Жанр: Драма
Крутые парни не танцуют
... - катастрофическая выходка, так как скорее
всего взорваться грозило не моему фаллосу, а нашей вечеринке, но если память не подводит меня,
она встала с места, опустила свою белокурую голову мне на колени и взяла мой член своими
красными губами, а Лонни испустил возглас, в котором было столько же восторга, сколько и чистой
муки.
Затем мы, похоже, снова очутились в "порше" - нас вдруг понесло в Уэлфлит. По дороге я
остановил автомобиль в лесу (дом Гарпо был уже близко) и занялся с ней любовью на переднем
крыле - да-да, потому что в это утро, проснувшись у себя в кабинете на четвертом этаже и вспомнив
все это, я словно вновь ощутил, как смыкаются вокруг моего чудовищно разбухшего в ту ночь члена
стенки ее влагалища. Как я, должно быть, ее отхарил! Прочь память о Пэтти Ларейн! Нас с
Джессикой будто сделали в какой-то небесной мастерской: наши интимные части были идеально
пригнаны друг к другу, прямо-таки неразделимы, а бедняге Лонни оставалось только смотреть! Если
не ошибаюсь, он плакал, а я никогда раньше не чувствовал себя таким зверем. Его страдания были
точно кровь для моего пещеристого тела. Вот как я жаждал любви через три с половиной недели
после ухода своей жены.
Потом мы втроем опять разговаривали в машине. Он сказал, что ему надо остаться с Джессикой
наедине, что ему надо поговорить с ней - дам я им поговорить? Он взывал к моей порядочности:
позволю я им поговорить?
"Да, - ответил я, - но после этого мы проведем спиритический сеанс". Не знаю, почему это
взбрело мне в голову. "Спорим, - сказал я, - она все равно будет моя после вашего разговора". И я
помню, как взбирался по лестнице к Гарпо, помню и наколку - да, Гарпо мурлыкал себе под нос,
орудуя иглами, и его славное помятое лицо было сосредоточенным, как у белошвейки, а потом... нет,
я не мог вспомнить, как останавливался в трурском лесу, чтобы показать им свою делянку с
коноплей, но это должно было произойти; да, теперь невозможно было представить, чтобы я этого не
сделал.
Что же случилось потом? Оставил я ее наедине с ним или нет? В это утро мои любовные
амбиции явно перевешивались соображениями личной выгоды. Теперь я надеялся, что оставил ее с
ним и что это была ее голова, - тут и кончалось мое настоянное на марихуане преклонение перед
чудо-сиповкой! - да, именно ее голову желал я найти в лесном тайнике. Потому что если убита
Джессика - а я был в этом почти уверен, - тогда я мог бы обнаружить и другие следы. Если он
убил ее в каком-нибудь мотеле и притащил тело (или только голову?) обратно на мой участок, то на
обочине песчаной дороги должны были остаться следы колес. Можно проехать мимо его машины,
где бы она сейчас ни стояла, и взглянуть на шины - наконец-то я стал рассуждать как сыщик; и все
это, как я начал вскоре осознавать, было стремлением втащить мою душу вверх по высокой отвесной
стене моего страха, благодаря чему я ощутил-таки себя достаточно сильным - да, достаточно
собранным для того, чтобы мысленно предпринять свою вылазку во второй раз, а затем, понастоящему,
- в первый. Таким образом, проснувшись в кресле в восемь часов утра, освеженный
воспоминаниями о плотских радостях с Джессикой, я обращал каждый вызванный очередной
похотливой мыслью выброс адреналина на службу своей силе воли, призванной вытащить меня из
трясины. И это заняло весь день, до самого вечера. Мне совсем не хотелось ехать туда в темноте, но я
не мог ничего поделать. В течение долгих часов моя воля молчала, и я сидел в кресле или бродил по
пляжу во время отлива, маясь так, словно мне вновь предстояло лезть на Обелиск. Однако вечером я
снова принудил себя вернуться на то место, где был почти двадцать четыре часа назад, когда в мою
дверь постучался Ридженси, а потом снова сел в "порше", хотя меня глодала мысль, что,
