Жанр: Драма
Американская мечта
...нной и радостной ухмылкой человека, разгадавшего загадку. Когда
мы входили в комнату, я ощутил
исходящую от него силу, четкую, точно приказ. Он приказывал остальным уйти.
Приказ, вольный, точно полет безумия, свет
в комнате на секунду потускнел, а потом вспыхнул вновь.
- Да, - сказал Гануччи, - уже поздновато. Не угодно ли прокатиться на
лифте? - спросил он у Бесс.
Лицо ее было похоже на маску, теряющую пудру и румяна, сквозь них
проступала кость. Это длилось всего мгновение -
некое видение того, какою она видела самое себя, - но война, похоже, была
безнадежной.
- Да, пойдемте, - сказала она Гануччи.
Келли направился к двери, чтобы проводить их до лифта.
Оставшись наедине со мной, Рута занервничала. Должно быть, ей многое нужно
было мне сказать, а времени не было. Я
же вздохнул с облегчением. Три шага по парапету лишили меня сил, но усталость
была приятной, словно я очнулся от
глубокого сна. Конечно, несмотря на мои подвиги на парапете, меня не оставляло
чувство неудовлетворенности от того, что
я знал: дело не доведено до конца. Но, по крайней мере, сейчас я в комнате,
Келли еще минуту-другую не будет, это была
передышка, и Рута показалась мне чуть ли не старым другом. Впрочем, ее взгляд,
резкий, как запах нашатырного спирта,
разом вывел меня из спячки.
- Твоя двойная жизнь, судя по всему, закончилась, Рута.
- Очень жаль. Я люблю двойную жизнь.
- А тебе не было противно шпионить за Деборой?
- Вашу жену милой женщиной не назовешь. Все богатые девушки - свиньи. Но
ведь я была не просто служанкой, вы
знаете.
- Не знал, а следовало бы знать.
- Разумеется, у меня не было никакого официального поручения. Мне нужно
было просто заниматься своей работой. Так
хотел Барней, так я и делала. И присматривала за всем.
- За чем, например?
- Ну, за некоторыми занятиями вашей жены.
- Ты давно знакома с Келли?
- Несколько лет. Мы познакомились в Западном Берлине на премилой вечеринке.
Не ревнуйте, пожалуйста.
- А теперь ты... - Я хотел было сказать: "стала премилой маленькой
шпионкой".
- А теперь я никто. Просто помогаю мистеру Келли.
- Но Дебора водилась со шпионами. Она и вправду была шпионкой?
- Абсолютной дилетанткой.
- Ты ведь не думаешь, что я тебе поверил?
- У нее не было настоящего умения, - гордо заявила Рута.
- И тем не менее она стала причиной каких-то крупных неприятностей?
- Чудовищных неприятностей. Прошлой ночью, должно быть, никто не ложился
спать в министерстве по всему миру.
Жгли свет всю ночь. - Она говорила с наэлектризованным сладострастием в голосе.
- Они-то и велели, чтобы вас оставили в
покое. Ведь никто не мог бы сказать, много вы знаете или нет, расследование
могло завести черт знает куда. - Она не смогла
сдержать улыбки. - Но der Teufel - это вы сами, и вы знаете, чего хотите.
- Рута, но ты еще не рассказала мне главного.
- А если я расскажу, вы мне поможете кое в чем?
- Я попытаюсь ответить на твои вопросы в той же мере, в какой ты ответишь
на мои.
- Это было бы неплохо.
- Чего добивалась Дебора?
- Этого не знает никто.
- То есть?
- Никто ничего не знает наверняка. Это ведь всегда бывает так. Мистер
Роджек, чем больше вы узнаете, тем лучше
поймете, что это всего лишь новые вопросы, а вовсе не ответы.
- И все же я хотел бы узнать, скажем, парочку фактов.
- Фактов? - Она пожала плечами. - Они вам и так известны.
- Мне известно лишь то, что у Деборы было трое любовников.
- А кто они, вы не знаете?
- Нет.
- Ну, ладно, я расскажу вам. Один из них американец, довольно значительная
шишка.
- В правительстве?
- Давайте считать, что я не слышала вашего вопроса.
- А другой?
