для тебя.
- Мама, придется тебе все-таки смириться. Я женюсь.
- Впереди еще полгода учебы, - говорит мать, пожимая плечами. - Потом тебе
еще предстоит найти работу по
специальности.
Я хочу только, чтобы ты имел в виду все это, а когда придет время, мы
решим, что делать.
- Но я все уже решил, и вопроса никакого тут нет. Ты так меня
расстраиваешь, мама.
Она умолкает, и в течение нескольких минут они едят, не произнося ни слова.
Однако оба они взволнованы, поглощены
новыми доводами, которые им страшно приводить друг другу из-за опасения снова
начать спор. Наконец она, тяжело
вздохнув и взглянув на сына, говорит:
- Джо, ты не должен ничего рассказывать Натали о том, что я говорила. У
меня нет ничего против нее, ты же знаешь.
Он заканчивает школу сварщиков, находит работу, где получает двадцать пять
долларов в неделю. Они женятся.
Свадебные подарки составляют сумму около четырехсот долларов. Этого хватает,
чтобы приобрести спальный гарнитур,
диван и два кресла для гостиной.
К этому они прибавляют несколько картин. Его мать дала им этажерку для
безделушек, чашки и блюдца. Они очень, очень
счастливы, уютно устроены и полностью поглощены друг другом. К концу первого
года их совместной жизни Джо
зарабатывает уже тридцать пять долларов в неделю. Они вращаются в привычном
кругу друзей и родственников. Джо
становится неплохим игроком в бридж. Ссоры у них бывают нечасто и быстро
затихают, а память о них тут же тонет в
приятных и милых банальностях, составляющих их жизнь.
Раз или два в их отношениях возникает напряженность. Выясняется, что Джо
очень страстен, а сознание того, что она
реже отзывается на его порывы, чем ему хотелось бы, вызывает у него горькие
чувства. Нельзя сказать, что их супружеская
жизнь - полное фиаско или что они ведут много разговоров на эту тему, но все же
он иногда взрывается. Он не может понять
ее неожиданной холодности. Перед замужеством она была очень страстной в в своих
ласках.
После рождения сына появляются другие заботы. Он зарабатывает сорок
долларов в неделю и по уикэндам работает
продавцом фруктовой воды в аптекарском магазине. При родах Натали пришлось
сделать кесарево сечение, и, чтобы
заплатить врачу, они залезли в долги. Натали полностью отдалась уходу за
ребенком, склонна оставаться дома неделю за
неделей. Вечерами в нем часто вспыхивает желание, но он сдерживает свою страсть
и спит беспокойно.
И все же отдельные горести им нипочем, не влекут за собой опасности. Жизнь
наполнена заботами о ребенке, покупкой и
заменой мебели, разговорами о страховых полисах, которые они в конце концов
приобретают.
Постепенно хозяйство их растет, они становятся обеспеченнее, жертвуют
деньги благотворительным организациям для
оказания помощи беженцам. Они искренни и доброжелательны и пользуются любовью
окружающих. Сын растет, начинает
говорить и доставляет им немалое удовольствие.
Начинается война. Заработок Джо возрастает вдвое благодаря сверхурочным и
продвижению по службе. Дважды Джо
вызывают в призывную комиссию, но оба раза дают отсрочку. В 1943 году, когда
стали призывать мужчин, в семье которых
есть дети, его снова вызывают, и он отказывается от брони, хотя и имеет на нее
право как работающий на военном
предприятии. Он чувствует себя виноватым в привычной обстановке своего дома, ему
неловко ходить по улицам в
гражданской одежде. Более того, у него появляются определенные убеждения, время
от времени он читает газету "Пост
меридиэм", хотя, по его словам, новости только расстраивают его.
Ему удается уладить все с Натали, и его призывают, несмотря на протесты
администрации предприятия, на котором он
работает.
На призывном пункте, куда он явился рано утром, Джо разговаривает с таким
же, как он, отцом семейства, дородным
парнем с усами.
- Я сказал своей жене, чтобы она не провожала меня. Не стоит ей здесь
расстраиваться.
- Мне пришлось нелегко, - говорит парень, - пока я все уладил.
Несколько минут спустя они обнаруживают, что у них есть общие знакомые.
- Конечно, - говорит новый друг, - я знаю Мэнни Сильвера.
Прекрасный парень. Мы подружились, когда были у Гроссингера два года назад,
но его друзья слишком большие модники
для меня.
У него хорошая жена, но ей нужно следить за своей фигурой.