избавившись от Джессики, Пангборн залез в мою машину и испачкал сиденье остатками ее крови -
удастся ли мне когда-нибудь доказать это? - и поехал туда, в лес, поставил машину у дороги, пошел
по тропе и с сердцем, бухающим, как таран во врата собора, залитый потом, который бил из меня
несякнущими ключами, разыскал в туманном вечернем сумраке свой камень, отвалил его в сторону,
запустил внутрь руку и вынул ее ни с чем. Не могу описать вам, как я обыскивал этот тайник. Я едва
не прожег своим фонарем дырку в земле, но там был только сундучок и ничего больше. Голова
пропала. Остался лишь сундучок с банками марихуаны. Я сбежал из этих лесов прежде, чем
собирающиеся вокруг призраки взяли меня в кольцо.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Однако к тому времени, как я выбрался на шоссе, моя паника улеглась. Хотя, просыпаясь наутро
после попойки, я частенько думал, что пора связать себя обещанием вовсе не выходить из дому (так
мало я помнил о том, что делал накануне), на сей раз мне казалось, что с того вечера во "Вдовьей
дорожке" я - несмотря на все мое смятение - больше не лишался памяти. А если так, значит,
голову блондинки вынул из тайника не я. Это совершил кто-то другой. Вполне могло быть, что и
убийство - не моих рук дело.
Конечно, я не мог поклясться, что провел все ночи, не вылезая из постели. С другой стороны,
никто никогда не замечал, чтобы я ходил во сне. Словно шорох моря, когда прилив сменяется
отливом (если ваше ухо способно его расслышать), ко мне начала возвращаться уверенность - или,
если угодно, даже вера - в то, что я еще не растерял остатки везения (именно такое чувство
притягивает человека обратно к игорному столу).
В моем случае было бы нахальством рассчитывать на то, что я смогу вернуться домой и заснуть
относительно трезвым. Однако мне это удалось, что поутру было воспринято мной как маленькое
чудо. Конечно, я лег в постель с определенной целью - а именно решить (в самых глубоких
областях сна), стоит мне пытаться увидеть Мадлен или нет. Готовность, с которой я отправился на
диван, и то, каким крепким был мой сон, свидетельствовали о моем желании получить ответ на этот
вопрос.
К утру проблема была решена. Сегодня, на двадцать восьмой день после ухода Пэтти Ларейн, я
должен увидеться с Мадлен. Все прочее может обождать. Я позавтракал и вымыл миску своего пса,
заметив, что его страх передо мной сменила величайшая настороженность. На этой неделе он
держался от меня поодаль. Однако прежде чем позволить себе задуматься над потерей его дружбы и
тем рискнуть испортить себе настроение, я взял телефонную книгу Кейп-Кода и нашел номер Элвина
Лютера Ридженси в городе Барнстабле.
Было девять часов, подходящее время для звонка. Ридженси либо уже одолел пятьдесят миль
дороги до Провинстауна, либо был еще в пути.
Я не ошибся. Трубку взяла Мадлен. Я понял, что она одна.
- Алло, - сказала она. Да, больше там никого не было. Ее голос звучал ровно. Когда с ней в
комнате находился кто-то еще, это всегда чувствовалось по ее интонации.
Я помолчал, давая ей время подготовиться. Затем сказал:
- Говорят, ты передавала мне привет.
- Тим.
- Да, это Тим.
- Герой моей жизни, - сказала она. Это было произнесено с насмешливой ноткой, которой я
уже давненько не слышал. Вместо этого она вполне могла бы сказать: "Ну да - вроде припоминаю
тот маленький эпизод". Ее голос всегда был богат оттенками.
- Как дела? - спросил я.
- Нормально, - сказала она. - Но привета я тебе, по-моему, не передавала.
- И все же я его получил.
- Да, это Тим, - сказала она, - о Господи! - Словно поняла это только теперь, со второго
раза. Да, Тим - звонит по телефону через столько лет. - Нет, пусик, - сказала она, - никаких
приветов я не передавала.
- Я слышал, ты замужем.
- Да.