- А другой - атташе из советского посольства. Третий - англичанин,
представитель одной шотландской фирмы, во время
войны работал в британской разведке.
- И разумеется, работает до сих пор.
- Разумеется.
- И это все?
- Еще у нее были какие-то дела с человеком по имени Тони, он навещал ее
раз-другой.
- Ей нравился Тони?
- Пожалуй, не слишком.
- Но чего же она все-таки добивалась?
- Если хотите знать мое мнение...
- Хочу.
- Она стремилась ошарашить собственного папашу. Она хотела, чтобы он сам
пришел к ней и на коленях умолял
прекратить этот любительский шпионаж, пока все влиятельные люди в мире не
решили, что Барней Келли затеял что-то
дурное или что он не в состоянии контролировать поведение собственной дочери.
- А что интересовало Дебору?
- Много чего. Очень много. Все и ничего в отдельности, можете мне поверить.
Она собирала слухи и претендовала на
важную роль. Если хотите услышать мое личное мнение, мне кажется, что это
доставляло ей чисто сексуальное наслаждение.
Одним женщинам нравятся жокеи, другим - лыжники, третьим - грубияны-поляки, а у
Деборы была petite faiblesse
"Маленькая слабость (фр.)." к лучшим агентам мира. Впрочем, что бы это ни было,
для ее отца все складывалось скверно.
Он очень переживал.
- Ладно, Рута, спасибо, - сказал я.
Несмотря на приступы ревности, вызванные каждым из трех ее любовников, в
сердцевине боли таилось легкое опьянение
тем, что я наконец-то что-то узнал.
- Но я еще не задала своих вопросов, - заметила Рута.
- Что ж, задавай.
- Мистер Роджек, как вы думаете, почему я работаю на мистера Келли? На что
я рассчитываю?
- Выйти за него замуж?
- А что, это бросается в глаза?
- Нет. Но я верю миссис Трилаун.
- Но все же мои намерения как-то просматриваются?
- В некоторой степени. Но, разумеется, ты очень умна.
- Очевидно, недостаточно умна, чтобы скрыть их. Вернее, умна и достаточно,
но у меня нет достаточных козырей.
Поэтому мне нужна поддержка.
- Поддержка помощника?
- Скажем, партнера, который руководил бы мною.
- Но, дорогая моя, Бесс права. Он не женится на тебе.
- Вы, мистер Роджек, рассуждаете, как глупец. А вы ведь не глупец. Я не
настолько помешана на себе, чтобы не понимать,
что мистер Келли в состоянии купить и продать девушку вроде меня десять тысяч
раз. Но я кое-что знаю. - Ее глаза
показались мне немного выпученными, на немецкий лад, словно мысли давили на них
изнутри.
- Ты и в самом деле что-то знаешь?
- Массу всякого. И потому у меня есть шанс женить его на себе. Если я
правильно распоряжусь своими картами.
- А что ты намерена предложить своему консультанту?
- Вы мне говорили, что из вас гвозди делать можно. И я вам верю. Я не стала
бы пытаться обвести вокруг пальца человека
вроде вас. Кроме того, вы можете доверять мне.
Ее слова позабавили меня.
- Весь трюк в том, - сказал я, - чтобы не терять чувства меры. С какой это
стати я буду доверять тебе? Я наверняка не мог
бы доверять тебе в делах с легавыми.
- Легавыми? - Она не знала этого слова, и это раздражало ее, как поиск
куда-то запропастившегося инструмента.
- С полицией.
- Ах, это! Прошлой ночью! Вы вроде бы пообещали сделать мне ребенка. Я
вовсе не так уж хочу ребенка, но вы
пообещали, а не сделали. Может, это и мелочь, но мелочи такого рода не рождают в
женщине верности до гроба.
Тем не менее эта мелочь напомнила нам о проведенном вместе вечере.
- Был ведь и второй раз, - сказал я.
Рута усмехнулась.
- Да, был и второй раз, - сказала она. - Но это пролетело.
- Весьма сожалею.
- Чаще всего пролетает.
- Может, у тебя какая-то инфекция?
- Ха-ха-ха, этого мне только и не хватало.