Я помню, когда они поженились, то первое время буквально не отходили друг
от друга ни на шаг. Но ведь нужно же гдето
бывать, встречаться с людьми. Для семейных людей плохо все время быть одним.
И вот теперь со всем этим пора расстаться.
И хоть иногда бывало одиноко, пусто, но все же была пристань.
И были друзья, люди, которых ты понимаешь с полуслова. Армия, чужой мир
бараков и биваков, должна стать для
Гольдстейыа новым этапом, новым пристанищем.
В страданиях отмирают старые привычки, подобно тому, как осенью слетают с
деревьев листья, и ему кажется, что он
становится обнаженным. Он ищет чего-то, размышляет всеми клеточками своего
мозга, в его сознании всплывают
унаследованные от деда ощущения, которые так долго заслонялись мнимым
благополучием бруклинских улиц.
("Мы - гонимый народ, нас всюду преследуют. Мы всегда идем от беды к беде.
Мы никому не нужны в этой чужой стране.
Мы рождены страдать".)
И хотя ему сейчас трудно, и мысли его вращаются вокруг дома, родного очага,
Гольдстейн держится на ногах крепко.
Он идет навстречу ветру.
3.
Взвод форсировал реку и собрался на противоположном берегу.
Следов проложенной им через джунгли тропы почти не было заметно. Последние
двадцать ярдов, когда стали видны
холмы, люди почти перестали рубить кусты, проползали на животе прямо по траве.
Если бы теперь здесь появился японский
патруль, он, вероятно, не заметил бы проложенной тропы.
Хирн обратился ко взводу:
- Сейчас три часа. Нам предстоит пройти еще порядочное расстояние. Мне бы
хотелось пройти по крайней мере миль
десять до наступления темноты. - Среди солдат послышался ропот. - Ну, вы чем-то
недовольны?
- Пощадите, лейтенант! - выкрикнул Минетта.
- Если мы не пройдем этот путь сегодня, придется пройти завтра, - сказал
Хирн. Он был чуть раздражен. - У вас есть чтонибудь
сказать им, сержант?
- Да, сэр, - сказал Крофт, пристально глядя на солдат и ощупывая промокший
от пота воротник гимнастерки.
- Я хочу, чтобы вы запомнили, где проложена тропа. Ориентиром могут служить
вон те три камня или вон то старое
наклонившееся дерево. Если кто-нибудь из вас отстанет, запомните, как выглядят
эти холмы. Двигаясь на юг, выходите к
реке и будете знать, куда повернуть, направо или налево. - Он помолчал, поправил
гранату у пояса. - Теперь мы пойдем по
открытой местности, и вы должны соблюдать порядок, какой предписан для
разведывательной группы. Не кричать, не
собираться в кучу и держать ухо востро. Гребень холмов преодолевать быстро и без
шума. Если будете идти как стадо
баранов, нарветесь на засаду. - Он погладил подбородок. - Не знаю, пройдем мы
десять миль или две, заранее сказать нельзя,
но как бы то ни было отправимся мы сейчас.
Послышался глухой ропот, и Хирн слегка покраснел. Крофт фактически свел на
нет его распоряжение.
- Ну ладно. В путь, - резко сказал он.
Они двинулись вперед длинной нестройной колонной, устало переставляя ноги.
Тропическое солнце обжигало их, его
лучи отражались от каждого стебля травы, слепили людей. Из-за жары все сильно
потели. Гимнастерки, которые намокли от
брызг на катере, не просыхали почти сутки, и материя прилипала к телу. Капельки
пота скатывались на глаза, разъедали
слизистую оболочку, легкий головной убор не спасал от палящих лучей солнца,
высокая трава хлестала по лицу, а
бесконечный подъем в гору изматывал силы.
На крутых подъемах сердце билось учащенно, слышались усталые вздохи, лицо
обжигал раскаленный воздух. Царило
напряженное молчание. Пока разведчики шли через джунгли, они не думали о
японцах. Все их внимание уходило на борьбу с
густой растительностью и преодоление стремительного течения реки. Мысль о
возможной засаде и в голову не приходила.
Теперь, на открытой местности, они помимо усталости чувствовали страх.
Мартинес вел колонну строго по прямой через поле. Большую часть пути
высокая трава мешала ему ориентироваться на
местности, но он то и дело поглядывал на солнце и ни разу не усомнился в
правильности направления. Взводу потребовалось
только двадцать минут, чтобы пересечь долину. После короткого от
...Закладка в соц.сетях