Мы помолчали. Был миг, когда я почувствовал, как в ней зреет желание положить трубку, и у
меня на загривке выступил пот. Если бы она это сделала, были бы разбиты все надежды, возлагаемые
мной на этот день, но инстинкт велел мне не нарушать тишины.
- Где ты живешь? - наконец спросила она.
- Ты хочешь сказать, что не знаешь?
- Эй, дружок, - отозвалась она, - у нас что, игра в вопросы? Да, не знаю.
- Пожалуйста, душа моя, не груби.
- Пошел ты. Я здесь сижу, собираюсь с мыслями, - по всей видимости, я оторвал ее от первой
утренней сигареты с марихуаной, - и туг нате вам, звонит, точно мы вчера расстались.
- Погоди-ка, - сказал я, - ты разве не знаешь, что я живу в Провинстауне?
- Я там никого не знаю. И судя по тому, что каждый день слышу, не много потеряла.
- Это верно, - сказал я. - С каждым боем часов твой муж берет за хобот еще одного из твоих
старых друзей-торговцев.
- Ну не ужас ли? - откликнулась она. - Как по-твоему?
- Зачем ты вышла за легаша?
- У тебя монетки еще не кончились? Попробуй перевести оплату на меня. - Она повесила
трубку.
Я сел в машину.
Я должен был увидеть ее. Дуть на тлеющие угольки старого романа - это одно, а чувствовать
обещание ответа - совсем другое. В это мгновение я прозрел самую суть неодолимой тяги.
Неудивительно, что мы не выносим вопросов, на которые нет ответов. Они чернеют в мозгу, словно
огромные котлованы для так и не воздвигнутых зданий. В них скапливается все мокрое, гнилое и
мертвое. Сосчитайте дупла у себя в зубах - их будет столько же, сколько навязчивых мыслей,
заставляющих вас уходить в запой. А потому сомнений не было. Я должен был увидеть ее.
Какую скорость я развил на шоссе! Этот день был создан для меня. Сразу за околицей
Провинстауна начались дюны - тусклое ноябрьское солнце освещали их своими бледными лучами,
и они походили на райские холмы. Ветер взметал песок, осеняя гряды дюн ангельской светлой
дымкой, а с противоположной стороны дороги, вдоль залива, выстроилась череда маленьких белых
домишек для летней публики - они лепились друг к другу, как конуры в собачьем питомнике.
Заколоченные окна придавали им молчаливый и несколько обиженный вид, но и деревья тоже стояли
голые а их выдубленная кора напоминала цветом шкуру зверей, переживших долгую зиму на очень
скудном пайке.
Я решил сделать ставку на везение и разогнался так, что непременно угодит бы в тюрьму,
попадись мне на пути коп с радаром. Однако как следует насладиться этой гонкой мне не пришлось,
поскольку довольно скоро я сообразил, что Барнстабл - городок маленький и человека в "порше",
спрашивающего дорогу к дому Ридженси, обязательно запомнят, а я не хотел, чтобы нынче вечером
соседи поинтересовались у Элвина Лютера, кто из его приятелей оставлял свою спортивную машину
в трехстах ярдах от его двери. Зимой в этой части полуострова люди подозрительны и чутки, как
птицы, дисциплинированны, как продавцы в магазине, - они записывают номера незнакомых
автомобилей. Чужаков они опасаются. Поэтому я остановился в Хайянисе и взял в прокат
безымянный пузырь мышиного цвета, кажется, "галакси", а может, "катласс"? - да, наверное,
"катласс", но не важно, - и моего приподнятого настроения даже хватило на то, чтобы пошутить с
дурехой за стойкой "Херца"* насчет вездесущности наших американских авто. Она, похоже, решила,
что я накачался ЛСД. Долго разглядывала мою кредитную карточку, заставила меня перетерпеть
потогонную десятиминутную паузу, добывая сведения по телефону, и лишь потом отдала карточку
обратно. Это дало мне шанс поразмыслить о состоянии своих финансов. Уезжая, Пэтти Ларейн сняла
с нашего текущего счета все деньги и аннулировала мои "Визу", "Мастер-кард" и "Американэкспресс",
что я обнаружил на следующей же неделе. Но у мужей моего сорта бывают источники,
которые не под силу заткнуть наглухо даже женам вроде Пэтти Ларейн, и она проглядела мою
"Дайнерс клаб", которую я регулярно продлевал, но никогда не использовал. Теперь эта карточка
обеспечивала меня едой, выпивкой, бензином, дала возможность снять эту машину, и - ведь
миновал уже почти месяц - рано или поздно Пэтти Ларейн должна была получить из нашего
захолустья стопку-другую счетов. Затем, когда она перекроет и это русло, мне придется задуматься о
том, где взять денег. Пока меня это не волновало. В крайнем случае продам мебель. Деньги были
игрой, которой увлекались другие и участия в которой я всегда старался избегать, имея их ровно
столько, чтобы можно было себе это позволить. Обычно подобным заявлениям никто не верит, но
знаете ли - я себе верю.