- А Келли нас не подслушивает? - неожиданно для самого себя спросил я. Я
вдруг остро ощутил его отсутствие.
- Думаю, он пошел поглядеть на Деирдре.
Мне захотелось спросить, не может ли он как-нибудь подслушать наш разговор.
Правда, в комнате не ощущалось той
спертости воздуха, которая наводит на мысль о микрофонах, но, с другой
стороны...
- Нет ли тут подслушивающего устройства?
- Он велел убрать его.
- Вот как? А почему?
- Потому что однажды мне посчастливилось обнаружить, что его уборная не
заперта, и подслушать его беседу в
библиотеке. Она произвела на меня столь сильное впечатление, что я не удержалась
и записала все на магнитофон.
- И в тот день ты узнала то, что теперь знаешь?
- Да, в тот день.
- И это так важно, что он на тебе женится?
- Может быть, женится, а может, и нет.
- Но, наверно, этого вполне достаточно, чтобы убрать тебя?
- Ну, - ответила она, - я надежно припрятала копии пленки.
- С тобой лучше не ссориться.
- Спасибо. Но это еще не согласие на союз.
- Тогда открой мне свою информацию. Кто знает, чего она стоит?
- Кто знает? - рассмеялась она. - Она стоит дорого, можете мне поверить.
В ответ я тоже рассмеялся.
- А может, я не хочу тебе верить? Может, я догадываюсь, что это за
информация?
- Может быть, и догадываетесь.
Все, тупик. Я понятия не имел, о чем она говорит, правда, казалось, я вотвот
должен был догадаться, словно где-то в
самой глубине мне уже была послана весть. То есть в моем мозгу вспыхнул приказ
не развивать эту тему. Словно я всю
жизнь прожил в темном подвале, а сейчас тут зажегся свет. Но я слишком долго жил
без него. Я вновь почувствовал желание
выйти на балкон и прогуляться по парапету.
- Давай-ка выпьем, - сказал я.
Что-то в самом деле случилось. Тихо, мирно, забыв об обещании, данном
Деирдре, я решил выпить.
Мы выпили молча, каждый ждал, пока заговорит другой. И тут вернулся Келли.
- Деирдре еще тревожится? - спросила Рута.
- Да, очень.
- Пойду попробую убаюкать ее.
И вот мы остались вдвоем с Келли. Он откинул голову назад, словно пытаясь
всмотреться в мое лицо.
- Давай поговорим?
- Я готов.
- Ты и представить не можешь, что у меня был за денек, - он потер глаза. -
Впрочем, у тебя, должно быть, тоже было
немало тяжелых минут.
Я промолчал. Келли понимающе кивнул.
- Толпы людей. Друзья, враги, кто угодно. Я только что распорядился внизу -
больше никого не впускать. Все равно,
наверно, уже очень поздно. Который час на твоих?
- Третий.
- А я думал, что уже ближе к рассвету. Ты в порядке?
- Сам не знаю.
- Я про себя тоже. Весь день был в каком-то отупении. Один раз разрыдался.
Среди всего этого столпотворения я все
время почему-то ожидал, что вот сейчас появится Дебора и потребует выпить. И
вдруг - бах! Никакой Деборы больше нет! -
Он проговорил все это очень мягко и кивнул. - А ты все еще помалкиваешь, Роджек?
- Мы с Деборой сильно поцапались, чего уж тут скрывать.
- Признание говорит в твою пользу. Но мне всегда казалось, что ты от Деборы
без ума.
- Долгое время так оно и было.
- Жаль, что кончилось.
- Жаль.
- Все вокруг уверены, что ты ее столкнул. Мне пришлось целый день убеждать
их в том, что ты этого не делал.
- Я этого и не делал.
- Очень хорошо. Замечательно.
- Разумеется, хорошо, если говорить об услуге, оказанной вами мне.
- Давай-ка выпьем, - сказал Келли. - Я ведь тоже помалкиваю.
Я молча налил себе коньяку. Я был чертовски трезв, но первый же глоток сбил
меня с панталыку: вес моей души потащил
вниз по склону холма. Я разом опьянел, тем особым опьянением мозга, - мне
захотелось рассказать ему правду.