* "Херц" - одна из крупнейших общенациональных фирм по прокату автомобилей.
Впрочем, все это отклонение от темы. Чем ближе я подъезжал к Барнстаблу, тем больше
опасений вызывали у меня мысли о том, куда я денусь, если Мадлен не впустит меня к себе. Однако
эти страхи вытеснила необходимость решить, как разыскать нужное место. В здешних районах это не
такая уж простая задача. За последний десяток лет окрестности Барнстабла превратились в сеть
свежеасфальтированных дорог и жилых кварталов, недавно выстроенных среди равнин, которые
прежде были сплошь покрыты зарослями карликовой сосны. Даже старожилам не всегда бывают
известны названия новых улиц, расположенных в двух шагах от их собственного дома. Поэтому я
предусмотрительно заглянул в контору по продаже недвижимости в Хайянисе, где висела большая
современная карта округа, и отыскал улицу с домом Элвина Лютера. Как я и подозревал, ее длина
(если судить по карте) не превышала и сотни ярдов; это была одна из шести параллельных, почти
одинаковых улочек, вырастающих из основной дороги, как соски у свиноматки, или, если подобрать
более мягкое сравнение, как шесть цилиндров рядного двигателя, которым была оснащена моя взятая
напрокат машина. Тупичок, ведущий к его дому, завершался круглой площадкой - мимо не
проедешь, - где как раз хватило бы места развернуться. Вокруг нее стояли пять идентичных,
высокомодернизированных деревянных домов стандартного для Кейп-Кода типа, каждый со своей
сосной на лужайке, асбестовой кровлей и комплектом пластмассовых сточных желобов,
выкрашенных в разные цвета почтовых ящиков, мусорных баков, трехколесных мотоциклов на траве
- я остановился чуть не доезжая до этой площадки.
Сделать пятьдесят ненужных шагов до ее двери значило неизбежно привлечь к себе внимание.
Мне вряд ли удалось бы дойти туда, позвонить, а потом вернуться к машине, не попавшись никому
на глаза. Однако еще хуже было бы поставить автомобиль перед другим домом и тем возбудить
подозрения владельца. Каким одиночеством веяло в этом оазисе среди печальных карликовых сосен!
Я подумал о старых индейских могилах, которые когда-то, наверное, были разбросаны по этим густо
заросшим равнинам. Конечно, Мадлен всегда хорошо принимала мрачное окружение,
соответствующее ее упадкам духа, - оно помогало ей воспрянуть снова. А вот жить в доме вроде
нашего, где иногда болезненно диссонируешь с веселой пестротой интерьера, - нет, для Мадлен
вряд ли можно было придумать что-нибудь хуже.
Я нажал кнопку звонка.
Только заслышав ее шаги, я позволил себе твердо поверить в то, что Мадлен дома. Она
задрожала, едва увидев меня. Я ощутил ее волнение так ясно, как будто она выразила его словами.
Она была обрадована, разгневана, но не удивлена. Она успела накраситься, благодаря чему я понял
(поскольку обычно она не накладывала на лицо косметику до самого вечера), что она ждала
посетителя. Несомненно, этим посетителем был я.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы меня приняли с распростертыми объятиями.
- Вот дурень, - сказала она, - примерно такой выходки я от тебя и ожидала.
- Мадлен, если ты не хотела, чтобы я приезжал, не надо было вешать трубку.
- Я тебе перезвонила. Никто не ответил.
- Нашла мое имя в справочнике?
- Не твое, а ее. - Она оглядела меня. - Жизнь на чужих харчах тебе явно не на пользу, -
сказала она, закончив осмотр.
Мадлен несколько лет проработала хозяйкой в хорошем нью-йоркском баре-ресторане и не
любит, когда ее выводят из равновесия. Дрожать она перестала, но голос ее звучал так, словно не
совсем ей подчинялся.
- Прими, пожалуйста, к сведению, - сказала она, - что если ты проведешь здесь больше пята
минут, соседи начнут звонить друг другу и выяснять, кто ты такой. - Она бросила взгляд в окно. -
Ты пришел пешком?
- Моя машина на дороге.
- Гениально. Лучше уходи сразу. Ты просто спрашивал, как проехать, окей?
- Что это за соседи, которых ты так уважаешь?
- Слева живет семья полицейского, а справа - двое пенсионеров, мистер и миссис Язва.
- А я думал, может, тут рядом твои старые друзья из мафии.
- Да, Мадден, - сказала она, - десять лет прошло, а воспитания у тебя не прибавилось.
- Я хочу с тобой поговорить.
- Давай лучше снимем номер в Бостоне, - сказала она. Это был вежливый вариант пожелания,
чтобы я катился ко всем чертям.
- Я тебя до сих пор люблю, - сказал я.
Она заплакала.
- Негодяй, - сказала она. - Подлец чистой воды.
Я хотел обнять ее. Хотел, коли уж говорить правду, сразу же затащить ее в постель, но момент
был неподходящий. Уж это я за десять лет научился различать.
- Входи, - сказала она. - Садись.
Ее гостиная была под стать дому. Потолок, как в соборе, фабричная панельная облицовка, ковер
из какой-то синтетики и уйма мебели, явно перекочевавшей сюда из торгового пассажа в Хайянисе.
Ничего ее собственного. Что ж, понятно. Она уделяла много внимания своему телу, одежде,
косметике, голосу и мимике своего лица, похожего формой на сердце. Легчайшим изгибом губ она
мола выразить любой нужный ей оттенок сарказма, презрения, таинственности, нежности или
осведомленности. Среди брюнеток она была произведением искусства, созданным ею самой. Все это
касалось лично Мадлен, но не ее окружения. Когда мы встретились впервые, она жила в такой
унылой квартире, что описать ее - значит повторить рассказ о доме Ниссена. Это было здорово. Мне
досталась женщина, остающаяся королевой и в чертоге, и в шалаше. Однако это же было и одной из
причин, по которым через несколько лет я устал от нее. Жить с итальянской королевой не легче, чем
с еврейской принцессой Теперь я сказал:
- Все это покупал Элвин?
- Ты его так зовешь? Элвином?
- А ты как?
- Может, я зову его молодчиной, - сказала она.
- Вот молодчина и сообщил мне, что ты передаешь привет.
Она не успела скрыть удивление.
- Я никогда не называла ему твоего имени, - сказала она.
Пожалуй, это было правдой. В пору нашей совместной жизни она никогда не упоминала о тех,
кто был до меня.
- Ага, - сказал я, - так от кого же твой муженек узнал, что мы знакомы?
- Подумай. Может, догадаешься.
- По-твоему, от Пэтти Ларейн?
Мадлен пожала плечами.
- Откуда ты знаешь, - спросил я, - что Пэтти Ларейн знает его?
- Он рассказал мне, как познакомился с вашей парочкой. Иногда он мне много чего
рассказывает. Тут ведь жизнь скучная.
- Выходит, ты знала, что я в Провинстауне.
- Я забыла.
- Почему ты скучаешь? - спросил я.
Она качнула головой.
- У тебя двое сыновей. С ними наверняка хватает возни.
- О чем это ты?
Инстинкт не обманул меня. Я и не верил, что те дети живут в этом доме.
- Твой муж, - объяснил я, - показал мне снимок с тобой и двумя детьми.