- Собственно говоря, если ты и убил ее, это немногое меняет. Я виноват не
менее тебя. - Он решительно потер нос. - Я был
груб с нею. А она отыгрывалась за это грубостью по отношению к тебе. Так что
одно на одно и выходит, верно?
Разумеется, мне не следовало ничего отвечать на это, ведь я не знал, к чему
он клонит.
- Ты ничего еще не сказал насчет похорон.
- Да.
- Ладно, тогда скажу я. Похороны будут скромные, мы погребем Дебору в
чудесном местечке, которое я подыскал. Я не
мог найти тебя весь день, и мне пришлось распорядиться самому. Земля, конечно,
неосвященная, но местечко спокойное.
Мы переглянулись. Поняв, что я не дрогну в своем молчании, Келли сказал:
- Ты, разумеется, будешь на похоронах.
- Нет, не буду.
- Из-за этого Деирдре так разволновалась?
- Думаю, из-за этого.
- Но я хочу, чтобы ты пришел. Я не смогу объяснить твое отсутствие.
- Можете сказать, что я убит горем.
- Я не собираюсь ничего говорить. Просто хочу, чтобы ты перестал валять
дурака. На похоронах мы с тобой должны
стоять плечом к плечу. Иначе все пропало. Люди решат, что ты убил Дебору.
- Да поймите же вы, мне в самом деле безразлично, что решат люди. Мне не до
них. - Рука у меня задрожала, чтобы
придать себе сил, я добавил:
- Кроме того, даже если я пойду на похороны, они все равно решат то же
самое.
- Да наплевать мне, что они решат. Мне важно, что они станут говорить, -
Келли произнес это внешне спокойно, но на лбу
у него пульсировала жилка. - Вот уж не думал, что придется тебе это
растолковывать. Все, что происходит на глазах людей,
вообще не в счет. Важно лишь то, что разыгрывается на публике. В этом мы должны
быть безупречны. Нашим появлением
на публике мы дадим понять друзьям и врагам, что у нас еще хватает сил
контролировать ситуацию. А это будет не так
просто, учитывая всеобщий ажиотаж. Знаешь ли, совершенно не важно, думают люди,
что ты убил Дебору, или не думают.
Важно, чтобы они поняли, что мы в силах замести следы и не выпускать ситуацию
из-под контроля. Если ты не придешь на
похороны, поползут такие сплетни, что нам никогда не удастся добиться главного.
- Чего именно?
- Стать друзьями.
- Келли, я понимаю, что у вас был трудный день...
- Мы ближе друг к другу, чем ты думаешь. Я в этом уверен. - Он огляделся по
сторонам. - Пойдем-ка в библиотеку. - Это
была самая большая комната в апартаментах Келли, служившая ему спальней,
гостиной и хранилищем антиквариата. -
Пошли, там мы сможем поговорить спокойней. Та комната лучше подходит для того,
что я собираюсь тебе рассказать. Я
намерен поведать тебе некую весьма длинную историю. Длинную и отвратительную. И
библиотека самое подходящее место
для этого. Может, тебе она и не по вкусу, но мне нравится. Единственное место во
всем Нью-Йорке, которое я могу назвать
своим.
Ему принадлежал дом на восточных Шестидесятых улицах, но там он никогда не
бывал. Дом стал своего рода больницей
для Дебориной матери, которая была прикована к постели, давно жила отдельно от
Келли и не разговаривала с Деборой с
того времени, как мы поженились.
- Пошли. Мне все равно, - сказал я.
Но идти туда не хотелось. Сегодня библиотека была для меня не лучшим
местом. Стоило войти туда, как настроение
менялось, словно ты вдруг попал в королевскую часовню, темную залу, забитую
освещенными реликвиями и дароносицами.