- Это дети его брата. Своих у нас нет. Ты же знаешь, я не могу их иметь.
- Зачем он мне наврал?
- Он врун, - сказала Мадлен. - Чему удивляться? Копы есть копы.
- Ты говоришь так, будто он тебе не нравится.
- Он жестокий, нахрапистый сукин сын.
- Понятно.
- Но он мне нравится.
- Ага.
Она засмеялась. Потом заплакала.
- Извини, - сказала она и ушла в ванную, куда вела дверь из прихожей.
Я оглядел гостиную. Здесь не было ни картин, ни гравюр, но одну стену занимали штук тридцать
фотографий в рамках. На всех красовался Ридженси в разной форме: "зеленого берета", патрульного
- других мундиров я не знал. На некоторых снимках он жал руку политикам и людям, похожим на
государственных чиновников; среди них были двое, которых я отнес бы к птицам высокого полета из
ФБР. Кое-где Ридженси принимал спортивные и памятные кубки, а кое-где, наоборот, вручал.
Посередине была большая глянцевая фотография: Мадлен в бархатном платье с глубоким вырезом.
Глаз не отвести.
На противоположной стене была коллекция оружия. Не знаю, насколько хорошая, - я не
специалист, - но в нее входили три дробовика и десять винтовок. С одной стороны стоял
стеклянный ящик, затянутый спереди железной сеткой, а в нем - подставка с двумя
шестизарядными револьверами и тремя массивными пистолетами, которые я счел за "магнумы".
Поскольку она все не возвращалась, я быстро сбегал наверх и заглянул в хозяйскую спальню и
спальню для гостей. Нашел там еще мебель из торгового пассажа. Везде порядок. Кровати застланы.
Для Мадлен это было странно.
К уголку зеркала был прилеплен листок бумаги. На нем я прочел:
Месть - это блюдо, которое люди со вкусом едят холодным.
Старая итальянская поговорка
Почерк принадлежал ей.
Я успел спуститься за секунду до того, как она вышла из ванной,
- С тобой все в порядке? - спросил я.
Она кивнула. Села в одно кресло. Я устроился в другом.
- Привет, Тим, - сказала она.
Я не знал, можно ли ей поверять. Я только сейчас понял, как мне необходимо выговориться, но
если бы Мадлен не оправдала своей репутации лучшей из тех, с кем можно разделить бремя, она
почти наверняка оказалась бы худшей. Я сказал:
- Мадлен, я люблю тебя до сих пор.
- Дальше что? - отозвалась она.
- Почему ты вышла за Ридженси?
Зря я назвал его по фамилии. Она напряглась, точно я затронул самое существо их брака, но мне
уже надоело звать его молодчиной.
- Ты сам виноват, - сказала она. - В конце концов, не надо было знакомить меня с
Сутуликом.
Продолжать было не обязательно. Я знал, что она хочет сказать, и внутренне съежился. Однако
удержаться она не смогла. Ее губы выпятились, неубедительно имитируя Пэтти Ларейн. Она была
слишком зла. Подражание вышло утрированным.
- Вот так-то, - сказала Мадлен, - после Сутулика у меня появилась тяга к веселым крепким
ребятам со слоновьими членами.
- Может, смешаешь выпить? - спросил я.
- Тебе пора идти. Я еще могу выдать тебя за страхового агента.
- Признайся уж, что боишься Ридженси.
Когда все было сказано, ею нетрудно становилось манипулировать. Ее гордость должна была
остаться нетронутой. Поэтому она ответила:
- Он обозлится не на меня, а на тебя.
Я помолчал, пытаясь оценить степень ее гнева.
- По-твоему, он может здорово разойтись?
- Дружочек, он - не ты.
- То есть?
- Он может разойтись.
- Я не обрадуюсь, если он оттяпает мне голову.
На ее лице появилось изумление.
- Он тебе об этом рассказывал?
- Да, - соврал я.
- Вьетнам?
Я кивнул.
- Что ж, - сказала она, - если человек может обезглавить вьетконговца одним ударом мачете,
с ним нельзя не считаться. - Сам этот поступок ее совершенно не ужасал. Отнюдь. Я вспомнил,
каким всепоглощающим бывало у Мадлен чувство мести. Один или два раза знакомые задевали ее по
поводам, которые казались мне пустяковыми. Она им этого так и не простила. Да, казнь во Вьетнаме
гармонировала с глубинными очагами ее ненависти.
- Я так понимаю, что Пэтти Ларейн тебя не осчастливила, - сказала мне Мадлен.
- Да.
- Ушла от тебя месяц назад?
- Да.
- Ты хочешь, чтобы она вернулась?
- Я боюсь того, что могу натворить.
- Ну, ты сам ее выбрал. - На буфете стоял графинчик с виски; она взяла его, принесла два
стакана и налила нам обоим по полдюйма напитка без воды и льда. Это был ритуал из прошлого.
"Наше утреннее лекарство", - говорили мы тогда. Как прежде, так и теперь - она содрогнулась,
отхлебнув из стакана.
"Как ты мог, черт побери, предпочесть ее мне?" - вот что Мадлен хотела сказать. Я слышал эти
слова яснее, чем если бы она их произнесла.
Однако она никогда не задала бы этого вопроса вслух, и я был ей благодарен. Что я мог
ответить? Следовало ли мне сказать: "Назови это вопросом сравнительной фелляции, моя дорогая.
Ты, Мадлен, брала в рот с рыданием, со сладким стоном, точно обрекая себя на посмертные муки ада.
Это было прекрасно, как Средние века. А Пэтти Ларейн, заводила болельщиков на школьных матчах,
чуть не проглатывала тебя. Хоть и с врожденным мастерством. Все свелось к тому, чтобы решить,
какая дама лучше - скромная или ненасытная. Я выбрал Пэтти Ларейн. Она была ненасытна, как
старая добрая Америка, а я хотел натянуть на болт свою страну".
Впрочем, теперь у моей давно утраченной средневековой подруги появилась сердечная
склонность к мужчинам, которые могут одним махом снести тебе голову.
Самым большим преимуществом жизни с Мадлен было то, что иногда мы сидели в одной
комнате и слышали мысли друг друга так отчетливо, словно черпали их из общего колодца. Поэтому
она все равно что услышала мою последнюю непроизнесенную тираду. Я понял это, увидев, как
сердито дрогнули ее губы. Когда Мадлен снова посмотрела на меня, она была полна ненависти.
- Я про тебя Элу не говорила, - сказала она.
- Так вот как ты его зовешь? - спросил я, чтобы немного охладить ее. - Элом?
- Заткнись, - сказала она. - Я не говорила ему о тебе, потому что в этом не было нужды. Он
просто выжег тебя из меня. Ридженси - настоящий самец.
Так хлестнуть этим словом не смогла бы никакая иная женщина. Куда там Пэтти Ларейн!
- Да, - сказала Мадлен, - мы с тобой любили друг друга, но когда у меня завязался романчик
с мистером Ридженси, он ставил мне по пять палок за ночь, и пятая была не хуже первой. Даже в твои
лучшие дни тебе было далеко до мистера Пятерки. Вот как я его называю, дурак ты несчастный.
Эта речь причинила мне такую боль, что на глазах у меня помимо всякой воли выступили слезы.
Это было все равно что терпеть, когда из твоей раны вычищают песок. Тем не менее в тот же миг я
почувствовал, что снова бесповоротно влюбился в нее. Ее слова точно дали мне понять, где я должен
искать опору на весь остаток жизни. Кроме того, они разбудили во мне гордость, которую я считал
уже мертвой. Ибо я поклялся, что однажды ночью, дай только Бог дожить, я сотру из ее памяти
восхищение мистером Пятеркой.
Однако прежде чем я покинул Мадлен, наш разговор принял другое направление. Некоторое
время мы сидели молча, и эта пауза затянулась. Может быть, только спустя полчаса на глазах у нее
появились слезы и стали смывать тушь. Вскоре ей пришлось вытереть лицо.
- Тим, я хочу, чтобы ты ушел, - сказала она.
- Ладно. Я вернусь.
- Сначала позвони.
-
...Закладка в соц.сетях