И в самом деле, прямо у двери перед ширмой стояла серебряная с позолотой
дароносица, изукрашенная драгоценными
каменьями, на гобелене ширмы была вышита сцена, представляющая собой беседу дамы
в елизаветинском костюме с оленем
и схватку ее супруга с нагой девой, вырастающей из ствола дерева. Это была
работа конца семнадцатого века. (Однажды
Келли в порыве вдохновения целый вечер демонстрировал мне свою коллекцию. "Как
знать, возможно, когда-нибудь все это
будет принадлежать тебе, - сказал он. - Так постарайся уж не продавать по
дешевке".) Тут стояли клавикорды, серебристочерные,
как змеиная кожа, резной позолоченный столик с четырьмя аллигаторами
вместо ножек, пол был устлан ковром с
пурпурно-красным пейзажем, изображавшим деревья и сады, пылающие огнем, похожим
на пламя марганцовки. Было здесь
и зеркало в раме: в восемь футов высотой, бронзовые купидончики, раковины,
гирлянды и фрагменты человеческого тела
поднимались вверх по обеим сторонам зеркала, похожего на пруд, и образовывали на
вершине гребешок. Мышь могла бы
вот так изучать сокровища королевы. Кроме того, тут стояла луккская кровать с
ложем, затянутым красным бархатом с
золотым шитьем, а рядом с нею венецианский трон. Русалки протягивали руки к
щиту, укрепленному в его изголовье.
Скульптура была хрупкой, но трон, казалось, вырастал в бесконечность, потому что
сирены и купидоны перетекали одни в
других, как гусеницы на виноградной лозе, в высоком молчании этих чертогов
становился почти что внятен их ночной,
таинственный, вегетативный рост. Келли сел на трон, а я опустился в неудобное,
но чрезвычайно ценное кресло, нас разделял
маленький китайский столик, инкрустированный слоновой костью, и, поскольку в
помещении было мало света, только
отблески очага и тусклая лампа, я почти ничего не видел, пространство вокруг нас
было подобно сводам огромной пещеры.
Я чувствовал себя разбитым, дважды разбитым и ощущал предельную усталость, нечто
между апатией и перенапряжением.
Казалось, войдя сюда, мы оставили позади все - и смерть Деборы, и вину, и его
страдание - если он действительно страдал, -
и мое тоже: я не знал, существую ли я на самом деле, то есть я не чувствовал
себя связанным с самим собой. Душа моя
вносила слишком много волнения в любую из возможностей. Я снова почувствовал
себя так же, как когда входил в
"Уолдорф", словно я очутился в преддверии ада, где предметы оживают и могут
общаться друг с другом, и с каждой новой
порцией алкоголя я все очевиднее попадал в их число. В помещении был такой дух,
словно здесь повелевал усопший фараон.
Аристократы, рабовладельцы, промышленники и папы римские домогались подобных
хором, пока взятки их молитв не
воплотились в здешнее золото. Точно так же, как магнит притягивает к себе
железные частицы, меня затягивало здесь в
некое поле, воздух, полный излишеств и долгого шепота в коридорах, эхо
пиршественных залов, где красное бургундское
лилось рекой, а диких кабанов пожирали целыми тушами, - такое же поле окружало
меня, когда я оставил труп Деборы на
полу и бросился вниз по лестнице, туда, где ждала Рута.
- Не возражаете, если я немного выпью?
- Пожалуйста, что угодно.
Я вышел из библиотеки и подошел к бару в соседней комнате, налил в высокий
бокал на несколько дюймов джину,
положил немного льда и сделал большой глоток. Джин прошел по моему телу, словно
очистительное пламя. Все же что-то
было не так, но я не мог сообразить, что именно: я чувствовал себя совершенно
безоружным. И тут вспомнил: зонтик Шаго!
Он оказался в первом же закоулке, куда я бросился искать его, его ручка вошла в
мою руку; схватив зонтик, я почувствовал
себя сильнее, точно уголовник, которому дали сигарету, стакан и нож.
Вооружившись, я вернулся в библиотеку. Он заметил,
что я держу в руке зонтик. Но я и не пытался прятать его, а, усевшись, положил
себе на колени.
- Теперь лучше? - спросил он.
Я кивнул.
Словно ощупывая женскую грудь, он обеими руками обхватил кубок и поглядел
во тьму. Я увидел, что в очаге еще горит
огонь. Келли встал, подбросил в камин новое полено и разворошил догорающее
фамильярным жестом, словно будя старого
упрямого пса.
- Бесс рассказала тебе о том, что у нас с ней был роман?
- Дала понять что-то в этом роде.
- Из-за Бесс я совершенно не занимался воспитанием Деборы.
- Дебора никогда не рассказывала мне об этом.
- Я никогда ни с кем не говорил о себе. Мне это отвратительно. Это
осквернение семени. Но мне захотелось поговорить с
тобой. Дебора, знаешь ли, вскользь упоминала о твоих верованиях. Меня восхитило
твое утверждение - ты действительно
сделал его с экрана? - будто Бог ведет войну с Дьяволом и может потерпеть в ней
поражение.
Опять я почувствовал страшное напряжение. Возникло желание встать,
попрощаться и уйти - вот просто так. Но само
помещение библиотеки непосильным грузом придавливало мою волю.
- Я не готов сейчас к такой беседе, - сказал я. Я и впрямь не был к ней
готов. Нынешней ночью мне было страшно
оскорбить Бога или Дьявола.
- Разумеется. - Но в голосе его слышалось сожаление, как будто он считал
самым подходящим занятием немного
поболтать на гребне несчастья. - Ладно, - вздохнул он, - это весьма причудливо,
но мне нравится дразнить иезуитов твоей
идеей. Я заставляю их согласиться, что по этой схеме Дьявол должен иметь равные
шансы на победу, а не то вся схема летит
к чертям. И, разумеется, прямым следствием этой гипотезы является тот факт, что
Церковь - агент Дьявола.
Он поглядел на меня, словно ожидая вопроса, и я из вежливости спросил:
- Я вас правильно понимаю?
- Поскольку Церковь отказывается допустить возможность победы Сатаны,
человек верит в Господне всемогущество. И
полагает, что Бог готов простить ему любую измену. Что, может быть, и неверно.
Легко ли Богу воевать, если его армии то
тут, то там переходят на сторону противника? Как знать? Ад, возможно, сегодня
ничем не хуже Лас-Вегаса или Версаля. - Он
рассмеялся. - Боже всемогущий и милосердный, как от этого бесятся иезуиты.
Должен сказать, что в данном случае они не
решаются на свои прославленные контратаки, ведь они ждут от меня пожертвований.
Правда, один из них набрался смелости
и сказал: "Освальд, если Церковь агент Дьявола, то чего ради вы жертвуете ей
такие крупные суммы?" И, разумеется, я не
удержался от того, чтобы ответить: "Потому что, как всем известно, я на стороне
Дьявола".
- Но вы и в самом деле так думаете?
- Время от времени. У меня хватает гордыни.
И тут мы оба замолчали.
- Вы ведь никогда не считали себя хорошим католиком? - спросил я.
- Да с какой стати? Я великий католик. Это куда интересней. Хотя и не
назовешь типичным случаем. Наш род Келли из
Северной Ирландии. А Освальды - пресвитерианцы. Пока дело не дошло до женитьбы
на матери Деборы, я не задумывался
над тем, что Париж стоит мессы. Но он ее, разумеется, стоит. - Келли переменил
вероисповедание и полез вверх по лестнице.
- Ну, а теперь я на самом верху, - сказал он. - Как только поймешь, где
находишься, не остается ничего другого, как
развешивать паутину. А я, пусть это и моя худшая сторона, паук. Протянул свои
нити от мусульман до "Нью-Йорк Таймс".
Попроси меня о чем-нибудь. Все в моих руках.
- И ЦРУ тоже?
- Есть ниточка, - ответил он, поднеся палец к губам и словно призывая к
осторожности.
- И друзья мистера Гануччи.
- Масса совместных узелочков, - ответил Келли.
От очага в спину веяло жаром. Келли посмотрел на меня.
- Ты когда-нибудь задумывался над тем, какие коварные здесь дуют ветры?
Горные ветры.
Я не ответил. Я думал о парапете. И было понятно, что он тоже о нем думает.
- Роджек, - сказал Келли, - я не настолько всемогущ, как тебе кажется. Я
всего лишь любитель. А настоящая власть у
профессионалов, хозяйничающих в официальных конторах. У политиканов.
Он произнес это как бы шутя, словно готов был посмеяться надо мной в то же
мгновенье, - правда, непонятно, в каком
именно случае: если бы я поверил ему или если бы не поверил.
- Хорошо устроился? - спросил он.
Я опустился в кресло.
- Обо мне рассказывают всякие истории, и немногие из них хороши, - сказал
он. - Но я тебя предупредил. Учти,
предупредил в полной мере, я переложу на тебя эту ношу. Мне кажется, каждому
нужно раньше или позже выложить свою
потаенную историю. Найти кого-нибудь и раскрыться перед ним. Но у меня никого не
было. А нынче ночью, когда ты
пришел, я понял это. Внезапно понял, что вот тебе я и откроюсь. - Он посмотрел
на меня. Из пены его благожелательности
проступила серая корка речного льда. - Если ты позволишь.
Я кивнул в знак согласия. И опять ощутил, как темно в помещении. Мы сидели
тут, словно два охотника в полуночных
джунглях. Но голос Келли все же звучал потрясающе.
- Тебе известно, что в молодости я был самым обыкновенным человеком. Юность
моя прошла в Миннесоте, я был
младшим ребенком в большой семье, батрачил на фермах, работал в лавке после
уроков и все такое. Дебора рассказывала
тебе об этом?
- Дебора нет, а другие рассказывали.
- Но им неизвестны детали. Мы были бедны, как церковные крысы. Но у моего
отца были амбиции. Ведь мы, Келли, в
конце концов, были не просто ирландцами, а северными ирландцами. У нас даже
имелся собственный герб. Красный, с
изображением малютки. Можешь представить себе щит, на котором нет ничего, кроме
голого младенца? Но так оно и было.
Мне удалось овладеть этим младенцем и вставить его в рот змию Мангаравиди, когда
я задумал объединить гербы. Леоноре
это пришлось по вкусу. Она попыталась организовать это через океан в комиссии по
гербам. Но к тому времени мы с
Леонорой уже воевали друг с дружкой долгие годы.
- Дебора мне ни о чем таком не рассказывала.
- Ну ладно. Не буду тебе этим докучать. Скажу просто, что после первой
мировой войны у меня был капитал в три тысячи
долларов - сбережения всего семейства. Мой отец хранил свои зелененькие в старой
коробке из-под сыра, запертой в бюро. Я
заполучил эти деньги, отправился в Филадельфию и рискнул всем капиталом сразу,
вложив его в армейские поставки. За год
превратил три тысячи долларов в сто тысяч, не стану объяснять как. Вернул
семейству пять тысяч, ибо они оказались
настолько великодушны, что не настучали на меня властям. Затем за два года на
рынке превратил девяносто пять тысяч
долларов в миллион. Пусти прахом неудачника вроде моего отца, и на свет явится
сумасшедший гений, подобный мне. Не
знаю, откуда взялись у меня такие способности, но мои операции были
блистательны, знаешь ли, я все время выигрывал. Это
меня даже пугало. Провинциального пресвитерианца, каким я все еще оставался.
Настроение у него переменилось. Ему нравился собственный рассказ. Его голос
менял интонацию и даже тембр, манера
говорить обволакивала, хотя оставалась безличной, как будто он был владельцем
некоего невероятного сокровища и
готовился предложить его вам.
- Ну ладно, а потом я познакомился с Леонорой. Дела привели меня в КанзасСити.
Торговля зерном, пакет акций
кинотеатра, совместное предприятие с одним парнем, который занимался
грузоперевозкой из штата в штат, и по-прежнему я
разбойничал на бирже, отшвыривая одни акции и грабастая другие. Дела столкнули
меня с отцом Леоноры. О, это был
настоящий джентльмен. Аристократ с Сицилии, получивший образование в Париже. А
теперь обосновавшийся в КанзасСити.
Несчастный ублюдок сидел без гроша, пока не женился на деньгах. Но хотя
его имя стояло на одном из самых
почетных мест в Готском альманахе, Кофлины отправили его в Канзас торговать
мясом, торговать среднезападным мясом на
английские деньги, - впрочем, об этом можно долго рассказывать, но мне как-то
страшно нырять сразу в самые глубины той
истории - слишком она паршивая. - Он бросил на меня быстрый и жесткий взгляд. -
Так вот, мы с синьором нашли общий
язык, а как
...Закладка в соц.сетях
